Человеческая натура

      Мирон, ясное дело, пороги больницы не обивает. Звонил два раза — Слава просто пялится на знакомые цифры (в контакты до сих пор не забил, чтобы по синей лавке не звонить и отношения не выяснять) — и из принципа трубку не брал; ну и че ты теперь делать будешь? Да и в принципе — толку поднимать эту трубку? Мирон скажет две штуки: «Славик, раз взял трубку, значит жив», «Славик, я всегда знал, что отбитый наглухо уебан, но чтоб до передоза…» Начнет эту свою оксимироновскую хуйню. Я всех умнее, всех богаче, всех красивей. Слава пялится на цифры и думает: да пошел ты нахуй, Мирончик. Иди в пизду, сколько можно-то. Добрый дядя, посмотрите на него, суперкурсы и всего лишь за отсосы, какие мы щедрые. Культуру с колен поднял, а Славика — поставил. Андеграунд сосет. Чего еще бы такого пошутить бы.       Но вообще-то не очень смешно. Потолок белый, цифры на экране черные, сообщения в зеленых окошках. Стены как резиновые, бесконечные, как будто не заканчиваются. Окно маленькое с чумазым подоконником, дверь с заедающей ручкой. А ты, Мирон, дальше за баттл-рэп борись, воин хуев. Помощничек.       Слава фыркает куда-то в подушку от своих мыслей. Срать Мирончика в своей голове легко, на публику — еще легче. А наедине сразу как-то хуево становится. И рифма не та, и панчи не те. Вот был бы он Ванечкой… Наедине с Мироном как в плохих книжках — сердце, желудок и бабочки. Возможно, моль, но это не обязательно. Федоров вот смотрит своими глазищами огромными и спокойными, как у змеи, и в жизни у него все спокойно, тишь да гладь. А про Славу правильно Андрюха говорил: он стоит как белка запыхавшаяся, и дышит. Прям к тебе бежал, Мирош. Опусти меня как только ты умеешь. Ломай полностью. Обоссы и избей. Но Федоров же не из этих. У них там — в «Империи», (фу) блять, — все вылизано, выстирано, лю-ю-юстры есть, хаты свои в центре куплены, собачки, кошечки и киски. Нет, именно у Мирона не киска (Машнов как ебнутый ржет в подушку), у него весь андеграунд сосет.       Говорит, блять: ты по моим стопам идешь, Сонечка. Но Сонечка вроде не идет нахуй.       Мирон не приходит, звонить тоже перестает. Пишет смски какие-то про «Слав, перезвони», но не больше. Никаких тебе «скучаю и переживаю, Славик». Очень сильно волнуется, наверное.       «Слав, перезвони» не девка. Он истерики закатывать не хочет и никакого желания не имеет выяснять отношения. Но то, что великий ОКСИМИРОН даже здесь откровенным быть не может, хитрит, чего-то добивается, сука, и пытается оставаться в видимости непричастным, его бесит как факт. Прям из себя выводит, аж зубы скрипят. Ну если тебе интересно, если тебе хочется — ну приедь, ты, блять, и в глаза посмотри, че ты начинаешь-то опять. Морозиться. Ладно кто-то, но Слава-то знает за всю хуйню. За большие спокойные глаза Мирона Яновича и сколько в них желания, когда Слава улыбается и в руках сигареты вертит. Прости, Янович, что раскрыл. Но я никому, честно. Только перестань дуру валять.       И Андрея рядом нет, так что Славочка снова бесполезный и никому ненужный олень. Только из-за накатывающего одиночества хочется поговорить с Федоровым. Мол, так и так, дядь, давай сегодня без википедий и дедди-кинка, просто расскажи, как день прошел. А от самого себя противно, про себя рассказывать не хочет. Он уже четыре дня не аллё в наркотики, так что по эмоциональным дырам его только так мотает. Тут и рефлексия, и депрессия, и самобичевание — собери свой стартерпак, Слав. С одной стороны: сука, ему почти тридцать, и че у него есть? С другой: игра-игра-игра, на хую ее повертим, пойдем не против системы, а поломаем ее к чертям собачьим (гав-гав, Дмитрий Николаевич Кузнецов). Ну да, Славочка у нас оборону держит, когда юзает все, что плохо лежит.       — Чего хотел? — Ну не то чтобы он очень соскучился по Федорову или хотелось его внимания — хотелось внимания в принципе и испытать эмоцию из другого спектра чувств. Типа, не пассивную агрессию, а какую-нибудь ироничную штуку, хоть немного шутливую. В больнице было тухло, одиноко и просто невозможно. А тут Мирон, какой-никакой. В любом случае вариант (и в пизду может идти: беспроигрышный).       — Что с тобой случилось?       Интересно: для проформы или?       Голос Мирона стандартный, но от плохого. В настроении «если я тебе звоню, ты должен брать трубку».       — Угадай. — Слава расплывается в вонючих простынях как желе.       — Передознулся? — Федоров то ли рычит, то ли просто грубо выдыхает.       — Подавился газировкой.       Мирон молча выслушивает Славочкино саркастичное дерьмо про эту всю жизнь ебучую. Слушает про больничный запах, еду противную, мусоров приходящих по поводу и без. Говорит, заебали проблемы, дядь, хочу просто спокойствия, но от положительного. Про одиночество тоже ноет. Чего от Мирона скрывать, смысл? Он и так все прекрасно знает. И пользоваться этим не будет — по крайней мере, пока у них вот эти вот отношения. Неописуемые. А по поводу скрывательства и зажимок — это мироновская тема. Окси-то такой хуйней не промышляет, он-то все может в лицо высказать.       — Давай заберу тебя? У меня поживешь.       Типа: пока в себя не придешь. Мы ж знаем, что со мной тебе легче.       — Давай.       Слава как конченый улыбается в потолок. Или уже не как.       У Мирона не хата – у него (ПРОИЗВЕДЕНИЕ ИСКУССТВА, АНТИХАЙП!) квартира. Большая, на несколько комнат, светло в серое, везде валяются бумажки и вещи — гуру хаоса, не иначе. Небось лежит целыми днями как Витя и в потолок плюется, но надо ведь поддерживать маску культового рэп-певца (Мирон, где отец-то?). Слава уже знает, куда здесь поспать и где поссать. В раковину ссать нельзя, мы ж питербуржцы — что вы, батенька, как так? — но вот сплевывать…       Родная квартирка в элитке. Барная стойка, белая шкура в ногах, огромный телек, который вай-фай ловит, из самых навороченных. В таких хатах — простите, квартирах, — только клипы про хорошую жизнь снимать и давать Дудю интервью. У Славика-то все иначе. У него ловушки для тараканов по углам разбросаны. А тут, по статусу, должны бабские стринги валяться. Но не валяются даже Славины семейники, потому что Слава не долбоеб и трусы на память оставлять не собирается. Он их, вообще-то, за свои кровные покупает.       Мирон его обхаживает как девка и разговоры тупые ведет. Мол, что можно есть, что нельзя, с мусорами разберемся, не переживай, че ты юзал-то, Слав. А Слава молча смотрит и улыбается. Внутри приятно тянет от того, что весь из себя Окси за дверями тает, и остается только Мирон. И глаза не змеиные, а как у собаки. И хуй с ним, что не на долго. Но все-таки.       — Слав, не думаешь, что пора завязывать?       И у Славочки снова сгорает жопа. Он хмурится и поднимается с дивана, одергивая толстовку.       Федоров никогда не поменяется. Есть у него сраные черты, которые не то что дёготь, а самое настоящее говно в меде. В чужом глазу конечно бревнище. Славочка хочет сказать: «ДЯДЬ, у тебя барыга на быстром наборе, если кокс закончится. Ты вообще, БЛЯТЬ, нормальный?» Но Славочке тридцатник почти, он за тридцать лет не только сосать звездам рурепа научился. И Федоров не из тех, кто быстро слушает.       — С тобой только отдыхать, Окси. Есть че?       Мирон под коксом бесявый пиздец. Вечно трет за такую лютую хуйню, что даже Федя позавидует, и бабы Федины тоже. В основном, ясное дело, за реп и менталитет, храни королеву и все про это, а потом стандартно стояк ловит и на Славу жадно-жадно смотрит.       — Слав, я соскучился.       ЯСНОЕ ДЕЛО. Дядь, мы три месяца не разговаривали.       Слава смотрит на дорожки и думает: надо. Но организму не надо, ему эти дорожки — железные рельсы в деревянный коробок. У него тут, между прочим, стенания, а Мирон с этими своими скучаниями доебался.       Да не злой Слава. Он нормальный. Просто Мирон в принципе тип невыносимый. А в «неопределенных отношениях» у него вообще биполярка распускается как фиалка на подоконнике и цветет себе. Слава по началу правда старался: и так, Мироша, и эдак. Ниче такого, что ты свалил за бугор на два месяца и словом не обмолвился, ты ж занятой. Да ниче, Мирон, что ты в мою сторону слова хорошего сказал раз-два и обчелся. Ниче, Мирон, порядок. Не слушай альбом новый, тебе все равно не понравится. Не, я не переживаю. А потом как в песенках про карму: только Слава хуй положил на Мирона и начал к нему относиться непосредственно наплевательски, так Мирон сразу проснулся. На, Слав, шоколад горячий. И кружевные платья, дорогой. Держи «спокойной ночи» и «доброе утро». Я тебя л… Ну да, все еще не идеальный мужчина.       Мирон тянется к его шее и вылизывает ее. Трется о Славочку как собака в период течки и весь из себя такой «не против, только за». Слава его по голове колючей гладит и думает, что, в принципе, нормально. Пойдет.       Трахается Мирон самозабвенно. Водит Славиным хуем себе по губам и натягивает щеки. Ебет тоже просто волшебно: прыгает, как зайчик, блять, такая сучка мокрая, что любой мужик позавидует. Катается на Славе, как на лошадке, а Славе похуй, ему ни туда, ни сюда. Да, любит его Мирон, любовью этой своей больной и поехавшей любит, и что? Че с этого-то? Только нервишки шалят. И ебаться не хочется. Хуй стоит рефлекторно (рефлективно), реагирует на сексуальную евреечку – не больше. Да, Федоров красивый. А внутри все равно хуйня и ощущение подставы.       Мирону потом подружки звонят, зовут в бар разговоры разговаривать и контракты подписывать. Мирон отмазывается вяло, потому что Оксаночка искренне и всей душой любит ебаться. Говорит что-то про фрешблад, а Слава в кулак фыркает и к стене отворачивается. Вот бы сейчас поставиться чем-нибудь. И отсюда подальше, но так, чтобы сердце не болело.