Человеческая натура

      Федя, на удивление, трезвый. Ни юзаный. Ни под синькой. Стоит весь из себя два на два, борода второй подбородок прячет, и очки с глаз тянет, потому что нахуй перед Витей-то понтоваться. Витя его и так с ног до головы знает. С колен его поднимал (лучше б опускал, правда), сам эти цепочки вешал, сам очки посоветовал, мол, так постилевей выглядеть будешь, пиздюк. Так что охуевший букерский гонор кажется еще больше не к месту.       — Вить, это ж все хуйня, да? Ты ж меня знаешь…       Федя заебал неимоверно. Со своими пьяными выебонами и трезвыми извинениями. Прости, Вить, что считаю тебя хуйней, когда бухой. Вить, ну ты ж меня знаешь. Не от лукавого.       Витю бесит, как Федя реагирует на их ситуацию. Потому что Витя не в возрасте шалить и нервы себе трепать. Зато, как весело, — Федя выполняет эту задачу за двоих.       Витя его пиздить не хочет. Он целый день проспал после ночных напряженных игрищ с Катюшей, и к Фединому приходу лежал во всей красе: опухший, заебанный и с болящей головой. Катюша его объездила, укатала. Он, наверное, килограмма два бы скинул, если б был хоть в половину такой же активный, как она. А Катюша худенькая, маленькая и вся в татуировках — такую б порнуху в топы выводить, а не за закрытыми окнами собакам показывать. Собаки на Катюшу скулили и скалились, Федя им, видите ли, нравился больше. Зато у Катюши не было хуя и рот ей пьяной было занять намного легче. Катюша его не ругала за то, что он ее в жены не зовет, потому что самой было не до этого. Федя, конечно, тоже на обручалку не набивался. Тут было другое.       — Федь, если тебя что-то не устраивает, — Витя впервые говорит эти слова таким тоном. Серьезным и «разукрасить бы тебя сейчас как елку»: — Я тебя не держу. Никто не держит. Меня доебало твое детство в жопе, блять. Подросток великовозрастный. Хуево в Ренессансе — пиздуй отсюда. Контракт разорвать — дело одного движения руки. Допизжусь, чтоб с тебя половину денег сняли. Найдешь лям, и живи себе — в хуй не дуй и не кашляй. Твои истерики тут никому не нужны. Лучший друг подруг, блять.       Витя уже не злится, он уставший и по ощущениям ему пятьдесят. Федька всегда не вовремя. У него недели запойные — конечно, надо же везде успеть, со всеми выпить, в Питере нельзя выбиваться из темпа вальса. Раз — на Невском глушишь вино из пачки, хотя денег хватает и на нормальную бутылку, но так как-то посолиднее. Два — в семнашке (никакого, блять, уважения к Родине, Федь, почему не в Экшен Клаб?) лезешь под юбку провинциальной пизды, которая ради фотки в инсте туда приперлась. Три — стоишь перед Витей и говоришь, что Витя ж все знает, прости пожалуйста.       — Да не в Ренессансе дело… — Федя кладет ладонь себе на шею и сжимает пальцами до тех пор, пока кожа не белеет.       — Я знаю.       Витя знает все, ма-а-ама-мама. Он старый, умудренный жизнью, мужик. И на все Федины «ты же сам все понимаешь» находит «ты меня сам отшил, а я просто человек, которому нужно куда-то девать все невысказанные слова и злость». Да, Феденька — человек. Хуевый, правда, но куда тут денешься. Федя в него давно по уши, как мальчишка. Даже тут эта гребаная инфантильность. Эх, сейчас бы детей ебать, конечно. Витя представить себе эту картину серебряного века не может: Федька то сосаться лезет, то предлагает мультики под конфетками смотреть. Такой себе харизматичный ублюдок — бабам до двадцати трех такие нравятся. Но Витя не баба и ему за тридцатку. Он такое уже пережил и мультиков насмотрелся, конфеток наелся на целую зависимость, большую такую, как торт, и совсем невкусную. Тут работа, счета за коммуналку, дай бог куплет раз в два месяца, подрочить и спать ложиться. Куда тут Федю вставлять? Федя ему тогда сказал: «Ну эту дуру ты же куда-то вставляешь». Ваня бы посмеялся. Куда-то вставляет. И че.       Несмотря на всю хуйню. Вот бы хоть раз поговорить по-взрослому. Без «хочу» и с «надо». Витя от разговоров бегает, Федя — им не научен. У Феди все разговоры на уровне члена и сердечка разбитого, такой несчастный, подружка дай советик. А Витя просто не из этих. Он сам знает. Какие ему чужие проблемы? Он от своих бегает столько лет, что уже не знает, как остановиться. Даже если бы очень хотелось.       Игнатьев снова натягивает темные очки и прячется. С ним Витюша не такой уж и понимающий, да? Ебло хитрое. Слава богу не пиздит.       У Гевиксмана (что, блять, за фамилия-то) огромный удобный диван. Мягкий, темно-синий и в плюшевой обивке. На нем — только обниматься и трахаться — спутанные простыни, примятые подушки, одеяло рядом валяется. Федя не специально замечает упаковки от гондонов (это не про мерч лысого жида).       — Что ты мне предлагаешь сделать? Внатуре уйти? — Федя в непривычной манере злится, в привычной— меняется в эмоциях за секунду. — Скучать не будешь, дядь?       — А ты мне?       Потому что: "по мне" мы проходили и плаваем-знаем.       У Вити морда долбанной грустной собаки. Задушить хочется. Сука, как щенка утопить в ведре, чтоб глаза не видели. Я не виноват, Федь, ты сам на это подписался. Сам пришел в Антихайп, сам девок променял на… на собаку ебаную. Сидит такой большой и грузный, пассивно-злой, а глаза такие, будто на ручки просится. Федь, погладь, Федь, покорми, Федь, съебись из Антихайпа. Федь, давай сделаем вид, что ничего не происходит. Для Вити нет проблемы никакой, сука, это у Феди опять трабблы подростковые, такие типа — просто повыебываться, внимание привлечь, он в них по уши сидит и глазами хлопает. И глаза не как у псины брошенной — у него глаза злющие и голодные по-настоящему. В Фединой внешности ни капли от шавки, это внутри он маленькая девочка-тинейджер, которая по лицу сопли вместе с черной подводкой размазывает, и что, нахуй, с того? Ну вот такой он, дядь. И все равно твой, как бы ни был не нужен. Самые настоящие байки с «Домашнего».       — Вить, ну хоть немного помоги, а. Хоть советом. Я стараюсь… — Федя прижимает ладони к глазам до боли. — Я правда стараюсь. Все делаю, чтоб нормально быть. — Он всхлипывает — как плачет. Витя думает: не удивительно. — Девки мои тебе не нравятся. За бухло как папик ругаешь. Но по-другому я не могу, не получается.       Витя видит, как Феденьке хуево. Как у того сердце внутри сжимается до размера кулака Джарахова. Он, такой длинный и большой, два на два, лежит на его диване и пытается проглотить всякую хуйню, которая не пришей к пизде рукав тут никому. И что-то ничего. Только за то, что он его бабами пытается заменить, неприятно. Своими кисками и заиньками.       Федьке хуево от "этого самого" больше Вити — это ясно. Витя откреститься от него может — что и делает — сбежать, спрятаться в другой квартире и адрес не дать. А куда Феде прятаться? Он мальчишка, да, весь такой еще зеленый, о золотой ламбе мечтает, и телках (простите — заиньках), об особняке с бассейном в ЭлЭй. Грилзы себе купил — ну ты ебнутый что ли? Мечтатель хуев, лежит тут и от боли душевной скалится — где же грилзы, Феденька, где брюлики в перстнях? Пальцы без колец, на шее ни одной цепочки — обычный парень. Не со времен Витиной молодости — когда это вообще было? — но такой себе среднестатистический. Без мишуры какой-то одиноко-пустой. Без мишуры начинает горбиться, жевать слова, смотрит прямо — и все равно в никуда. Витя это правда знает. Феде пальчик в рот не клади — он покусает, обсосет, но не отгрызет. Такая себе собака из него, если честно. Ребенок, блять. Чихуахуа, которая скалится и трясется, когда пытается Витины советы кушать и вроде как разлю… Ну да, вот это самое.       Федя убирает руки и смотрит отчаянно. Глаза в глаза не так уж и похуй, резко не по себе становится. Витя старается абстрагироваться как обычно, уйти от этой хуйни, глаза закрыть, открыть — и чтоб Букер бухой ему за версус загонял и шалав своих. В цепях и перстнях, в шубе какой-нибудь дорогущей, голосом низким. А тот лежит и смотрит на него с кривыми губами.       Красивый, сука.       Ну да, вот это самое.       Витя наклоняется и целует в губы с закрытыми глазами. Вроде как, если не смотреть, то не так уж и стремно. Как с девкой. Только сильно бородатой и Федечкой.