Распадаясь на атомы

Знакомые цифры въелись в него намертво, они выбиты под коркой, на костях, выжжены под веками. Пальцы замирают над экраном, и он пялится, пялится, пялится на телефон, бездумно и отрешенно, наблюдая за собой будто со стороны – напоминая себе того, другого себя, в хлам упившегося и неадекватного, больного огненными волосами и теплыми глазами, бредившего веснушками, лихорадившего по солнечным улыбкам и хриплым стонам. Тогда, годы назад, все закончилось тем, что кнопку вызова он так и не нажал – разъебал телефон о ближайшую стену. Была одна проблема – разбить себе голову так же он был не способен. Как бы сильно этого ни желал. Возможно, Шань успел сменить номер – сам Тянь давно сменил, но пальцы действуют быстрее, чем он успевает думать. Еще секунда – и цифры уже не под веками, цифры уже перед глазами, и он пялится-пялится-пялится теперь на них, а палец зависает над кнопкой вызова, и он сам зависает на мысли – какого хера ты вообще творишь? Они разошлись не так давно, может, несколько часов назад – бесконечно долгих часов, – машина Шаня скрылась за горизонтом, следом за горизонтом скрылось солнце, и неважно, что к тому моменту уже наступила ночь. И Тянь отпустил его сам – не то чтобы Шаню нужно было его сраное разрешение, но все-таки. Отпустил. Не пытался цепляться, удерживать, не сделал ничего; просто отошел, кивнув, кажется, даже улыбнулся – ну или оскалился, ощетинился, не так уж и важно. Главное – отступил. И в этом поступке Тянь не особенно узнает себя. Но потом он вспоминает тихий надрыв, надломленность в теплом взгляде, гулко бьющееся в нем прекрати, которое рикошетом отдавалось в собственное помутившееся сознание – и просто знает, что по-другому нельзя было, нельзя. По-другому попросту не вышло бы. Это на уровне далеких, привитых годы назад инстинктов – когда свое собственное, нужное, свое хочу и надо отступает на второй, десятый план, упиздовывает куда-то в закат, если соприкасается с потребностью спасти того, кто стоит напротив. Даже если спасать нужно от самого себя. У Тяня такое было только к одному человеку. И он успел забыть, что вообще было. И это смешно, на самом деле, пиздец весело, блядь – довел до этой точки, до грани, почти столкнул обоих в пропасть, а потом как охуенный герой, рыцарь гребаный совершил подвиг. Не столкнул. Аплодисменты, мать вашу, занавес. Хэ Тянь, вперед, на финальный поклон – заслужил всеобщий восторг, сука! Глубоко вдохнув-выдохнув, Тянь заставляет себя ослабить хватку на телефоне – еще немного, и к херам трещинами пойдет. Но теперь он думает – не может не думать – куда именно Шань уехал от него. Теперь он жалеет – не может не жалеть, – что отпустил. И даже если знает – поступить иначе было невозможно, оказывается не в состоянии заставить сраные мысли умолкнуть. У него перед глазами – Шань, мягко улыбающийся этой суке, обнимающий ее, целующий ее, лежащий в одной с ней постели. В чужой постели. Не с Тянем. Больше никогда – с ним, но и не один. С кем-то другим. Строящий свою новую жизнь, пишущий ее со своего сраного чистого листа не с ним. Тянь закрывает глаза, откидывает голову на диванные подушки, скрипит зубами. Он вообще всегда был отвратителен в этом – в умении себя контролировать, заводился с пол-оборота, был готов накостылять каждому столбу, оказавшему с Шанем в опасной близости, чем самого Шаня приводил в лютое бешенство. Гребаная ревность. И никогда не понимал, откуда эта ревность бралась – в то, что Шань не предаст, он не просто верил. Он это знал. И все равно скрипел зубами. Теперь приходит осознание – просто всегда боялся, что Шань встретит кого-то лучше, чем он, лучше, чем мудак, трепавший ему нервы. Не изменит, нет, просто однажды распрощается, пошлет, уйдет, и Тянь останется в темноте один-один-один. А что-то в подсознании твердило ему сипло, на одной ноте – просто уйди первым, первым, первым. Пока в конце концов не победило. Теперь же, вот оно. Шань – нашел. Тянь – один. Он воскрешает в своей голове знакомый образ, воскрешает каждый изгиб тела, каждую веснушку, каждую родинку – все, что знает, помнит, все, что изучил так хорошо, как только это было возможно, что выжжено под веками гораздо лучше телефонного номера. Собирает образ по кусочкам, облизывается на него мысленно, скользит внутренним взглядом вверх до сильной, мускулистой шеи, задерживается на ней, и… И вдруг накатывает страх. Тянь открывает глаза, резко вскидывается – палец уже жмет на кнопку вызова. Гудок. Второй. Хриплое, кажется, заспанное: – Да? Тянь все-таки бросает взгляд на часы – три ночи. Ну конечно же. Выпаливает на одном дыхании: – Мне это приснилось? Тишина зависает в воздухе на вечность-другую, и Тянь ждет, что она оборвется с громовым «пошел нахуй» – и он сам оборвется с ней. Но ожидания предсказуемо не оправдываются – с этим Шанем никакие ожидания больше не оправдываются, так же, как когда-то, в их пятнадцать, сам того не желая он ошарашивал, выбивал из колеи снова, и снова, и снова. В этом есть что-то невероятно привлекательное, манящее – узнавать его заново, раскрывать для себя слой за слоем; так же, как было восхитительно знать его от макушки до пят, наведаться в каждый самый темный коридор души и лично пожать руку каждому демону. Хотя сейчас Тянь думает, что был, как всегда, не в меру эгоцентричен и самоуверен – он никогда не знал Шаня тотально и абсолютно, та самая стена никуда не исчезала. Всегда оставалось что-то скрытое, затемненное, и теперь, после всего, приходит понимание, как же прав Шань был, оставляя что-то только для себя. В трубке слышится длинный, тяжелый вдох – раз-два-три, – короткий выдох – раз, – который заканчивается тихим и усталым: – Приснилось что? Сам Тянь тоже выдыхает – волной накрывающее облегчение заставляет осознать, как напряжен он был, пока ждал ответа. – Родинка у тебя на шее, чуть ниже правого уха, – почему-то Тянь тоже говорит на полтона тише обычного; где-то в солнечном сплетении неприятно колется ощущение, что лишний звук, немного громче, немного нервнее, немного надрывнее – и схлопнется, исчезнет что-то важное, что-то, за что удалось ухватиться. – Мне не приснилось, что она там не одна? Что, если находиться к тебе достаточно близко, так, чтобы можно было рассмотреть то, чего не видно издалека – становится заметна другая, меньше, тоньше, аккуратный след перьевой ручки, оставленный там навечно? С каждым сказанным словом голос становится тише, тише и тише, пока не приглушается до шепота, до ощущения чего-то полуреального, эфемерного. Тянь не особенно понимает, что за дерьмо он несет, но это дерьмо кажется невероятно важным, та родинка, о которой он вспомнил, в истинности которой теперь не уверен, кажется невероятно важной. Шань, который спустя долгие-долгие-долгие – ужасающе быстрые – секунды молчания отзывается изможденным рыком, кажется, тоже не понимает, что это за дерьмо. И важным его не считает. – Ты там ебнулся совсем? Наверное – думает Тянь. И тут же его ошеломляет, придавливает к земле осознанием – Шань не бросил трубку, услышав вопрос. Вместо того чтобы послать и сбросить вызов, Шань спросил – что приснилось. Шань знает, всегда знал о его кошмарах. Шань… беспокоится? Хотел убедиться, что все в порядке? Дыхание перехватывает, и далекий, призрачный отголосок улыбки наползает на лицо, а в солнечном сплетении начинает пузыриться что-то, смутно похожее на счастье – Тянь не уверен, он совсем забыл, как счастье должно ощущаться. Он закусывает щеку изнутри, борясь с желанием сказать что-то глупое, неоправданно самоуверенное, такое, из-за чего Шань точно сбросит вызов. Вместо этого Тянь возвращается мысленно к вопросу, ради которого звонил, и шепчет хрипло: – Я называл ее Сириус. Двойная звезда. Тишина. Тишина-тишина-тишина. Тянь совершенно теряется во времени – наверное, Шань молчит не дольше нескольких секунд, а кажется, время тянется одну маленькую бесконечность. И он абсолютно не против, он наслаждается дыханием Шаня по ту сторону трубки, впитывает каждый его вдох, сам дышит в унисон с ним. Этого вдруг оказывается достаточно, чтобы то, светлое и теплое, пузырящееся в солнечном сплетении, не ослабевало. – Какая вхера разница, приснилось тебе или нет? – все так же устало выдыхает Шань с нотками растущего раздражения, и Тянь ловит себя на том, что не понимает, на кого из них двоих это раздражение направлено. Шань будто сам не понимает, какого черта до сих пор не бросил трубку – Тянь отчаянно хватается за это и пользуется возможностью. Хватается за присутствие по-ту-сторону, а кажется – совсем рядом, протяни руку, ухватись. Главное – не думать, не думать, не думать, не концентрироваться на том, что это не так. – Иногда кажется, что мне приснилось все, – так же тихо говорит Тянь; на грани слышимости, на грани – все то, о чем думалось, о чем боялось годами, что игнорировал и пытался оставлять где-то за пределами, но сейчас слова просто льются из него сами собой. – Каждая минута, каждое… – сбивчиво и торопливо, успеть-успеть-успеть. – Что я просто сошел с ума. Подсознание выстроило счастливый мир, которого не было – а потом я проснулся. И… и все разрушилось. Карточные дома сдул ветер, мыльные пузыри истончились и лопнули. И ничего на самом деле не было. Секунда-другая – вечность-третья. Недоверчивый вопрос. – Ты обкурился чем-то? Короткий, оборванный на полувдохе смешок вырывается из гортани – Тянь думает, что это действительно почти смешно. Думает – лучше бы обкурился. Было бы оправдание. – Хах, нет. – Тогда какого хуя ты несешь? – в этот раз паузы нет. – Не знаю, – честно говорит Тянь. – Я… не знаю. Мне просто… – переступить через себя; еще немного честности, – страшно. – Страшно? – эхом отзывается Шань. Тянь чувствует себя так, будто его затянуло в воронку зверствующей бури: сейчас он находится в самом ее эпицентре, там, где тишина и покой, но стоит сделать всего шаг вперед – и сшибет с ног. Если остаться стоять на месте – тоже в какой-то момент сшибет; всегда приятно знать, что жизнь предоставляет такой охрененный выбор. Всегда приятно знать, что он сам себя загнал в эту безысходность и поставил перед таким выбором. – Страшно, – несмелый шаг вперед. – Когда думаю, что это мог быть сон. Что лучшее… – и Тянь вдруг резко осознает, что это не совсем правильное слово; как можно назвать проведенное с Шанем время лучшим, если кроме Шаня ничего светлого в его сраной жизни, в общем-то, и не было? Если ничего светлее Шаня в принципе быть не может? Тянь исправляется: – Единственное хорошее, случавшееся в моей жизни – сон. Тяню кажется, он начинает различать оттенки их тишины. Сейчас – куда легче и уютнее, чем в те несколько давящих дней, которые он провел в автомастерской. Возможно, все дело в том, что теперь он знает – ответ будет, нужно только подождать. И хотя Тянь никогда не был хорош в ожидании, сейчас оно совершенно не тяготит, сейчас оно того стоит, Шань вообще стоит всего. – А может, тебе так просто проще? Удар. Тяня сшибает с ног и закручивает в воронке личной бури, а он, дезориентированный, сам пока что не понимает, откуда этот удар пришел. – Что ты… – пытается он задать вопрос, но Шань перебивает его все еще тихо, все еще на грани – но неожиданно резким, колющим тоном. – Думать, что это был сон, который у тебя отобрал тот момент, когда ты проснулся. Вместо того чтобы признавать – это было реальностью, и ты сам все разрушил. Проще. Шумно сглотнув, Тянь поворачивает голову в сторону, к картине, которая висит теперь на стене; шипы знакомо ломают ребра, прошибают грудину навылет, оставляя задыхаться и харкать кровью, и умирать, умирать, умирать. Добивать себя добровольно – есть что-то неуловимо прекрасное в этом акте мазохизма. – Жестоко, – прикрывая глаза, выдыхает Тянь с коротким приступом сиплого смеха. – Так я и не нанимался тебе сопли подтирать. Буря затихает; Тянь остается валяться на земле искореженным, изломанным и нахрен не нужным никому манекеном. Избитый, полный царапин и трещин пластик, за оболочкой которого – сплошная пустота. Так легко представить себе, как Шань по ту сторону закатывает глаза, как медленно, немного заторможено трет пальцами переносицу, пытаясь прогнать сонливость. Может, Тяню нравится мысль о том, чтобы заново понять-исследовать-разгадать Шаня, но еще ему нравится замечать давно знакомое, ловить себя на таких догадках, таких моментах, когда, даже не видя его, точно знает, что он делает. Пустота Тяня заполняется этим осознанием, заполняется мысленными проекциями, заполняется не-пустотой Шаня. Тянь не понимает, почему Шань все еще не сбросил вызов – Шань, кажется, не понимает тоже. – Так мне не приснилось? – решается на вопрос Тянь, отчаянно хватаясь за дыхание у своего уха. – Это было? Тишина. Тишина. Тишина. – Что было? – на коротком выдохе. – Мы были? Какой ответ на этот вопрос ожидает услышать, Тянь не знает; он помнит все, что Шань говорил несколько часов назад, слова набатом гремят в его голове, на повторе; заевшая пленка. Тянь помнит все, что сказал сам – и ему тошно, его наизнанку выворачивает от каждого лживого слова. Не было никаких «мы». Но что, если их действительно не было? Что, если это был сон, мираж? Что тогда делать дальше, если до сих пор он только этим существовал? Ему просто нужно услышать это – были, услышать, и вновь обрести почву под ногами. Чтобы опять не потеряться во времени, в этот раз Тянь отсчитывает секунды их тишины. Раз. Два. Три. Че- – Я… я не знаю, – Шань говорит это неожиданно растерянно, неуверенно, за все эти дни Тянь не помнит ни одного раза, когда бы слышал у него такие интонации; за все их годы он помнит не так уж много раз. Это звучит совсем не так, как несколько часов назад, когда они смотрели друг другу в глаза – и в глазах друг друга умирали. Это звучит так, будто Шань действительно не знает, и не уверен, что хочет знать. В глотке пересыхает. – Почему? – все, на что хватает дыхания. Шань молчит. Молчит-молчит-молчит. Только дышит тяжелее, более рвано, чем все время до этого. Если бы были «мы», ты сбежал бы от этого «мы» так просто? – Потому что я ушел? – вцепившись в обивку дивана и крепко зажмурившись, почти зло шипит Тянь. – Думаешь, если я ушел, это ничего для меня не значило? Тишина. Да так и не произнесено вслух, но Тяню оно кажется громче раската грома. Злость отпускает, стекает с него так же резко, как накатила – конечно же, Шань так думает. Конечно же. Часть Тяня пыталась надеяться, что те слова были следствием злости, обиды, боли, что на самом деле Шань… но что еще он может думать? Под веками начинает жечь, и Тянь открывает глаза, тут же утыкаясь взглядом в стерильно, удушающе белый потолок; он медленно поднимается, заторможено шаркает стопами по половицам. Когда комната погружается в темноту – опять валится на диван. Пауза затягивается. Никто из них так и не сбрасывает вызов. В темноте все кажется еще эфемернее, нереальнее; в темноте их прошлое еще сильнее кажется просто сладким сном. – Я был счастлив? – вопрос вырывается из Тяня против воли, ему просто нужно услышать это. Он не уточняет, когда именно счастлив, это ненужно – оба прекрасно понимают, о чем речь. – Откуда мне, нахрен, знать, – Шань по ту сторону невесело фыркает. Неправильный вопрос, – думает Тянь. У него, как всегда, я. Но надо… – А ты… ты был? – Это неважно, – в этот раз Шань звучит отрешенно, равнодушно. Будто действительно думает – неважно. Глотку раздирает в мясо. – Важно. Если ты был – то и я тоже был. – Блядь… – сердце замирает, обрывается; это «блядь» звучит так, будто вековой запас терпения Шаня наконец иссяк и Тянь ждет, что вот сейчас, сейчас вызов оборвется… – …чего ты хочешь от меня? Выдыхает. – Хочу знать, был ли ты счастлив со мной, – и опять Тяня ошарашивает собственной честностью; он не помнит, когда и с кем в последний раз был настолько откровенен – когда в последний раз был настолько откровенен с собой. Мысленно чертыхается – почему, какого гребаного хуя он не мог вести себя так несколько часов назад, когда вместо того, чтобы чинить и возвращать он ломал, ломал, ломал? Не то чтобы для Шаня когда-либо имело значение что-то настолько недолговечное, непрочное и стремительное, как слова – но он не железо, не сталь, даже ему словами можно под ребра и навылет. И Тянь всегда был в этом хорош. Тянь годами оттачивал это умение. Блядь. Возможно, так проще, проще, когда видом равнодушия Шаня не вышибает почву из-под ног, когда видом боли Шаня не вышибает воздух из легких, не вышибает сердце, не вышибает просто тем, что вот он, стоит напротив – и на расстоянии в световые годы. Проще, когда лицо Шаня только в его голове, когда это во власти Тяня – обдумать каждую его реакцию, каждую эмоцию, а потом внушить себе, что в реальности тоже было бы так. На один грамм честности – тонна самообмана. Вот здесь Тянь уже узнает себя. Вот это уже в его духе. Блядь. Блядь. Блядь. Тянь так устал. Устал от самого себя. – Зачем? – тем временем спрашивает Шань, и есть что-то в его ровном, спокойном голосе, что-то, выдающее легкое омерзение. – Твоя ублюдская рожа хочет получить лишний повод почесать свое самолюбие? Сиплый смешок опять вырывается из гортани, и Тянь заглушает его, в очередной раз прикусывая щеку. Звучит до того похоже на правду, что правдой никогда не могло быть – не с Шанем. Вот только откуда ему это знать? Если и знал когда-то – любое знание стерлось в пыль, когда Тянь в последний раз переступил порог их квартиры. И он понимает, пытаться сейчас убеждать, оправдываться – это почти все равно, что расписаться в истинности этих слов. Громче всех кричат те, кто сильнее всего жаждет отстоять свою ложь. – Может быть, – вместо этого просто говорит он. По ту сторону слышится тяжелый, шумный выдох – Тянь вжимается затылком в подушку. Опять подстраивается под чужой ритм дыхания, хотя даже не уверен, действительно ли слышит его, или просто очередной вывих психики – но это немного успокаивает, возвращает толику равновесия, когда начинает казаться, что он опять, в очередной сраный раз, все испортил. Тишина напряженная – натянутая тетива. – Да. Да, был, – вдруг говорит Шань обрывистым, ломким шепотом; тетива отпущена; стрела вонзается прицельно и правильно. – Это все? – вопрос резкий, стальной – сочится желанием закончить этот разговор и пойти дальше. Тянь начинает говорить торопливо и путано, хаос в его голове сам выдергивает нужные слова и протягивает их ему – на, пользуйся, не проеби все опять. И он проебет, конечно, он хорош в этом, он в этом охуенен, у Тяня сраный талант проебывать и наебывать – себя в первую очередь. Но сейчас просто хочется сказать это. Все, что в нем было – когда-то. Все, что в нем было – всегда. Он был счастлив. Я тоже – был. Но меня давно нет. – Иногда мне казалось, что ты нереален, – хрипит Тянь, зарываясь пальцами в волосы и оттягивая их немного назад, возвращая себе реальность ощущений легкой болью. – Тогда, когда… были мы. Что ты – сон. Потому что… ты просто не мог существовать. Ты был слишком… ты. И сейчас. Сейчас тоже кажется. Сейчас кажется еще сильнее. Сон, фантазия… я бы даже грешил на шизофрению, если бы не знал, что мое подсознание просто не может породить что-то настолько прекрасное. Выдохнуть. Выдохнуть. Выдохнуть. Вдохнуть. Иногда, в те минуты, когда ощущение нереальности накатывало особенно сильно, он даже прикасался к Шаню просто, чтобы убедиться – не показалось, не почудилось. Здесь, рядом. Живой, настоящий. Его. А теперь даже прикоснуться возможности нет. Остается только звонить посреди ночи и спрашивать, не приснилось ли; практически умолять об ответе. – Ты говоришь обо мне так… – Шань вдруг начинает звучать неожиданно зло, впервые за этот разговор. – Так, будто я… – Идеал? – с готовностью продолжает за него Тянь. – Совершенство? Лучшее, что случалось с этим миром? – Одного не понимаю, – Шань немного повышает голос, и их разговор на полутонах, полуреальности становится оглушительно настоящим. – Это все твое гнилое чувство юмора, которое окончательно накрылось. Или на полном серьезе и окончательно накрылась у тебя голова? – Даже если я и рехнулся, – здесь Тянь даже отрицать толком ничего не может, но все-таки, все-таки, – то не когда говорю о тебе. Потому что – нет. Просто – нет. Не сейчас. Не когда он чувствует себя так… так. Правильно, наверное. Не когда он впервые озвучивает о Шане то, что годами зудело под кожей. Но сам Шань, кажется, от этих слов злиться начинает только сильнее. – Я, блядь, не какое-то идеальное сраное божество, которому нужно поклоняться, – гневно выплевывает он, и голос, с каждым словом становившийся все громче, вдруг резко обрывается; следующее слово выдыхается на знакомых полутонах, возвращая ощущение эфемерности. – Когда… – пауза. – Когда ты упал на колени… – сбивчиво, топорно – Тянь поднимает руку, накрывает глаза предплечьем, опять погружаясь во все события сегодняшнего дня. – Ты так смотрел… я не знаю, что ты творишь с собой, но прекрати. Знакомое прекрати речитативом стучит в висках. Очередным осознанием опять ошарашивает и заземляет, дарит твердую почву под ногами; почти успевшее растаять тепло начинает заново клубиться в груди. Стоя там, на коленях, Тянь тоже это знал – но тогда они оба были слишком на грани, чтобы осознать это, чтобы было место чему-то настолько далекому для него, как счастье. – Беспокоишься за меня, – сомнений совсем не осталось. – Да срать я на тебя хотел, – ощетинивается Шань, и это так знакомо, господи – всегда ведь обрастал шипами и скалился, стоило кому-то распознать заботу в его словах и поступках. Тянь кусает губы, давя порыв улыбнуться – он уверен, что Шань эту улыбку способен услышать в его голосе, и она ему точно не понравится. – Это был не вопрос, – отвечает так ровно, как только может. – Как будто ты вообще, блядь, умеешь спрашивать, – и опять под веками – лицо Шаня, закатывающего глаза. Тянь задается вопросом – это все-таки плод свихнувшегося воображения или там, по ту сторону, это – реальность? И не уверен, что хочет знать ответ. – И я знаю, что ты не идеален, – бормочет сдавленно, приглушенно, переворачиваясь на бок и утыкаясь лицом в подушку; не хватает запаха, ощущений, прикосновений, остается только цепляться за призрачный шепот дыхания и голос. Шань действительно не идеален, Тянь помнит, прекрасно помнит, да и сейчас видит, но… – Я знаю каждый твой недостаток. То есть… – морщится, когда приходится исправиться, – знал. Но ты идеален для меня, – всегда. – Такой, какой есть, – всегда. – С каждым из них. Из твоих недостатков, – всегда-всегда-всегда. – Знал, – довольно прохладно отзывается Шань, и Тянь чувствует себя немного растерянным. – Что? – Ты правильно подметил. Ты меня знал. Прошедшее время. Хотя я не уверен, что ты знал меня даже тогда, а не просто видел то, что хотел видеть. Эти слова бьют под дых и прицельно, точечно – неосознанно скребя ногтями по левой стороне грудной клетки, Тянь сильнее зарывается носом в подушку и почти физически чувствует, как гематомами оплывает сердце. – Это не так, – хрипит он сдавленно. – Я не… – Я вот тоже думал, что знал тебя, а потом проснулся однажды утром один и понял – да нихуя я не знал, – голос Шаня спокойный и ровный, будто это ничего не значит, абсолютно нихрена, блядь, не значит. Впервые за этот разговор Тяню настолько сильно хочется увидеть его лицо, понять – опять нацепил свою гребаную маску или действительно ничего? Прошло, отболело? Гнев неожиданно вскипает в груди, проливается лавой и болезненно-обжигающе течет по венам. – Раньше ты не был таким, – зло шипит Тянь. – Это каким же? – с ядовитой насмешкой – в ответ. – Если ты и причинял боль – но только напрямую, кулаками. Но не так. Словами. Ювелирно и украдкой. И тут же осекается – ледяной волной накрывает понимание, как сильно промахнулся. Шань включил равнодушие – Тянь включил мудака. Кажется, у них теперь все так и работает; возможно, всегда работало. Но Тянь осознает, насколько не прав – как бы Шань ни изменился, этого в нем никогда не было и никогда не будет. Если он что-то говорит – то не для того, чтобы ранить и увечить словами; если он и вгоняет иглы под ребра – то не потому, что этого хочет. – Потому что я и не пытаюсь сделать тебе больно, – спокойно подтверждает его мысли Шань, и Тянь глушит рвущийся наружу вой. – Я хочу, чтобы до тебя наконец дошло – что-то просто невозможно, нет смысла возвращать, и перестал уже мучить нас обоих. Мучить. Вот так. Что-то хорошее, светлое, эфемерное, до того походящее на мираж, что можно перепутать со сном – когда-то. Теперь – только мучить. – Но сломанные вещи можно склеить, – не прекращает цепляться, держаться за последние удерживающие его нити Тянь; мудак же упрямый, да. – Раны затягиваются и заживают… – Когда дуло пистолета во рту и нажат курок – такое уже не затягивается, – безэмоциональность, холодность слов бьет, бьет, бьет. Тянь представляет себя, жмущим на этот курок; к горлу подкатывает тошнота. – Я ожидал чего-то более… поэтичного, – заталкивая мудака поглубже, пытается отшутиться Тянь; получается хуево; справедливости для – у него все получается хуево. – Знаешь, вроде стрелы, пущенной в самое сердце. – За всякое сопливое дерьмо у нас всегда отвечал ты. И просто… Тянь просто едва не начинает надрывно скулить. Он охуевает с того, как его швыряет из пропасти в высоту, одно слово Шаня, полградуса тепла в его тоне – и виднеется спасительная рука, за которую можно ухватиться, когда кажется, что все. Конец. Когда толща воды погребет под собой. – Ты сказал это, – выдыхает Тянь. – Что? – У нас, – вы-ды-ха-ет. Тишина. Выдох – раз-два-три, вдох – раз. Выдох – раз-два-три, вдох – раз. Тянь дышит в унисон. – Для меня мы были, – от равнодушия в голосе Шаня не остается ничего – но то, что там появляется, Тянь распознать не может. Его уносит высоко-высоко. В небо. В небо. В небо… – Думаешь, только для меня – не были? – ломко спрашивает он. – Думаю, что это нахрен неважно, потому что ты сделал свой выбор. За двоих сделал. А я научился с этим выбором жить. …и обратно – в пропасть. Тянь вспоминает свой сраный-мать-его выбор, вспоминает каждый удар, который нанес ментально. Представляет себе каждую трещину, каждый перелом, каждую гематому, каждую хлещущую кровью рану и каждый шрам, который существует внутри Шаня его силами. – Все, что я наговорил тебе сегодня… – пытается он что-то выдавить из себя хотя бы за сегодня, за все сегодняшние лживые слова и нанесенные удары. Но что он может сказать? Что здесь вообще блядь можно сказать? Имел Шань все его гребаные извинения, все его оправдания, которые ни черта не стоят, как и сам Тянь ни черта не стоит. – Ты просто пытался меня разозлить. Я знаю. Поздравляю, у тебя получилось. В пропасть-в пропасть-в пропасть. – Не с чем поздравлять. Это… не то, чего я хотел. Ложь… – Именно то. …и Шань, конечно же, это понимает. Конечно же. – Откуда ты знаешь? – Я… – Шань запинается на какую-то долю секунды, но Тяню достаточно, чтобы в это вцепиться, – просто знаю. – Ты сам сказал несколько минут назад, что никогда не знал меня. Откуда эта уверенность? – Блядь, не доебывайся до каждого сло… – Ты все еще любишь меня? – Тянь перебивает резко и хрипло, пока еще может сказать, пока не отступил из-за страха получить короткое и безоговорочное «нет», которое разобьет его, рассыплет в прах. – Нахер иди с такими вопросами, – несдержанно, зло рычит Шань – но все еще тихо, все еще на полутонах их сегодняшней ночи. – Любишь. Пытаясь вложить всю возможную уверенность в единственное слово, Тянь осознает – никакой нахрен уверенности нет. Такое, как у них, не проходит – думал он сегодня, чуть раньше, пока стоял коленопреклоненный перед своим Богом, и верил в это, верил, как не верил никогда и ни во что. Но тогда он видел глаза Шаня, видел всю эту боль и надлом, видел это судорожное прекрати в теплых глазах. Сейчас же… сейчас он не знает, ничего не знает, думает – может, тоже приснилось? Может, ему и сейчас все это снится? Может, он сам – плод чьего-то подсознания? Хуевое же у кого-то подсознание. – Блядь… – полувыдохом, полувдохом – Тянь цепляется даже за это короткое «блядь». Он теперь уже, кажется, за все цепляется. – Ты знал меня лучше всех, – пытается отыскать в себе то, в чем уверен, уверен больше, чем в реальности собственной жизни; потому что да, как бы Шань не считал теперь, он действительно знал. – Наверное, лучше, чем я знал… знаю самого себя. И ты… ты догадывался, что я могу уйти? Последние слова ложатся на язык неожиданно и пробивают легкие пушечным выстрелом. – Я не хочу… – Но все равно ты взял и… Начинают они одновременно, а потом Шань перебивает обоих коротким и хлестким, ставящим точку: – Хватит. И это действительно кажется точкой, основательной и внушительной – конец предложения. Конец абзаца. Конец истории – закрытая книга. – Шань… – умоляет. – Солнце… – у-мо-ля-ет. – Не смей, – в твердом, сильном голосе сквозит что-то болезненное, горькое, надрывное. – Просто, блядь, не смей, – вина затягивается на горле. – Да, – приглушенно отвечает Тянь. – Ладно. Я… я понял. – Сомневаюсь. Тянь сомневается тоже. Сглатывает, облизывает пересохшие губы, думает – должен еще немного честности. Пока способен на нее. Пока Шань еще не сбросил вызов. Пока та его часть, которая абсолютно удивительным, невероятным образом все еще заставляет Шаня заботиться о нем, перевешивает желание послать нахуй. – Ты же понимаешь, что я не сдамся? – коротко спрашивает Тянь, и Шань в ответ не звучит ни удивленным, ни раздраженным, ни злым – он будто давно с этим смирился. И, наверное, действительно смирился. – Ты самый упрямый ублюдок, которого я знаю. Тянь коротко фыркает в подушку. – Хорошо. – Но этого не будет, – в голосе Шаня опять появляются жесткие, твердые нотки. – Нас не будет. Никогда больше. – Но ты все еще любишь меня, – бормочет Тянь просто потому, что он – упрямый ублюдок. – Это неважно. – Ты даже не отрицаешь, – и это, вроде бы, должно дать надежду, но ее нет. Ничего нет. Шань не отрицает так же, как чуть раньше Тянь не отрицал, что пытается за его счет чесать свое самолюбие, даже если это не так. Чем громче крик – тем больше в нем лжи. – Это неважно. Даже если я буду орать во всю глотку, отрицая, ты все равно меня не услышишь, – то, как синхронизируются их мысли, на секунду возрождает тепло в груди Тяня, и он бы подумал, что это делает его еще больше ебнутым, если бы было, куда больше. – Но это в прошлом. Все в прошлом. Я, блядь, задыхаюсь рядом с тобой. Просто дай мне жить. И это звучит, как то, что было бы таким правильным – отойти, отступить, перестать. Когда свое собственное, нужное, свое хочу и надо отступает на второй, десятый план, упиздовывает куда-то в закат, если соприкасается с потребностью спасти того, кто стоит напротив. Но… Но Шань ведь сам сказал – он был счастлив. Был. И, может, они и не способны вернуть прошлое. Но, может, это им и не нужно. Может, они способны построить что-то новое, что-то, в чем будут счастливы вновь – но иначе, ярче, сильнее, чище. Вот только… Возможно, у Шаня уже есть его ярче, сильнее, чище, с человеком, который действительно может это дать. Вопрос рвется с языка – тебе хорошо с ней? – но Тянь прикусывает щеку. Он боится ответа. Боится простого да. Был ли Шань один, когда Тянь позвонил ему? Один ли он сейчас? Вместо вопроса, Тянь признает: – Ты же знаешь. Я не могу. – Зачем тебе все это? Тянь молчит. Молчит. Молчит. А потом говорит самое честное, что может сказать – то, в чем в состоянии признаться самому себе. – Потому что я без тебя не умею жить. – Ясно, – спокойно отвечает Шань. – Я был чертовски удобным вариантом, правда? Был я и очень удобная рыжая шавка рядом. Собственные, сказанные раньше слова скручивают внутренности узлами. – Шань… – хрипло, на грани. – То, что ты говорил сегодня… Да, ты пытался разозлить. И случайно высказал вслух правду. – Блядь, нет!.. Тянь падает. Падает. Падает. – Знаешь, твое мы так швыряет от никаких мы не было до какого-то сраного идеального мирка на двоих, что, может, тебе действительно все приснилось. Может, тебе нужно какое-то гребаное послушное совершенство рядом – но это не я. – Нет, черт, нет, я не знаю, как... – Тянь захлебывается своим тихим, судорожным отрицанием, потому что он не знает, не знает, как объяснить всю ту херню, которую он нес там, на пустынной дороге, не знает, как объяснить все это. Что их мир-на-двоих не был идеален – но был идеален для него. Что ему не нужно совершенство – ему нужен Шань. Со всем, что он может дать, со своей злостью, со своими шрамами, со своими гребаными заскоками. Весь. Полностью. Абсолютно. – Бля. Все. Хватит, – зло выплевывает Шань.– Меня затрахало это дерь… – Подожди! Я… – Тянь понимает, что пытаться опять отрицать, оправдываться, объяснять не имеет смысла, это неважно, слова не важны, а какие поступки здесь нужны Тянь в душе не ебет. И он… он просто возвращается к тому, с чего этот разговор начался. – Ты так и не сказал мне. – Что не сказал? – Шань тоже возвращается к началу – в его голосе остается только усталость. – Родинка. Двойная звезда. Сириус. Правда или..? Пауза. Раз. Два. Три Че- – Правда. Вызов обрывается. Короткое слово кажется ключевым, определяющим. Тянь думает, что они с Шанем – как Сириус. Кто-то, наблюдающий за ними со стороны, мог бы решить, что из них двоих та, яркая звезда, затмевающая все вокруг – это Тянь. Но сам он знает правду. Ярчайшей звездой всегда был Шань. Только он светил так правильно и нужно, только на него хотелось смотреть, только рядом с ним самому хотелось гореть – гореть настоящим, чистым светом, а не той фальшью, которая припасена для всего остального мира. И хотелось, чтобы только он это видел – потому что никто больше не нужен. Отбросить телефон на пол. Перевернуться на спину. Уставиться в темноту. Тянь – аккуратный след перьевой ручки на коже Шаня. След, оставленный там навсегда.