Распадаясь на атомы

За оконными стеклами закатное солнце догорает алыми вспышками, оседает цветастыми узорами на бледной коже и Тянь с наслаждением сцеловывает, слизывает эти узоры, упиваясь чужими сладко-хриплыми выдохами. Странное ощущение эфемерности давит на внутренности, ввинчивается в глотку, пока перед глазами мелко рябит; кажется, моргни – картинка пойдет волнами и ее смоет, будто никогда не было. Показалось-пригрезилось, остыло особо внушительным трипом. Веки все-таки опускаются, когда глаза начинает жечь нестерпимо, но как-то ломано, искаженно – Тянь тут же резко их распахивает. Перед ним все еще бледная кожа, две знакомые родинки чуть ниже мочки правого уха выжигаются на сетчатке клеймом – но дыхание стопорится, застревает где-то на полпути. Не имеющая ни смысла, ни источника паника начинает клубиться под кожей, и он наклоняется ниже. Ниже. Зарывается лицом в шею, прикусывая кожу в том месте, где она отмечена двумя чернильными точками – оставляет свою метку поверх; только услышав раздраженное, почему-то успокаивающее шипение, начинает это место зализывать. Влажный поцелуй напоследок – и он заставляет себя отодвинуться на расстояние выдоха. Он поднимает голову. Он встречается взглядом с родными теплыми глазами, в которых возбуждение мешается с оттенками нежности и злости. Он чувствует, как натянутая внутри пружина ослабевает, как оттаивают заледеневшие внутренности, и кровь согревающе начинает течь по венам. Только в этот момент Тянь начинает осознавать действительность происходящего и физически ощущает себя настоящим, будто на минуту-другую абсолютно выпал из мира. Пальцы его правой руки путаются в пламени волос, но сжимают их гораздо сильнее нужного – он заставляет себя ослабить хватку и успокаивающе почесывает загривок, пока пальцы левой руки опять начинают двигаться в жаркой, бархатной глубине, растягивая, подготавливая, подстраивая под себя. Реальность все еще кажется шаткой и Тянь цепляется за осязаемость. Пытается сосредоточиться на тяжелых вдохах-выдохах тела под ним, на том, как чужие сильные пальцы знакомо впиваются в его спину до гематом, на которые хочется молиться. Пытается до конца прогнать чувство, что секунда-другая, одно неверное движение, слишком резкий выдох, слишком длинный вдох – и то важное-нужное-правильное, что есть сейчас в его руках, развеется дымкой. Это глупо и отдает какой-то истерией. Потому что все реально. Потому что все хорошо. Потому что тело под ним вздрагивает и выгибается дугой, стоит слегка повести кистью и сменить угол, под которым входят пальцы. Шань такой отзывчивый, чувствительный, настоящий. Он реагирует на каждое движение, и глаза его все сильнее затуманиваются возбуждением, но при этом горят все ярче – раздражением. Явно хочет больше, но не просит. Никогда не сдается и не просит. Прижавшись лбом к его лбу, Тянь тихо улыбается – и игнорирует, игнорирует, погребает как можно дальше в себе это ощущение сломленности, надрыва внутри, ощущение разваливающейся на куски реальности. Во взгляде Шаня есть отголосок чего-то затемненного и нечитаемого, чего-то, что должно пугать еще сильнее, что, возможно, и зарождает в нем панику – но это Тянь тоже отталкивается от себя как может далеко. Потому что это все еще Шань. Шань, Шань, Шань. И все в нем правильное, все в нем до мелочей изученное, все в нем до того родное, что накрывающее волной возбуждение уступает место тянущей, щемящей нежности; тепло в груди вытесняет панику. – Солнце, – выдыхает Тянь в тонкие, чуть приоткрытые губы. – Мудак, – странно ласково, так, как умеет только Шань, ворчит он в ответ, пока зрачок окончательно сжирает карюю радужку. А Тянь улыбается, улыбается, улыбается. Все не может перестать улыбаться. Он дарит эту улыбку губам Шаня, впивается в них жадно и голодно, все так же не закрывая глаз, и едва находит в себе силы отстраниться, когда поцелуй немного остывает, из жаркого превращается в теплый, в упоительно мягкий, медленный и тягучий. Немного отодвинувшись, Тянь вытаскивает пальцы и не глядя нащупывает тюбик смазки, презерватив – Шань убирает одну руку с его спины, напоследок ощутимо проезжаясь по ней короткими ногтями, и, дотянувшись, выхватывает презерватив. Отшвыривает его куда-то на пол. Взгляды все еще сцеплены, намагничены и притянуты друг к другу – плюс к минусу, минус к плюсу, и Тянь прекрасно знает, кто из них какой полюс. Они столько раз уже занимались сексом, но до этого никогда без… Предохранители срывает с едва слышным, но неожиданно оглушающим щелчком. Он снова устраивается между широко разведенных жилистых ног, нежно целует колено, все ещё не отпуская взгляд Шаня. Не смог бы отпустить, даже если бы захотел. Но не хочет. И вряд ли когда-нибудь захочет. Смазав себя, Тянь пристраивает головку к входу, надавливает и рвано выдыхает, когда член легко скользит внутрь. Шань ощущается жарким и неизменно восхитительно узким, сколько его ни растягивай и сколько с ним ни трахайся. Без привычного латекса чувства обостряются, и Тянь опускается на локоть, опять прижимается лбом ко лбу Шаня, продолжая погружаться в бархатистую глубину и второй рукой поглаживая его бедро. Шань подается ему навстречу, пытаясь ускорить темп, и Тянь, которому совсем не хочется спешить, у которого нехуевая выдержка выработалась за все эти годы, мысленно посмеивается, позволяя ему это. Наконец, Тянь полностью оказывается внутри, и они застывают так на какую-то долю секунды, а потом... А потом все идет по пизде. Потому что взгляд Шаня окончательно проясняется, то, чего Тянь не понимал ещё несколько минут назад, вдруг становится кристально ясным, тучи расходятся, и солнце начинает сиять в полную мощь. Шань смотрит на него с таким безграничным, незамутненным, абсолютным доверием, что Тяню кажется, он может слышать треск, с которым ломается последняя стена, которую Шань возводил между ними. Кажется, если сейчас Тянь достанет из ниоткуда нож и вонзит его Шаню в грудину – тот даже не подумает сопротивляться. Это бесповоротно ломает что-то внутри Тяня, селит под ребрами животный страх. Чистую, как приход, панику, ничем не сравнимую с той, которую он испытал совсем недавно. Когда жаждал этого мгновения, Тянь не думал, что оно будет ощущаться так. Будто его повесили над пропастью, дали в руки хрупкую вазу и сказали – не урони. Шань закидывает ноги ему на поясницу, переплетает их и немного надавливает, намекая – двигайся. И Тянь двигается. Он подается немного назад – и тут же вколачивается обратно, снова, снова и снова, наращивая темп, и Шань с готовностью встречает его толчки, вцепляется пальцами в его поясницу и подается вперед на каждое новое движение. Шань внутри ощущается таким нужным, идеальным, созданным специально для него, но Тянь никак не может сосредоточиться на этом. Он все не отрывает взгляда от его глаз – и не может смотреть в них, не может, не может. …он дышит… Он задыхается этим доверием в них. Он понимает, как это пронзительно страшно – ответить тем же. Вот так же разрушить собственные оставшиеся стены. …он знает, что хочет ответить хочет… Тяня оглушает пониманием – он же нихрена не контролирует. Не контролирует уже давно, с тех пор, как они с Шанем встретились, с тех пор, как Шань, сам того не желая, надежно поселился в его жизни, в его мире, с тех пор, как Тяню стало не все, блядь, равно. С тех пор, как Тянь его… Эту мысль он забывает себе додумывать. …он хочет закончить эту мысль хочет… Тянь заставляет себя выйти из Шаня – …не может себя остановить… – и тот с недовольным выдохом подается вперед. Но Тянь отстраняется, все еще не в состоянии отвести взгляд от его глаз, тянет Шаня на бок – и тот, поняв, чего от него хотят, с готовностью переворачивается на живот и приподнимает бедра, подпихивая под себя подушку. Когда зрительный контакт разрывается – Тянь наконец может дышать. …и не может дышать… ..блядь… Он пристраивается сзади, оглаживая руками ягодицы, и со всего маху входит. Вырывая из Шаня судорожный, сытый выдох. Тянь закрывает глаза, упирается лбом в огненный затылок и начинает двигаться. В подсознании, под коркой продолжают биться три слова, но Тянь не говорит их; Тянь не разрешает себе их даже думать. Только сильнее, отчаяннее вбивается в жаркое нутро, зарываясь носом в волосы на загривке, лихорадочно целуя шею и выпирающие позвонки, оглаживая пальцами острые лопатки и в миллионный раз удивляясь тому, что из них не растут крылья. А может, растут. Может, смертные просто неспособны их увидеть. …теперь он уверен не способны определенно… Шань движется ему в такт, ритмично подается назад, насаживаясь на член, такой родной-нужный-притягательный. И когда он заводит руку назад, ловит ладонь Тяня и переплетает их пальцы, тот просто не может не может не может не сжать их в ответ. Тянь продолжает упираться лбом в затылок, не открывая глаз – …открой глаза открой открой мать твою… – он боится опять увидеть это теплое сияние, это абсолютное доверие, это тихое и твердое «только ты можешь сломать меня и я к этому готов». И Тянь знает – сам этот факт может сломать его самого. …он готов быть сломленным он уже сломлен он сам себя сломал… Тянь все это время думал, что это он пытается приручить – и не заметил, как приручили его самого. Знает, что должен, обязан ответить тем же, открыться полностью, безоговорочно и абсолютно, не потому, что Шань этого потребует или даже будет этого ждать – Шань никогда для себя ничего не ждет и не требует, это сраная аксиома, которая всегда так сильно Тяня бесила. Просто невозможно будет больше от этого бежать. …не беги… Придется открыться-довериться и впустить в свою жизнь личное навсегда. Тянь сжимает пальцы Шаня сильнее, свободной рукой ведет по его боку, пересчитывая немного выпирающие ребра и собирая легкую дрожь, наслаждаясь и упиваясь ею. Шань под его прикосновениями прогибается ещё сильнее, хрипло выдыхает в подушку и подается назад резче, слаще, и Тянь тоже не может сдержать стона. Ему вдруг хочется сказать, что это всего лишь секс. …нет… Что секс ничего не значит, что все это дерьмо про занятия тем-словом-которое-он-не-произносит-даже-мысленно – это все сопливая херня. Вот только у них никогда не был просто секс, никогда, даже трах в спешке и впопыхах, горячий, жаркий, выбивающий дух и дурь, никогда – просто секс. И то, что происходит сейчас... Недостаточно спрятать лицо в рыжем затылке, чтобы сбежать от того, что происходит. …не беги мать твою… Тянь заставляет себя немного приподнять голову, и Шань тут же, почувствовав его движение, поворачивается к нему, ловит его взгляд – Тянь тонет. Тянь умирает. У Шаня глаза восхитительно черные, мнимо обдолбанные, но все равно – теплые, полные нежности, и ласки, и этого нового гребаного доверия. И Тянь знает – вот оно. Сейчас. Он должен сделать это сейчас. Ответить тем же. …ответь… Посмотреть так же. …посмотри… И дороги назад не будет. Не будет. Не будет. И он знает, что Шань того стоит. …больше чем просто стоит… Всегда стоил. И это ключевой момент. Точка невозврата. …точка конца а могла быть начала… Вопрос – стоит ли сам Тянь этого? …нет но без этого не стоит ничего… Навсегда вдруг кажется чертовски страшным словом. И выбор, который должен быть простым и легким – это же Шань, Шань, Шань, его личное солнце, его личное счастье, его личное все, – вдруг оказывается охренительно сложным. …ничего сложного мать твою… Тянь представляет, как он сделает это, как сделает шаг вперед, как подтвердит навсегда и навечно, что Шань – его все. И утонет в нем. Растворится. Потеряет себя окончательно. …нашел бы себя наконец… И это страшно. …не страшно страшно не это… И он такой трус и слабак. И он стискивает челюсти крепче. Он стоит на краю обрыва, нужно просто довериться и ступить вперед, провалиться в пропасть – и ждать приземления, ждать, пока его поймают. Нужно… Нужно… Нужно… …нужно… Он закрывает глаза. Он вколачивается сильнее. …и Тянь так ненавидит себя ненавидит но может только смотреть… Его рука прочерчивает линию до крепкой, упругой задницы, сжимает ягодицу. Тянь чувствует, как он близко, адреналин и удовольствие в венах смешиваются со страхом, с обреченностью, с пониманием неотвратимости сделанного выбора. …блядь… Тянь привычным, звучным движением, совершенно безумно опускает руку ещё ниже, сжимает член Шаня – это так правильно и так привычно, довести его до оргазма первым. Всего несколько движений кистью – Шань кончает, так упоительно вздрагивая, с таким знакомым сладким стоном. …Тянь в клетке Тянь мечется Тянь смотрит… Тянь не может удержаться, да и не пытается – подносит испачканную руку к лицу, слизывает сперму с пальцев, упиваясь вкусом, ещё пару раз вколачивается – и кончает без преград в жаркое нутро. В первый раз. В последний раз. …твою мать… Второе он не дает себе додумать. Тянь заваливается на спину Шаня, и позволяет себе еще несколько секунд эйфории и слабости – быть на нем, в нем, с ним. Под веками пустынно жжет, но глаза остаются предсказуемо сухими. А потом Шань начинает недовольно ерзать, и Тянь заставляет себя приподняться, вытащить член, встать с кровати. Хватает салфетки с тумбочки, вытирает себя – вытирает Шаня. Тянь чувствует его прожигающий взгляд на себе, но игнорирует это, пока в конце концов не слышит ровный и спокойный вопрос, в который все равно пробиваются ростки тщательно скрываемого беспокойства: – Ты в порядке? У Тяня ком в горле и Армагеддон в груди. Он заставляет себя посмотреть в точку немного выше головы Шаня и выдавить улыбку: – Конечно. Он знает, что Шань не верит, но и не допытываться, конечно же. Конечно же. Шань переворачивается с живота на бок, к нему спиной, линия его плеч выглядит горько-напряженной. Тянь колеблется всего несколько секунд, прежде чем лечь рядом, привычно закинуть руку на талию и притянуть к себе – Шань тут же едва уловимо расслабляется, но все еще не до конца. Он ясно чувствует, что что-то не так. Он слишком хорошо знает Тяня. И Тяню хочется приласкать его. Утешить. Поцелуями вытравить беспокойство. …Тянь захлебывается беззвучным криком… Но он ничего этого не делает. Только прижимает к себе сильнее и утыкается носом в затылок. Шань такой тёплый, домашний, оттраханный, Тянь дышит им и существует им, думает – сможет ли существовать и дышать без него? …не сможет… Каково это было бы – существовать и дышать только им до скончания веков? …восхитительно… Но Тянь сделал выбор. Он выбрал проверить первое, а не второе. Он потерял контроль над своей жизнью, над самим собой в тот момент, когда в этой жизни появился Шань. И он хочет этот сраный контроль вернуть. …Тянь ничего не знает о контроле… Уставший Шань вопреки всему засыпает очень быстро, его размеренное, спокойное дыхание всегда умиротворяло и дарило внутреннюю сладкую тишину. Сейчас сердце Тяня ебашит о ребра с силой отбойного молотка. Он смотрит смотрит смотрит на Шаня, смотрит на его спокойное, умиротворенное лицо, запоминает каждую черту, каждую родинку, каждый изгиб тела. …не нужно ничего запоминать все давно уже выжжено под кожей… Пытается напиться ими так, чтобы на всю жизнь. …не напьешься и не насытишься самодовольный ублюдок… Он сильнее прижимает руку к груди Шаня, трется носом о его затылок. Считает его вдохи-вдохи-вдохи. Выдохи. Раз-два-три. Раз. Раз-два-три. Раз. Раз-два-три. Раз. Он так вляпался, и в нем Шаня так много много много. Так необъяснимо, так оглушительно много. И он не готов. Просто – не готов. …готов мать твою готов!.. Он не хочет вставать. Он не хочет уходить. Он не хочет... …и не нужно… Раз-два-три. Раз. Он держит в руках солнце… …держи… …и отпускает его. Он аккуратно убирает руку, чтобы не разбудить. Дыхание сбивается с ритма, когда он теряет опору и заземление в такте чужого сердцебиения под своими пальцами. Он встает. Он находит джинсы, футболку; натягивает на себя одежду так быстро и так тихо, как может. …остановись… О словах брата он вспоминает, уже стоя в дверном проеме и борясь с желанием обернуться. Вспоминает, что хотел обо всем рассказать Шаню, но теперь это уже неважно. …важно… Он знает, что если обернется. …обернись… Если посмотрит еще один раз. …посмотри… Если... Он не разрешает себе этого. …блядь… Он уходит. …блядь… Уходит. Уходит. Уходит. Тянь переступает порог. …вернись… Закрывает дверь. …вернись, мать твою!.. Уходит в темноту за дверью. Где солнце сгорело. …Тянь сгорел вместе с ним… Тянь уходит все дальше от личного солнца, которое продолжает сиять за закрытой дверью. Тянь уходил в мрак. В саморазрушение. В первую смерть, в тысячи смертей после нее, ни одна из которых не будет последней. Уходил из жизни в существование. Уходил... Не останавливаясь. Не оборачиваясь. Какого хера он делал. Нужно было просто вернуться. К тому, что – вся жизнь. К тому, кто – его все. Без кого нет больше ничего. И его самого тоже нет. Уходил в темноту, чтобы в этой темноте заблудиться и больше никогда из нее не выбраться. Нужно было просто остановиться, мать твою. Вернуться, пока не было поздно. Вернуться... Верну… Ве… ...Тяня резко вырывает из сна, он садится на кровати с широко раскрытыми, ничего не видящими глазами, рвано дыша и впиваясь пальцами в обивку так сильно, что ткань начинает трещать. Ему требуется несколько минут, чтобы восстановить дыхание, осознать, что это был сон, сон, просто сон. Сон-воспоминание, который он видел сотни раз до этого. Сон-воспоминание, где впервые его вышвырнуло из сознания того Тяня на середине и заставило наблюдать, наблюдать, наблюдать, оставаясь во все том же теле, слыша поток больных, сбивчивых мыслей себя прошлого, осознавая происходящее, осознавая последствия, осознавая… Но не имея силы ничего изменить. Блядь. Тянь смаргивает несколько раз пелену, шумно выдыхает и пытается прийти в себя; глаза привыкают к темноте и он оглядывается вокруг, понимая, что так и уснул после разговора с Шанем на диване, не переодевшись, а судя по чернильному небу за окном – проспал не больше часа-двух. Только теперь Тянь ощущает, как болезненно стояк впивается в ширинку. Он заставляет себя встать и добрести до ванной, там стаскивает одежду – пропитанная потом футболка ощущается омерзительно влажной и грязной, – а после становится под струи ледяного душа. Вода долбит ему в затылок, и Тянь прикрывает глаза, упираясь лбом в холодный кафель. Запретить себе дрочить на Шаня он всегда был не в состоянии – это выше его сил, которые и без того давно на исходе, – но дрочить на это конкретное воспоминание, свой самый страшный и самый сладкий кошмар, Тянь никогда себе не разрешал. Слишком больно. Слишком горько. Возбуждение после снов об этом – из которых вырвался с ужасом и стояком, – всегда сбивалось холодным душем. Вот и сейчас он тоже должен... Должен... Рука сама опускается ниже, пальцы сжимают все так же крепко стоящий член. Дыхание вырывается из горла рваными лоскутами, и Тянь кусает губы, чтобы постыдно не заскулить. Рука движется по члену болезненно резко, и Тянь не пытается это изменить. У него под веками не упругая задница Шаня, не его идеальный член, не крепкий пресс, и даже не волосы-ключицы-скулы – не все то, на что дрочил обычно. У него под веками – полный доверия-заботы-нежности теплый взгляд, тот самый, из той самой ночи, взгляд, в котором больше не было никаких стен. У него в ушах хрипло-сладкие стоны перемежаются с голосом Шаня в телефонной трубке этой ночью, весь спектр от грубоватой, ломкой искренности, до равнодушия и злости. Ему не требуется много времени; когда сперма оседает каплями на кафеле, это не приносит никакого облегчения. Только пустоту и полынную горечь внутри. Он выпускает из хватки член, сжимает руку в кулак и ударяет по кафелю раз, второй, третий. Кровь стекает несколькими неровными струйками вниз. Кровь и сперма на кафеле – достаточные признаки того, что он еще существует. Недостаточные призраки того, что он ещё жив. Тянь закрывает глаза – под веками знакомо жжет; он облизывает губы и ожидаемо не ощущает на них соли. Не ощущал ее с тех пор как был ребенком, с тех пор, как ему говорили, что мужчины не плачут, что мужчины – это сталь. Не ломается. Не гнётся. Не признает слабости. Слабости не знает. Тянь думает, что, может быть – только может быть, – если бы он умел плакать, это дало бы ему выпустить немного гнили из себя, это сделало бы его чуть больше человеком. Хоть немного человеком. Шань заслуживает, чтобы рядом с ним был человек, а не пустая оболочка. Оболочка, которая сломала и себя, и его до основания, а теперь даже не в состоянии оплакивать все дерьмо, которое совершила. Тянь вытравливает эти мысли из своей головы. Нахрен. Не хватало жалеть еще и о том, что не рыдает, как сраная истеричка. Сколько из его сна – правда, а сколько – порождение зараженного солнцем воображения, Тянь не знает, но две вещи знает точно. Его бегство реально. Тот взгляд Шаня – концентрат доверия и никаких стен, – реальнее всего, что Тянь знал в своей жизни. Шань рискнул. Он сделал шаг вперед со своего обрыва… Но Тяня не оказалось по ту сторону. Тянь его не поймал. Тянь на своем обрыве годами стоит с того самого дня, когда струсил и сбежал. Струи душа смывают кровь и сперму с кафеля… …от Тяня не остается даже этого.