Распадаясь на атомы

Улица встречает его ясным голубым небом и алым рассветным солнцем. Встречает гомоном спешащих на работу людей и их раздраженными, заспанными лицами, встречает вспышками чьего-то смеха вдалеке и скоростью проносящихся мимо машин. Улица встречает его жизнью. Тянь задыхается. Ему хочется упасть на колени и выблевать внутренности, которые разрезает в ошметки лучами все того же солнца, для всех улыбающегося – для него кроваво скалящегося. Тянь заставляет себя идти. Ступать шаг за шагом вперед – назад назад назад – и не думать, только не думать. Но даже отгораживаясь ото всех мыслей, выстраивая бетонные стены в своем сознании, он продолжает видеть рыжие всполохи перед глазами, за каждым поворотом, каждый раз под закрытыми веками – снова снова и снова. Тянь подыхает. Тянь давно сбился со счета, который раз уже подыхает. Вернувшись в свою квартиру – он мог бы подумать «домой», но свой дом он проебал годы назад, – Тянь понимает, что единственный выход для него – отвлечься хоть на что-то. Заставить свой мозг переключиться. Однажды это сработало. Возможно, сработает сейчас. Для начала он решает убедиться в том, что ублюдок, сидевший за рулем, получит сполна и еще очень не скоро выберется из того дерьма, которое на него выльется. Со всеми связями, установленными за время работы с братом, это оказывается не сложно. Удручающе просто, на самом деле. Настолько, что слабое, призрачное ощущение мрачного триумфа испаряется слишком быстро. Слишком. Быстро. И после этого… После этого, ему остается только задыхаться и захлебываться в своем собственном, самолично заработанном дерьме. После этого стоит всего на секунду остаться наедине с самим собой, стоит разрешить мыслям хлынуть неконтролируемым потоком в голову, разрешить эмоциям пробить брешь в защите. Стоит просто закрыть глаза… Рыжим пламенем ему опаляет глотку, выжигает сетчатку. Преисподняя хохочет в уши и щерится остро оскалами бесов. Вокруг глотки удавкой затягивается его личное, все нарастающее безумие. И у Тяня, в общем-то, остается не так уж и много вариантов. Он выбирает наименее болезненный, наименее травмоопасный – и физически, и ментально. И наиболее привычный, знакомый, давно уже детально изученный. Он сбегает. Сбегает от четырех стен и от отголосков рыжего огня. Сбегает от самого себя. Знает, если не поступит так – рехнется окончательно, не выплывет больше. Не вывезет всего этого. У Тяня выходит сбежать в то время, когда он и так уже бежит бежит бежит, задыхаясь, стирая легкие в хрипы и пыль. То ли ирония, то ли рекурсия, то ли попросту идиотизм – у него, как и всегда, сплошные крайности. Но, по крайне мере, он делает выбор, он мыслит-следовательно-существует, из него вышел бы охуенно хуевый философ – и он отправляется в офис брата. Ставит его перед фактом своего возвращения на работу. Секунды три Чэн внимательно, со своим обычным нечитаемым выражением вглядывается в его лицо, и Тянь уже начинает подбирать мысленно аргументы для спора, надеясь, что не скатится в истерику, в рычание, во что-нибудь звериное и отчаянное. Но, вопреки ожиданиям, Чэн не прогоняет, ничего не говорит и вопросов не задает – хотя минимум разговоров как раз в его духе, – только едва заметно кивает и дает на выбор несколько дел. Тянь берется за все сразу. Следующие несколько дней превращаются для него в бесформенное серое месиво, превращаются в систематизированный набор событий, состоящих из букв и цифр, сухих разговоров и фальшивых улыбок. Жизнь постепенно вливается в знакомую колею, обрастает пресной рутиной, посекундной расписанностью существования – и это знакомо. Это нормально. Он скучал. (Нет, конечно, но он может сделать вид. Или не может. Неважно. Всем все равно насрать.) Очень скоро в венах Тяня вместо крови, кажется, начинает течь кофеин, пока он зарывается с головой в документы и включает внутреннего хладнокровного адвоката-циника с задатками охуенного актера, выстраивая линию защиты для своих клиентов. Какое-то время все это срабатывает. Он получает возможность не думать, не чувствовать. Он практически не спит, а значит, не видит снов, которые ломали задолго до – сейчас могут разломать абсолютно и окончательно. Весь мир для него, кажется, становится на паузу. Очень знакомую паузу. Он функционирует. Этого более чем достаточно. Но очень скоро его воссозданное хрупкое существование, построенное на работе 24/7, на хронической усталости и заебанности, на доведении себя до износа, начинает идти трещинами. Потому что Тянь все-таки не настолько безмозглый идиот, каким его, по всей видимости, считает Чэн, и постепенно до него доходит. Хотя доходит гораздо медленнее, чем могло бы, чем должно было бы; но ему слишком нужно было вот так – отвлечься, забыться, нырнуть с головой и не вынырнуть, и Тянь никак не ждал наебалова с этой стороны вопроса. Так что да, он не замечал. И часть его думает – лучше бы и не заметил. Но проблема вся в том, что выданные ему дела, на первый взгляд сложные, требующие кропотливого труда, внимания и времени, на поверку оказываются удивительно легкими. Хронологически выстроенными так, чтобы им мог заниматься один человек, без острой необходимости передать хотя бы одно кому-то другому или попросить помощи. Будто отобранными заранее. Будто тот, кто их отбирал, заочно знал, догадался обо всем. О том, что Тянь придет. О том, что взвалит на себя столько, сколько вообще способен вынести. И немного больше. Много больше. Гребанный Чэн с его гребаной привычкой просчитывать все наперед. С его уверенностью, что он все знает и понимает лучше других. Когда Тянь наконец складывает картину воедино, он, разозленный, вскипающий за сотые доли секунды, вскакивает с места и несется в кабинет брата. Потому что Чэн не будет этого делать опять. Не будет, блядь. Хватит. Тянь в состоянии разобраться со своей гребаной жизнью… ладно, нет, нихуя он не в состоянии, но это еще не дает Чэну никакого сраного права быть к нему снисходительным, пытаться опекать его, решать, что для него лучше, и… – …твоему брату уже не пять лет. И даже не пятнадцать. Хватит с ним нянчиться. Услышав смутно знакомый голос, почти повторяющий его собственные мысли, Тянь резко тормозит у двери, которую успел приоткрыть на несколько дюймов, оставшись не замеченным. Бросив взгляд в сторону, он видит, что секретаря Чэна нет на месте. – Не понимаю, о чем ты. Ладонь зависает над дверной ручкой и Тянь колеблется еще несколько секунд, а потом все же приваливается плечом к косяку, складывая руки на груди и лениво заглядывая в оставшийся зазор. Не то чтобы одним из пунктов длинного списка его пагубных привычек можно назвать подслушивание чужих разговоров – по крайней мере, без острой необходимости, – но, в конце концов, сейчас речь идет о нем. Да и братец, сволочь эта, ему должен. Открывшаяся Тяню картина представляет собой Чэна, стоящего к нему спиной – знакомая стальная жердь, незыблемая и нерушимая, только линия плеч кажется острее, представляется необъяснимой ломаной. Напротив него замер Хуа Би, нависающий над столом с упором на вытянутые руки; для кого-нибудь другого это могло бы выглядеть весьма угрожающе. Для кого-нибудь другого. Тянь почти фыркает. А между ними – накаленный до взрывоопасного, сгустившийся в напряжении воздух, который можно было бы резать ножом и подавать на десерт гурманам с особо специфичными вкусами. Что ж, это любопытно. – У тебя всегда хреново получалось строить из себя идиота, Чэн, – с мнимым спокойствием произносит Хуа Би, уже явно доведенный до грани, но пока еще эту грань не переступивший; только глаза едва уловимо вспыхивают чем-то, чего Тянь разобрать не может, слишком плохо его для этого знает – а вот Чэн, скорее всего, может. Еще как может. – Прекрати подтирать ему сопли. – Ты лучше других знаешь, что я никогда этого не делал. – Это ты сейчас о тех сомнительных методах, которыми в вашей семье воспитывают из мальчиков мужчин? И за которые ты до сих пор чувствуешь себя виноватым? Тянь пытается оставаться невозмутимым и равнодушным. Он правда пытается. Только стоит этим словам прозвучать, и перед глазами уже стоит радостно тявкающий щенок с глазами-бусинами, в ушах гремит стылым и однотонным «закопал». А прямиком за этим следует черно-белая кинопленка его жизни, кадр за кадром, слайд за слайдом; становление из мальчика мужчины. Зло встряхнув головой, Тянь пытается выбить из нее лишние мысли и воспоминания. Потому что нахер все это. Нахер. Ему ведь уже не пять и не пятнадцать, Хуа Би прав; в теории – давно пора оставить прошлое прошлому, переступить, забыть и жить дальше. Вот только жить же никак не получается. Вот только мужчины из него не вышло. И мальчиком он побыть не успел. На выходе – ебанина какая-то, эгоцентричный мудак со склонностью к саморазрушению, и просто – к разрушению. Но, конечно, в этом никто не виноват. Виноват только сам Тянь. Хотя бы этот урок им давно детально выучен, вызубрен, но пользы от этого, правда же, одно большое нихуя, возведенное в бесконечность. И, конечно, он понимал, откуда все эти акты благих намерений от брата, убедился ведь окончательно совсем недавно, и в себе убедился тогда же – что нет, не перевешивает вину на него. Больше – нет. У Тяня все по пизде, потому что Тянь сам по пизде все пустил. Он вообще охренеть какой самостоятельный мальчик. Но Чэн в ответ на слова Хуа Би вдруг молчит. И молчит. И молчит. И линия плеч – все острее, так, что Тяню глотку сейчас на расстоянии вскроет, и он начинает смутно понимать, отдаленно осознавать, насколько ж все хреново-то, господи, а потом Чэн начинает говорить. Чтобы оказалось – пределов своего хреново они еще не достигли. – Не знаю, с чего ты решил, что имеешь какое-то право… – это все еще не согласие – но и не отрицание, Чэн не снисходит до таких материй, как прямые ответы на личные вопросы. Вот только голос его, холодный, резкий – он громче любых ответов. Потому что Тянь так отчетливо слышит в нем то, что может услышать только он один – вину, сочащуюся прямиком под кожу кислотой. Хотя, возможно, не один. – Да потому что я заебался, Чэн! Заебался наблюдать за этим, и… – Хуа Би наконец почти срывается. Почти. Его голос набирает силу, нарастает, сквозь маску на лице начинают сочиться пока не различимые для Тяня эмоции, но Чэн обрывает все это одним махом. Прерывает его на полуслове еще холоднее и резче. – Лучше остановись до того, как скажешь что-то, чего говорить не хочешь. Пальцы Хуа Би вжимаются в стол сильнее, Тянь видит, как желваки ходят под его кожей. А потом Хуа Би впервые за этот разговор отрывает взгляд от Чэна, блуждает им по кабинету, сминая отрешенно-бежевые стены, пока наконец не доходит до двери. Натыкается на Тяня. На его лице не дергается ни один мускул и взгляд ничем не выдает узнавания или удивления. Задерживается на Тяне всего на секунду-другую – и после вновь возвращается к Чэну. Когда Хуа Би заговаривает, голос его опять звучит ровно и сдержанно. Тянь почти впечатлен. – Ты не можешь решить его проблемы за него, – продолжает начатое Хуа Би, но Тянь не уверен, для кого это теперь больше сказано и кому в этом больше упрека – ему, или Чэну. И есть ли в этом вообще упрек. Чего, собственно, Хуа Би добивается? – Я и не пытаюсь, – интонации голоса брата не меняются, но Тянь все равно улавливает то, насколько спокойнее он начинает звучать. – Я просто… даю ему шанс. Шанс. Ха. Было бы смешно, если бы не было так хреново. Будто существовал хоть какой-то расклад, при котором Тянь этот шанс не проебал бы. – Ты манипулируешь им. – Он не глуп, а я не особенно скрывался. Он все знает… Он не глуп в исполнении Чэна, всегда сдержанного на слова в целом, на похвалу – в частности, звучит, как величайший комплимент. Тянь готов признать, что, возможно, при других обстоятельствах он даже смог бы почувствовать слабый отголосок гордости. Но других обстоятельств у него нет. А эти – слишком пиздец для такого. Комментарий про манипуляцию он как-то пропускает мимо ушей, потому что – ничего нового и ничего удивительного, но Хуа Би явно не готов так просто оставить эту тему. – Как это отменяет то, что ты им манипулировал? Ими обоими? Этот Мо Гуань Шань… – дыхание стопорится, сердце запинается, бесы скалятся и рыжим пламенем обжигает сетчатку; Тянь выдыхает; Тянь функционирует. – Ты просил меня приглядывать за ним. И я приглядывал. Он хороший парень, и в его жизни хватало дерьма даже помимо твоего брата. И он наконец, после всего, был в порядке. До того, как вмешался ты. Ладно, вот это что-то определенно новое, хотя и здесь нет ничего удивительного. Но Тянь не готов обдумывать ни тот факт, что Хуа Би приглядывал, ни факт вмешательства Чэна не только непосредственно в его жизнь, и потому откладывает эту информацию на дальние пыльные полки своего сознания. Обдумать позже. Оставить там навсегда и игнорировать вечность, прикрываясь попыткой убедить себя, что забыл. Или вовсе никогда не знал. – Он не выглядел счастливым. Ни один из них. Не выглядел счастливым. Не… …счастливым. Тянь пытается не зацикливаться на этих словах. Глушит вспышку необоснованной, глупой надежды; растворяет ее в лихорадке сердцебиения. Не думать. Не думать. – Да что ты знаешь о счастье, Чэн? – из больных, вязких мыслей, засасывающих его в трясину, из которой не выбраться, его вырывают слова Хуа Би, сказанные на странных, смутно знакомых интонациях. И Тянь даже благодарен ему за это. Благодарен ровно до того момента, пока мозг не пытается связать между собой эти слова: счастье и Чэн. Видел ли он хоть когда-нибудь за всю свою чертову жизнь брата счастливым? Хоть один гребаный раз? Чэн и счастье. Кажется, сущности, застрявшие на противоположных полюсах. В глотке першит. Тянь переводит рассеянный, помутневший взгляд обратно на Хуа Би, который наверняка забыл о чужом присутствии – и наконец понимает; осознание приходит с оглушением. Да, интонации его слов смутно знакомы. Да, Тянь похожее уже слышал. От самого себя. Вот она, совсем рядом с Тянем, эта знакомая горечь и безнадежность, эта фонящая отчаянием насмешка; глаза Хуа Би отражают то же самое, о чем орет голос. Впервые за этот подслушанный разговор Тянь понимает его – и впервые по-настоящему жалеет о том, что подслушал. Все это на деле ведь не о нем совсем. Все это слишком личное. Слишком для-двоих. Его не должно быть здесь. А потом Хуа Би опять заговаривает – и Тянь дергается от его слов одновременно с Чэном, ощущая, как мощным ударом прилетает под дых. – Ты ведешь себя сейчас, как ваш отец. Тяню хочется одновременно врезать Хуа Би, избить его до полусмерти, вышвырнуть в окно к хуям – и согласиться с ним. Вина, которую он ощущает за последнее, чувствуется особенно мощно и болезненно. Их отец умел прикрываться благими намерениями, когда манипулировал, лгал, когда управлял чужими жизнями, как своими марионетками; умелый кукловод, дергающий в нужные моменты за нужные ниточки. Их отец не всегда был монстром. Чэн… Он не станет таким. Тянь хочет в это верить. Хочет верить, что не станет сам. Но, глядя сейчас на Хуа Би, он видит то, чего, возможно, теперь не замечает Чэн. Сожаление и вину. Но вместе с ними – твердость и сталь. Может, он жалеет о сказанном, может, он так не считает на самом деле, но слов своих не заберет. Потому что есть вещи, которые людям иногда нужно услышать. – Тянь все, что у меня осталось, – стальная жердь немного кренится, кажется, впервые на его памяти. Чего он ждал от Чэна в ответ, Тянь не уверен, но то, что он получает, разламывает его под корень. И, кажется, не его одного. – Больше ничего нет? – хрипло спрашивает-выдыхает Хуа Би, и линия плеч Чэна становится острее-острее-острее. – И никого? Они замолкают на секунду, на вторую, на третью. Тянь отворачивается, не желая видеть того, что ему не предназначено, а потом голос Чэна разламывает тишину. И это опять – холод и властность. Приказ, не подлежащий обсуждению. Не терпящий неподчинения. – Думаю, тебе лучше уйти. Какую-то долю секунды Тянь почти уверен, что Хуа Би сейчас пошлет Чэна нахуй. Но секунда проходит. Взгляд Хуа Би опять закрывается. Спина выпрямляется. Перед Тянем – две стальные жерди, параллельные прямые, которые не пересекаются. – Не смею больше беспокоить вас, господин Хэ, – с коротким, отрывистым поклоном Хуа Би твердым чеканным шагом выходит из кабинета, глядя четко перед собой, когда проносится мимо Тяня. Какое-то время продолжая все той же недвижной сталью стоять на месте, Чэн наконец делает шаг, еще один. Дойдя до стола, он замирает, а потом все же сдается, его спина сгибается, пальцы цепляются за столешницу, и он, наверняка неосознанно, почти полностью повторяет недавнюю позу Хуа Би. И в этом больше эмоций и надлома, чем Тянь за всю свою жизнь видел в исполнении Чэна. Когда он возвращается в свой кабинет, так и не поговорив с братом, то думает о том, что это, кажется, у них семейное – пускать по пизде все с теми, кто нужен до подреберного воя.

***

– И какого хуя, по-твоему, ты сейчас делаешь? – Мог бы спросить тебя о том же, – Цзянь дергает уголками губ в попытке изобразить наигранное веселье, потом плюет на это, ломано передергивается весь и простреливает Тяня хмурым, злым взглядом. – Впустишь наконец, или мне еще немного поразбивать кулаки о стены и поорать? С раздраженным вздохом Тянь отходит в сторону, давая пройти. Прошло еще несколько дней, все таких же серых и безликих, и он бы круглые сутки проводил в офисе, но иногда приходится возвращаться в стены своей квартиры. Переодеться, принять душ, провалиться в черную пропасть сна-без-снов на час-другой. Смотреть на брата стало как-то больнее. Тянь предпочитает об этом не думать, как он не думает и обо всем остальном. Например, о том, как Цзянь вообще узнал, что он сейчас здесь. Вообще-то, он и открывать не планировал, но с Цзянем такой простой вариант никогда не срабатывает. Тот минут пять колотил в дверь, выкрикивая различные вариации фразы «выходи, мудак, я знаю, что ты дома», и да, Тянь, конечно, мог бы продолжить это игнорировать – рано или поздно Цзянь выдохся бы. А еще мог бы скрутить его и спустить по лестнице. Мог бы одним взглядом пришибить так, что даже Цзяню не хватило бы духу перечить. Только одному человеку хватило бы. О нем Тянь старательно не думает. Не думает. Не думает, мать вашу. И все же Тянь поступает именно так – открывает дверь, впускает. Он мог бы сделать вид, что выбора у него не было, но на самом деле это и есть его выбор. На самом деле, он, может, не так уж и взбешен появлением Цзяня. Может, он надеется услышать от него хоть что-то о том, о ком, конечно же, ни капли, ни одной сраной секунды не-ду-ма-ет. Кому в его голове места – ноль. Кому в его голове места – в каждой мысли. На каждой полке. Каждую сраную секунду жизни. Кого не выбить оттуда работой 24/7 и перманентной заебанностью. Ничем не выбить, на самом-то деле. Его личное проклятие. Его личное благословение. А Цзянь тем временем протискивается в квартиру, стаскивает куртку и цепляет ее на вешалку – промазывает. Куртка падает с тихим шелестом, но Цзянь только скользит по ней равнодушным взглядом и проходит в гостиную. Его руки дрожат и костяшки заметно покраснели, а сорванный голос неестественно, слабо хрипит, когда он говорит – следствие короткой истерики, случившейся там, за дверью. У Тяня талант – он планомерно подводит к нервному срыву всех, кому хоть немного на него не насрать. Откуда вообще такие берутся – та еще гребаная загадка гребаной вселенной. Дойдя до середины гостиной, Цзянь вдруг замирает – на расстоянии считанных футах от него Тянь приваливается плечом к стене, складывает руки на груди и чуть склоняет голову на бок, наблюдая. Еще несколько секунд Цзянь продолжает стоять, его руки зарываются в светлые волосы, плечи заметно поднимаются и опадают, и весь он вибрирует, как натянутая струна, вот-вот готовая лопнуть. Под ребрами начинает тяжело и весомо ворочаться беспокойство. Оно нарастает комом, пачкает внутренности болезненной горечью и липким, выкручивающим жилы страхом – Тянь отстранился на эти дни, изолировал себя от мира за пределами работы и ни черта не знает. Не звонил, не писал, не пытался узнать никак иначе; в грудной клетке почему-то поселилась острая и больная, слепая уверенность – нихуя-не-в-порядке все будет теперь только у него. А там, в пределах стерильно-белых стен и рыжих слепящих солнц – все хорошо проставлено по умолчанию. Это так глупо. Эгоцентрично. Мудачески. Вполне в духе Тяня, в общем-то. На благополучие Хао Ши ему все еще плевать – зато не плевать на того, кому не плевать на нее. Охрененная, сука, комбинация. И что-то могло случиться. Что-то могло случиться. что-то могло случиться И Тянь уже почти готов признать себя побежденным, почти готов сдаться и заговорить первым, чтобы спросить, узнать, убедиться… но Цзянь уже резко оборачивается, ввинчивается взглядом и выплевывает слова остро: – Так какого хуя ты творишь? – Не понимаю, о чем ты, – машинально выдает ответ Тянь, удивляясь тому, как спокойно и ровно звучит собственный голос. Спустя еще мгновение до него доходит, что он почти цитирует Чэна – и это даже смешно. Смех уже пузырится в груди, вскипает под кожей, но до глотки добраться не успевает – детонирует где-то на полпути так, что ударная волна заставляет пошатнуться. И все-таки ему удается выдохнуть. вы-дох-нуть Потому что, если бы что-то случилось – Цзянь говорил бы иначе и о другом. А ломало бы его сейчас совсем по-другому. Обсуждение же мудачества Тяня – тема избитая, тривиальная, ее поднимают время от времени, но решить все равно никто не может. Это хроническое. Это не лечится. Но даже если и лечится – свое единственное лекарство Тянь проебал. А злость во взгляде Цзяня вдруг оплывает до очертаний разочарования; что-то из разряда – я ожидал, что услышу это, но все-таки надеялся, ты не настолько уебан. Но да, Тянь именно настолько. и еще на полтонны больше – Он переживает за тебя, – совсем тихо, почти шепотом произносит Цзянь, и Тяня въебывает лицом в его слова, как в бетонную стену. Потому что – нет. Он не хочет этого слышать. Он не хочет этого знать. Всего слишком. Всего недостаточно. Он захлебывается и задыхается, проваливается под пол, в нужду и потребность, потому что знает – Цзянь говорит правду. Но это ни черта не меняет. И надежда эта гребаная, настойчиво возвращающаяся, пока он пытается втоптать ее в грязь – она иллюзорная, эфемерная, она рассыплется пеплом от одного прикосновения, стоит попытаться к ней потянуться. Это – решающее. Это все определяет и не определяет нихрена. Потому что даже такая надежда лучше, чем ничего. Потому что ее Тянь отчаянно, мудацкими методами пытался отвоевать себе со дня в картинной галерее. Пытался с ее помощью научиться дышать. Пытался исцелить себя – а попутно ломал того, чье исцеление единственно важно. И только это имеет значение. И поэтому надежде в нем места не должно найтись. – Что, так и сказал? – с грубой насмешкой спрашивает Тянь, игнорируя то, как каждым словом раздирает горло в кровь и мясо. – Нет, конечно, – невесело хмыкает Цзянь. – Вы же два упрямых придурка, он бы никогда не сказал этого вслух. Но я-то не слепой. Какого хуя? Какого гребаного хуя, Цзянь И? – Это все звучит так, будто ты уговариваешь меня вернуться, – ехидно скалится Тянь, ожидая реакции на это бессмысленное дерьмо. И получая ее сполна. – Это все звучит так, будто я не хочу, чтобы ты сломал его во второй раз, – зло выплевывает Цзянь в ответ, все его хрупкая выдержка, державшаяся на тонких паутинных нитях, ухает вниз, и он срывается. И это локальный взрыв. И это личный удар. Тянь непроизвольно дергается назад, чувствует, как фантомная боль пульсирует в солнышке, уже готовится огрызнуться и ощетиниться, потому что он ушел, чтобы не ломать – так какого хуя? Какого. Хуя? Ты ушел, потому что понял, что тебе там нет места. И испугался. Себе хотя бы не ври. – Зачем ты опять делаешь это с ним? – продолжает тем временем Цзянь, все раскаляясь и раскаляясь, ярость начинает заполнять его до краев, еще немного – хлынет через край. – Врываешься в его жизнь, переворачиваешь все с ног на голову, преследуешь его, а потом что? Кидаешь его в тот момент, когда ему хреновее всего? Опять оставляешь его разбираться со всем одного? Удар. Удар. Удар. Тяню приходится опять опереться на стену, чтобы не упасть. Цзянь знает его болевые. Знает, куда нужно бить – хотя вряд ли делает это осознанно. – Я не нужен ему там… – он рассчитывал сказать это уверенно и твердо – получилось почти шепотом и надрывно. Блядь. Гребаное дерьмо. Он бежал от этого сутками – но оно все равно догнало его в лице Цзяня, прошибло пулевыми навылет. – Это ему решать, нужен ты ему там или нет! – уже орет на него Цзянь, и его сорванный голос сбивается на сиплое шипение. – Он прогонял тебя из больницы, Тянь? Тишина. – Прогонял или нет?! Тишина. Тишина. Тишина. – Вот тебе и ответ. И это действительно ответ; Тянь прекрасно знает, о чем этот ответ ему вопит. – Ты говорил, есть то, что я должен увидеть сам, – все равно из упрямства противится он, не желая сдаваться, не желая осознавать, хотя уже понимает, что проиграл. Проиграл. Господи, о чем он вообще? Он проиграл годы назад самому себе, когда струсил – сейчас тоже проигрывает только себе. – И я увидел. Увидел его с Хао Ши. Увидел его в больнице. Это правда. Он видел – и он знает, что ему там нет места. Он пробыл там до тех пор, пока не убедился, а потом… Потом – сбежал. Во взгляде Цзяня обреченность мешается с все нарастающим разочарованием, и отвечает он уже куда тише, спокойнее. Надтреснуто и прохладно своим севшим голосом: – Но так ни черта и не понял, да? – Что здесь понимать? Она будет в порядке – значит, он тоже будет. Каждый раз, когда мысли сбивались с намеченного для них курса, когда установившаяся рутина на секунду слетала с рельсов, и Тянь чувствовал, как слетает вслед за ней – он говорил себе это. Говорил-говорил-говорил – и верил. Сейчас верит тоже. Проблема не в этом. Проблема в том, что он опять решил за двоих. Опять утонул в жалости к себе – и сбежал, трусливо, глупо. Боясь, что если промедлит – дождется, пока прогонят. Первому уходить всегда проще. А должен был остаться, пока нужен, пока мог хоть чем-то помочь. И не Тяню было решать, до каких пор это нужен продлится. – Ты прав, он будет, – голос Цзяня становится все холоднее и холоднее, слова выходят рублеными, колкими, ржавыми копьями вбиваются во внутренности Тяня. – Но в очередной раз вопреки тебе, а не благодаря. Шумный выдох хрипом вырывается из горла. Привалившись спиной к стене, Тянь закрывает глаза и сглатывает. Его гнилое сердце вышагивает под ребрами оглушительное это же правда правда правда правда Последние слова Цзяня – концентрат всей херни, которую Тянь творил. А потом что-то меняется, что-то в атмосфере, в том, как ощущается тишина. Едва слышные, осторожные шаги. Едва уловимое дуновение воздуха. Цзянь, который замирает в двух-трех футах перед ним – не нужно открывать глаза, чтобы знать это. – Я боюсь не только того, что ты делаешь с ним, – на этот раз в голосе Цзяня появляется несвойственная ему стерильная мягкость, такая, с какой он мог бы обращаться к буйствующему, неконтролируемому ребенку. Или к психу, направившему пистолет на другого человека; а может, вжавшему дуло в собственный висок. Один только тон должен выбесить, слова должны болезненно надломить, но у Тяня не остается на эмоции больше никаких сил. – Но и что ты делаешь с собой. – Я в порядке, – ровно и спокойно врет он в ответ. – О, действительно? Когда ты в последний раз спал? А когда занимался чем-то, кроме работы? – Это не твое дело, – все так же ровно и спокойно. Секундная пауза. Слух улавливает усталый вздох, опять звук шагов – Цзянь отступает назад. – Ладно. Отлично, – в Цзяне больше не слышно ни злости, ни мягкости. Ничего, кроме черно-белого монохрома, которым разлетается мир Тяня. Он почти выдыхается облегченно – насколько вообще может испытывать облегчение, – когда слышит скрип двери и понимает, что Цзянь собирается уходить. Даже открывает глаза, чтобы бросить на него взгляд. Но тот вдруг замирает. Не оборачиваясь на Тяня и глядя ровно перед собой, произносит монотонно: – Хао Ши пришла в себя. Она хочет с тобой поговорить, – и тут же выходит в коридор. Когда спустя десяток секунд входная дверь захлопывается, Тянь сползает по стене на пол, прикрывает лицо ладонью и наконец дает смеху вырываться из него истеричными хрипами.