Распадаясь на атомы

Он лежал, подперев голову рукой и наблюдая за тем, как собственные пальцы скользили по бледной, молочно-белой коже. От плеча к лопатке. К пояснице. Опять вверх, к шейным позвонкам. Родинки, его личные чернильные звезды соединялись в созвездия, и чужая спина превращалась в карту звездного неба. В эти секунды отчего-то так легко было почувствовать себя всесильным. Будто он бог, будто сам эти созвездия создавал. Хотя на самом деле ему всего лишь позволено было наблюдать. Изучать. Прикасаться. Был бы Тянь астроном – Шань был бы той галактикой, которой он грезит. Которой он болен. Слабый свет настольной лампы рассеянно тонул, размывался в угольной темноте – он сам тоже тонул и размывался. Растворялся в этом странном, теплом чувстве в грудине. Спина под его пальцами едва уловимо напряглась, рельеф мышц отчетливее выступил под кожей, отдающей призрачным, голубоватым свечением в полутьме; Шань проснулся; Тянь прикусил губу, приглушил улыбку. – И какого черта ты делаешь? – донеслось до него приглушенное, сиплое; не отрываясь от своего занятия, Тянь провел пальцами по чуть выступающим ребрам, пересчитывая горящие там звезды. Одна. Вторая. Третья. Играю в бога, – подумал он. Занимаюсь серьезными научными исследованиями, – подумал он. – Рисую, – сказал он. Шань фыркнул в подушку, так и не поднимая головы. Пробурчал: – С хуя ли ты художником заделался? – Все астрономы немного художники. На несколько секунд повисла тишина, мягкая, легкая, как перина; или, может, как облака на ясном летнем небе. А потом Шань поинтересовался с недоверчивой обреченностью: – Ты ебанулся? Тянь все-таки не смог удержать расцветающую на лице улыбку. Вместо ответа он спросил: – Ты знал, что у тебя не спина, а звездное небо? – Ты ебанулся, – в этот раз без паузы, с твердой уверенностью констатировал Шань, и Тянь будто со стороны услышал, как из его горла вырвался удивительно искренний, чистый смех. Он никак не мог привыкнуть к тому, что теперь умел так смеяться. К странному чувству покоя и света внутри, там, где раньше была пустота, привыкнуть тоже было сложно; настолько сложно, что иногда оно путало. Но сейчас все ощущалось слишком хорошо, слишком трепетно и тепло для того, чтобы попросту думать об этом. – Для тебя это давно уже не должно быть новостью, – произнес Тянь, когда смех затих и осел легкой улыбкой на губах. Он потянулся за лежащей на тумбочке ручкой. – Я рисую созвездия, – и провел четкую, ровную линию твердой рукой. – Ты что… Блядь, ты действительно собрался на мне рисовать? Ты там не охренел, нет? – задохнулся возмущением Шань, но, тем не менее, даже не попытался встать или хотя бы сдвинуться в сторону. Тянь прикусил губу, прикусил свою улыбку, и продолжил сосредоточенно строить мосты между чернильными звездами. – Ш-ш-ш, – успокаивающе пробормотал он. – Я занят. Не отвлекай. – Придурок, – и хотя Шань так и продолжил лежать, уткнувшись лицом в подушку, Тянь по одному только голосу смог распознать закатывание глаз. Ему всерьез начинало казаться, что скулы скоро начнут болеть от такого количества улыбок. Странно, что в груди еще не болело от такого количества нежности На следующие несколько минут оба замолчали, почти не двигаясь, только черные линии все рождали на молочно-белой коже Шаня созвездия. В какой-то момент Тянь выхватил телефон, сфотографировал то, что у него получилось; и продолжал улыбаться-улыбаться-улыбаться. – Теперь все? – послышалось до него деланно-недовольное, и Тянь хмыкнул. – Столько вариаций… Это может занять всю ночь, Солнце. Я, в общем-то, совершенно не против. – Может, я против, – беззлобно проворчал Шань, лицом зарываясь в подушку еще сильнее. – М-м-м, – промычал Тянь рассеянно, отбросил телефон и ручку обратно на тумбочку и принялся опять мягко водить пальцами по спине, замечая, как Шань прогибался под его прикосновениями; может, он делал это неосознанно, но так сладко, что в глотке пересыхало, и когда Тянь опять заговорил, его голос звучал куда ниже. – Мы можем прийти к компромиссу. Подыскать альтернативу. Хочешь, я что-то другое нарисую? И в эту секунду, в эту гребаную секунду что-то резко изменилось. Что-то с треском сломалось, разрушилось, погребло под собой ту мягкость, которая окутывала их до этого. Вся расслабленность, податливость моментально ушла из тела Шаня, он напрягся, мышцы под пальцами налились сталью и Тянь почувствовал, как рассеивается легкая дымка в его голове – зарождающееся возбуждение. Над ними опять повисла тишина, в этот раз – тяжелая, давящая, монолитно прижимающая к земле; улыбка медленно стекла с лица Тяня и он нахмурился, пытаясь понять, какого черта сделал не так. Он не сразу понял, что перестал водить пальцами по спине Шаня. Вместо этого его ладонь приземлилась между острых лопаток, и поглаживала это место в неосознанной попытке успокоить. А потом Шань начал говорить. – Я мог бы нарисовать тебя, – произнес он хриплым, хрустально-ломким голосом, и Тянь в удивлении нахмурился сильнее. Или Шань сказал не то, что на самом деле хотел, или… Наверное, все это напряжение, сгустившееся за доли секунды, ему показалось – подумал Тянь. Да, определенно показалось. Шань всего лишь пытался поддержать шутку. Ничего больше. Только сейчас осознав, что и сам в ответ напрягся, Тянь заставил себя расслабиться. Произнес как мог легко, с насмешливым фырканьем: – Серьезно? Это твоя месть? На бумаге изуродуешь мое идеальное лицо до неузнаваемости? Спина под его ладонью на мгновение еще сильнее налилась сталью – какого черта? – а потом все прошло, как по щелчку пальцев. Тело Шаня обмякло, мышцы под пальцами расслабились, и тишина оплыла мягкостью, знакомым, нужным спокойствием; только остатки чего-то неясного витали в разломах, в прорехах, застревали в глотке. Будто Тяню действительно просто показалось. Возможно, он всего лишь сходит с ума. Давно пора. – Да. Месть. Шутка. Неважно, – немного сбивчиво и неловко почти-прошептал Шань в подушку, и если Тяню послышалась горечь в его голосе – то это, конечно же, тоже просто показалось. В попытке стереть последние странные секунды, стереть последнее напряжение из тела Шаня, Тянь наклонился и прижался губами к основанию его шеи. Начал продвигаться влажными поцелуями ниже, пока ладонь опустилась на поясницу и стекла дальше, устроилась между ягодиц. – Не уберешь палец, я тебе его жопой откушу, придурок, – отозвался Шань раздражением, и Тянь уткнулся лбом между его лопаток, мягко, облегченно рассмеялся – с этой колючей, знакомо-шипастой реакцией действительно будто вернулось в привычную колею, окончательно убедило его: все правда в порядке. Показалось. Соблазн подразнить Шаня был чертовски велик, но тот обернулся через плечо, бросил на него угрюмый взгляд. Тянь почти мог увидеть вздыбленную вдоль позвоночника Шаня шерсть, почти мог услышать рычащее… вцеплюсь когтями тебе в руку – отдерешь вместе с кожей И в ответ подумал – таких, как Шань, отдирают только вместе с сердцем. Впрочем, таких, как Шань, больше и не существует. На какую-то долю секунды Тяня испугал ход собственных мыслей, но он тут же отмахнулся от этого, потому что – к черту. Все к черту, когда всего минуту назад и так что-то, кажется, едва не сломалось; когда словить это что-то удалось за секунду до того, как размозжило бы гравитацией о землю. А может, не удалось. А может, просто показалось. Блядь. Тянь попытался сконцентрироваться на покое и мягкости, на Шане, который сейчас – такой знакомый, ершисто-ласковый, у которого там, во взгляде, за всем демонстративным раздражением все равно сквозила нежность, и свет, и тепло-тепло-тепло. Неважно, что произошло минуту назад. Неважно. Вот только – пиздецки важно. Потому что Тяня не покидало ощущение: Шань только что пытался открыть ему еще одну часть себя. Протягивал на раскрытых ладонях – бери! И Тянь бы взял. Тянь бы разглядывал внимательно, со всем возможным восхищением, с почти научным интересом, а потом бережно положил бы на полку перед собой. Чтобы случайно не сломать, чтобы смотреть-смотреть-смотреть, как на шедевры Лувра, и неизменно восторгаться. Это если в идеале. Тянь бы… Вот только это уже не имеет значения. Тянь уже непостижимым образом в очередной раз все проебал. В попытке отмахнуться, забыть, переключить мысли на что-то другое и стереть те минуты из собственной памяти, из их жизни, Тянь послушно убрал ладонь и поднял руки в капитуляции. Шань бросил на него недоверчивый, подозрительный взгляд, а Тянь в ответ на это шало улыбнулся, спустился ниже. Раздвинул ладонями ягодицы Шаня и заменил палец собственным языком. Когда спустя пару мгновений он услышал гортанный стон, который Шань попытался приглушить подушкой, его хриплое: извращенец гребаный, то подумал – все не в порядке. Подумал – все охрененно. И плевать на то, чего Тянь все равно понять не мог… …Книга в его руках начинает заметно дрожать. Он выхватывает приютившуюся между ее страниц, позабытую фотографию; звук удара – книга падает на пол. Кадык дергается, когда он резко сглатывает. Мир вокруг заходится каруселью, когда он оседает на пол. Локти упираются в колени, голова наклоняется, тянется к земле. Он забыл. Он помнил ту, такую теплую, местами жаркую ночь – но забыл тот разговор. То напряжение. Он вообще много что пытался, хотел, жаждал забыть, но не смог – а тут… Блядь. Только теперь, в эту самую секунду, спустя столько гребаных лет до Тяня доходит, что именно тогда произошло. Я мог бы нарисовать тебя. Он не мог знать – но он мог бы догадаться. По возникшему напряжению, по стали в мышцах, по горечи в голосе. Столько очевидных, знакомых признаков, столько давно изученного, годами трепетно узнаваемого – и только для того, чтобы в ключевой момент так сильно проебаться. Казалось бы, мелочь. Шань… ШаньШаньШань …имя набатом начинает греметь, стоит только его впустить, Тянь бесконечно долгие, тяжелые дни пытался игнорировать, не думать-не думать-не думать, но это всегда было провальной затеей, это всегда приводило к тому, что он отчаянно не мог не не думать… Шань… Глубокий вдох. Шань всего лишь пытался сказать ему, что рисует. Мелочь. Но теперь – теперь, Тянь понимает, почему эта мелочь для него так важна, почему ему было так сложно в этом признаться. Если это значило для Шаня что-то большее, чем просто увлечение, хобби, если он вкладывал в это что-то для себя ценное – и если бы Тянь от этого равнодушно отмахнулся, если бы посмеялся, если бы… А ведь действительно посмеялся, – с неожиданным холодом осознает Тянь. Посмеялся, отмахнулся. рав но ду шно Априори принял его слова за шутку, даже не попытался отнестись к ним всерьез. Гораздо проще было убедить себя, что показалось, переключиться на что-то знакомое и простое – секс, чем хотя бы попробовать разобраться в том, что произошло. Впервые за все-гребаные-годы в голову Тяня приходит мысль – возможно, дело было не только и не столько в том, что Шань не хотел ему до конца открываться. Возможно, дело было в том, что к этому не был готов, этого подсознательно боялся сам Тянь. Боялся того, что последует после. И теперь, зная, что на самом деле последовало… Блядь. Мелочь, ерунда, всего лишь одна деталь в огромной картине его тотального проеба – но такая непостижимо важная деталь, на которой держится спусковой механизм, однажды сработавший. Въебавший ментально им обоим. Пялясь невидящим взглядом на фотографию в своих руках, Тянь заставляет себя моргнуть, еще раз и еще, чтобы прогнать пелену перед глазами. Вот оно. Знакомая спина. Знакомые мосты между чернильными звездами. Все мосты между собой и своей звездой Тянь сжег, трусливо сбегая. Испещренное шрамами, сочащееся гнилью сердце простреливает навылет, и хорошо бы, если бы на его месте осталась уже наконец дыра – но нет. Оно трепыхается. Кровоточит. Скулит. Боль импульсами посылает в каждую жилу, каждый нерв. Откинувшись головой на стену, Тянь заставляет себя разжать пальцы, пока окончательно не испортил фотографию, очередную – в конце концов, что еще у него осталось? Он не помнит, как распечатал ее. Не помнит, как положил в книгу. Сейчас не помнит даже, зачем полез в ящик стола, зачем вытащил, зачем открыл. Зачем он сейчас не в офисе. Только напряжение той ночи теперь помнит удушающе отчетливо – мимолетное, секундное, но такое ужасающее, предупреждающее, вопящее ему так громко: сделай что-нибудь. Сделай-сделай-сделай. Он и сделал. Убедил себя, что все в порядке. Мудак. После оцепенения последних дней, Тянь особенно отчетливо, болезненно чувствует, как рассыпается в мелкое крошево, распадается на атомы – и это ощущается почти как надежда: теперь действительно конечная. Но не дохрена ли ты хочешь, Хэ Тянь? Он так заебался подыхать снова и снова и снова, но при этом продолжать существовать. Сглотнув тошноту и горечь, Тянь соскребает себя с пола. Когда мир начинает ускользать из-под ног, он хватается за стену, встряхивает головой. Когда ты в последний раз спал, придурок? Смесь обеспокоенности, раздражения, нежности – так знакомо, тепло. Нужно. Голос в его голове принадлежит тому, кто, вероятно, никогда больше не заговорит с ним в реальной жизни. – Шесть лет назад, когда ты лежал рядом, – Тянь не сразу осознает, что сказал это вслух, а когда осознает, начинает смеяться. Смех душит его, плотной лентой затягивается на глотке. Тянь царапает тупыми ногтями шею, но так и не отыскав на ней признака удавки – опять смеется. Наверное, ему действительно стоит поспать. Ну, или провалиться в ту пустоту, изредка сменяющуюся лихорадочными воспоминаниями, которую он сном последние годы называет. Хотя, может, и это ничего не даст. Может, он просто окончательно рехнулся. Если это значит, что в его голове теперь поселится личный Шань – не такой уж плохой вариант. Тянь его бы себе под кожу вшил, вытатуировал бы его себе на костях, чтобы – вместе и навсегда, и тут всего лишь одно маленькой сумасшествие. Сумасшествие и так уже давно струится по венам, он же вечность целую ебнутый на всю свою протекшую крышу, привык давно; это всего лишь новый уровень. Развитие, мать его. Эволюция, сука. Но прежде, чем дать себе утонуть в пустоте, Тянь бредет к шкафу. Беспорядочной кучей вышвыривает лежащие на нижней полке вещи. Достает из дальнего, темного угла потрепанную коробку, такую старую, что ей пора бы уже, наверное, развалиться. Нежно оглаживает истершиеся края. Он нашел ее когда-то в комнате Шаня, наполненную его детскими игрушками, побитыми, ни к чему не пригодными, но почему-то бережно хранимыми. Уже тогда она была старой. Поднявшись с колен, Тянь открывает коробку. Переворачивает ее вверх дном. Пол усеивает рыжими всполохами, и Тяню приходится зажмуриться – это ярче, чем прямые солнечные лучи. Теплые карие глаза смотрят на него десятком, сотней разных способов – укоризненно, раздраженно, нежно, зло… Никогда – равнодушно. Никогда раньше. Вдох застревает в трахее и камнем падает вниз. Тянь безошибочно выхватывает из общего вороха ту самую фотографию. Измятую, разорванную, мозаикой заново собранную и склеенную. Хорошо бы, если бы можно было так же склеить себя. Нет, не так. Хорошо бы, если бы можно было так же склеить то, что между ним и Шанем; то, что он разорвал собственными руками. Тогда склеило бы и его самого. Он подбирает фотографию, мягко проводит пальцем по едва уловимой, спокойной и легкой улыбке Шаня, от которой так ярко фонит солнцем; вертикальный разлом ровно посередине, место, где фотография была разорвана в приступе отчаянной истерии. Осторожно обогнув рыжие всполохи по дуге, Тянь колодой валится на диван – на узком диване ощущение одиночества приглушается; на узком диване некуда раскинуть руки и никак не наткнуться случайно на холодную, никем не занятую сторону постели; на узком диване он всегда чуть быстрее проваливается в пустоту. Вот и сейчас он проваливается моментально. Шагает в знакомую пропасть, где давно уже весь, от макушки до пят, всем своим изрешеченным сердцем, отравленным зависимостью, но все еще жалобно скулящим. Узкий диван. Видимость. Фантом. Иллюзия, растворяющаяся на глазах, стоит только попытаться к ней прикоснуться, стоит уткнуться лицом в мягкую и холодную спинку дивана вместо острых и теплых чужих лопаток. Иллюзия. Все, что у него осталось. Ему ничего не снится. Это блаженство. Это проклятие.

***

В палату Тянь входит вечером следующего дня. Он не жалеет о своем выборе. Не дает себе пожалеть. Когда он проснулся этим утром, с пересохшей глоткой и раскалывающейся головой, когда он увидел зажатую в своих пальцах фотографию, когда увидел ворох одежды и других фотографий на полу, когда вспомнил все, что произошло накануне… Это просто было, как подтверждение, тотальное и въебывающее в грудину – он действительно должен держаться подальше. Так будет правильно. Правильно. Ему просто нужно убедиться. Сделать этот, последний шаг. Он уже в своем личном аду, хуже не станет. Но, может быть, станет проще, когда он окончательно обретет эту уверенность – у Шаня все хорошо сейчас. Все хорошо будет. Гораздо лучше, чем если Тянь в его жизни останется. Он думает, когда выйдет сегодня из этой больницы – у него будет решение. Это решение не сделает ему хорошо, оно не сделает его счастливым; впрочем, Тянь не был счастлив так давно, что едва ли помнит, как счастье ощущается. Если бы не Шань, он бы вовсе никогда не узнал, что счастье – не легенда, не выдумка; оно существует. Оно реально. Иногда реально настолько, что его можно обнять. Можно зарыться носом в огонь его волос. Тянь силой заглушает эти мысли, душит их и заталкивает подальше в сознание. Выйдя из больницы сегодня, он, может быть, наконец сможет поставить точку. Уже неважно, какой будет его личный конец – он просто так давно жаждет поставить наконец эту гребаную точку. Так что он позвонил Цзяню, попросил его убедиться, что Шаня не будет в больнице следующий час-другой – тот не был в особом восторге от этой идеи, но удивительным образом спорить не стал. Так что, да, сейчас он заходит в палату. Взгляд Хао Ши отрывается от книги, обращается к нему. Вспыхнувшую было улыбку тут же смывает с ее лица, стоит увидеть, кто перед ней. Тянь понимает, кого именно она ожидала увидеть, кому так обрадовалась. Он уверен, что сам узнал бы его по шагам. По скрипу двери. По дыханию. не думать Книга захлопывается, приземляется на прикроватную тумбочку. Ее нога в гипсе. Она не в больничной одежде и бинты выглядывают из-за ворота слишком большой, растянутой и изрядно потрепанной, выцветшей футболки. Он уверен, что знает, кому эта футболка принадлежит. не думать Тянь закрывает дверь. Обращает внимание на то, что в палате они одни. Делает несколько медленных, намеренно ленивых шагов вглубь палаты. Берет стул. Ставит его рядом с больничной койкой. Замечает фотографию на тумбочке. Рыжей вспышкой на ней простреливает глотку. Он уверен, что еще один удар сердца – оно размозжит ребра в осколки. не думать Вернув взгляд обратно к Хао Ши, Тянь понимает, что она наблюдает за ним с некоторой настороженностью, как за диким зверем, который в любой момент может вырваться из старой, давно проржавевшей клетки – это легко читается в светло-карих, полупрозрачных глазах. Но она ничего не сможет прочитать по его лицу, маска слишком прочно в него въелась, ему давно уже не нужно прилагать никаких усилий к тому, чтобы продолжать ее удерживать – так что, нет, она не сможет. Никто не смог бы. Кроме одного человека. недуматьнедуматьнедумать Откинувшись назад, Тянь устраивает локоть на спинке стула, подпирает кулаком лицо и расслабленно устраивается, чуть вздергивая бровь в ожидании. Хао Ши продолжает молчать. Тишина повисает между ними. Отлично. У Тяня достаточно времени и терпения. Он может прождать пять минут, может час, а может и весь вечер. Будет немного жаль, если он пришел зря, и не получит ответов на вопросы, которых даже не может сформулировать в собственной голове, но в целом – ему плевать. Это не та тишина, которая способна его задеть. Он готов ждать. Проходит совсем немного времени, когда он получает результат. – Слышала, что ты был там и помог мне добраться до больницы. Спасибо, – произносит Хао Ши, глядя на него все так же пристально. Ладно, такого начала он не ждал. Тянь приподнимает брови чуть выше, ничего не отвечая. По спокойному, чуть отстраненному голосу сложно понять, насколько это всерьез, в этот раз она контролирует себя куда лучше, чем в тот их единственный разговор. И все-таки, она не кажется идиоткой – Шань не мог бы связаться с идиоткой, – и вряд ли считает, что ему не плевать на ее сраное благополучие. И это подтверждается, когда она продолжает говорить. – Хорошо, что Шаню не пришлось опять переживать подобное в одиночку. Ого. Ладно. Ни одна мышца на его лице не дергается, Тянь уверен в этом, но – да, он здесь меньше минуты, а Хао Ши уже нашла болевую и въебала по ней так, что он готов харкать кровью. Хотя всегда существует вероятность, что это просто случайность. В случайности Тянь никогда не верил. Чувство вины начинает знакомо разъедать кости, но очень быстро перекрывается, приглушается яркой и алой вспышкой злости: Тянь очень не любит, когда с ним пытаются играть, когда им пытаются манипулировать. Остро оскалившись, он чуть наклоняется вперед и произносит с деланной мягкостью, такой, чтобы по коже – ознобом. – Всегда рад помочь, – не тебе, не добавляет Тянь, но почти уверен, что она может это услышать. Надо отдать должное Хао Ши – она никак на это не реагирует, только настороженность уходит из взгляда, растворяется в том самом знакомом презрении; надолго ее сдержанности не хватило. Тянь чувствует мрачное удовлетворение и тут же себя одергивает – он пришел не для этого. Ему не нужно повторение того разговора. Он все равно принадлежит мне. Стоит вспомнить – и Тянь тут же всецело разделяет презрение Хао Ши. Чувствует, как отвращение к самому себе застревает лезвием в глотке – ни вдохнуть, ни выдохнуть, ни сглотнуть. Даже сдохнуть – и то не выйдет. Проеб, с какой стороны ни взгляни. Какого хера тогда сказал это, Тянь не знает… Ложь. Конечно же, знает, но от этого только сильнее – кровотечением внутренним, и тошно до предела становится. Ведь все потому же, почему он от Шаня не вылечился и никогда не вылечится, почему мосты свои сожженные пытается на их общей-раздельной боли отстроить… Тянь пытается заставить себя вынырнуть из этого личного разлома, из неприметного для других Армагеддона – и сосредоточиться на том, что сейчас. На том, зачем пришел… Неожиданно вынырнуть помогает Хао Ши, когда опять начинает говорить – Тянь внутренне встряхивается. Теперь в ее голосе читается чуть больше эмоций: веет намеком на холод вперемешку с раздражением, с намеком на все то же липкое, уже знакомое Тяню презрение, глубоко в нем резонирующее. – Мне всегда было любопытно, из-за чего вся шумиха. Эти слова загораются под кожей мрачным весельем, которого Тянь не ждал. Опять оскалившись, в этот раз не так остро, он едко интересуется: – Правда? – Я разочарована, – чеканит Хао Ши. – Пафоса много. Толку мало. Тянь почти готов рассмеяться. Что она не из пугливых, он понял еще в тот день, в баре, но тогда было иначе, было попросту не до того. Ему тогда дышать бы научиться заново, а не приглядываться к той, кто загасил слабо тлеющий окурок его гребаной надежды одним своим выдохом. Теперь Тянь, когда ему не так горит, когда он почти смирился – думает, что мог бы научиться ее уважать. Если бы не ненавидел так сильно уже за существование. Ничего не отвечая, он только склоняет голову в насмешливом поклоне, сверкает оскалом и видит понимание на лице Хао Ши, которое злит ее саму еще сильнее. Привыкай, девочка. До меня ты еще не доросла. Она дергается вперед, забывшись и попытавшись ровно сесть, но тут же болезненно морщится и откидывается обратно на подушки. Попытавшись найти в себе хотя бы намек на сочувствие, Тянь понимает – там ничего нет. Хочется извиниться. Не перед ней. – Что ты здесь делаешь? – спрашивает Хао Ши очень скоро, довольно быстро справившись с болью. Этот вопрос кажется еще глупее, чем ее благодарность, потому Тянь всерьез его не воспринимает. Но думает, что понимает, к чему Хао Ши ведет, и решает ей подыграть – а может, наоборот, еще немного выбесить, там как пойдет. Он начинает строить из себя идиота. – Думал, этот вопрос стоит задавать тебе, – спрашивает с наигранным удивлением, все еще не пытаясь скрыть насмешки. – Ты захотела этой встречи. – Да, – раздраженно выплевывает Хао Ши в ответ, простреливая его взглядом, в котором уже вполне отчетливо виднеется злость. – Но силой тебя никто сюда не тащил. И все-таки. Ты здесь. Почему? Тянь пожимает плечами. Ехидно цитирует: – Может, хотел узнать, из-за чего шумиха. Я с детства любопытный мальчик. Кажется, он успевает заметить, как болезненно дергаются уголки губ Хао Ши прежде, чем усталость берет верх над злостью и любыми другими эмоциями и она, устало прикрыв глаза, потирает пальцами переносицу. Впервые за то время, что сидит здесь, Тянь всерьез обращает внимание на детали ее внешности: на въевшиеся в кожу тени под глазами, на болезненно-острые скулы, на неестественно выпирающие костяшки рук. Тянь вдруг вспоминает, что они, вообще-то, в больнице. Что, вообще-то, ее всего неделю назад сбила машина. Они разговаривают считанные минуты, но Хао Ши уже так очевидно измотана. Тянь вдруг думает – кое-кто вполне определенный захотел бы врезать ему за такое пиздецки похуистичное отношение к чужому физическому излому. И, может быть, ментальному тоже. Вот только похуизм никуда не девается. От этого разговора Тянь все еще не получил ничего. И откуда-то берется уверенность, что Хао Ши будет рада не больше, чем он сам, если Тянь сейчас развернется и уйдет, грубо указав на ее слабость. Так что он не двигается с места. Ждет. – А ты хорош, – хмыкает Хао Ши, убирая ладонь, и в этот раз ее губы ломаются в кривой улыбке. Значит, все-таки не показалось. Злости в ней больше не остается, только все та же усталость, знакомо-стылая, выпивающая все эмоции до дна. – Только что говорила, что разочарована, – Тянь все-таки заставляет свой голос смягчиться, потеплеть на пару градусов. Может, Шань бы одобрил. Может, послал бы его со всем этим сраным снисхождением нахуй. Обе мысли заставляют что-то внутри оттаять с болезненной резкостью, так, что это ощущается вправленной на место костью – больно, но целительно. В перспективе должно помочь. Ничего тебе уже не поможет, Хэ Тянь. Мудак ты сраный. – Не притворяйся идиотом, ты знаешь, о чем я, – раздраженно закатывает глаза Хао Ши, и Тянь думает, что пора со всем этим заканчивать. Да, он мог бы прождать и пять минут, и час, и вечер – у него вся вечность свободна, на самом-то деле, она больше никому не нужная, серая, обреченная, ее некому дарить; ему самому даже секунда лишняя этого личного недосуществования костью в горле, что уж говорить о вечности. Но Тянь тоже устал, только в его случае это тотальная заебанность самим собой. Ему стерильность больничных стен – наждаком по горлу, внутренности в пепел и сизый табачный дым. Ему от мысли о том, чтобы пересечься с Шанем – дурно и сладко. Знает – не выдержит. Опять обовьет его плющом. Опять упадет в зависимость, дорвется до дозы – больше не оторвешь, не прогонишь; пристрелить только, как шавку бешеную, и дело с концом. Вот только для Шаня это не вариант. Никогда не был. Никогда не будет. Господи. – Итак. Ради чего я здесь? – прямо спрашивает он, погасив насмешку, яд и злость, оставив только ровный, спокойный тон. Хао Ши медлит несколько секунд, отворачивается. Ее взгляд вдруг начинает бегать по палате, перескакивать с предмета на предмет, а худые, костлявые плечи под простой футболкой поднимаются и опадают быстрее прежнего. Впервые Тянь видит ее неуверенность, которую Хао Ши так очевидно и сейчас пытается скрыть за упрямо поджатыми губами, передергивая все теми же плечами, отчетливо напоминающими сломленные птичьи крылья, лишенные перьев. Возможно, раньше Тянь просто не приглядывался – и поэтому не видел. Возможно, сейчас она разрешает ему увидеть. Тянь не знает. Отстраненно, холодно задумывается – может ли она просто быть настолько хорошей актрисой, что он до сих пор таковую в ней не распознал? – Не знаю, – в конце концов твердо произносит Хао Ши, глядя куда-то в точку чуть левее головы Тяня. – Может… может, я просто мазохистка и мне нравится делать себе больно. А может… я хотела понять, почему. Она не продолжает, а Тянь не переспрашивает, что значит это «почему». Почти уверен, что понимает. Нет, пожалуй, уверен определенно. Хорошая актриса или нет, Тянь не может найти прорех в том, что она говорит и делает, нестыковок и ломаных, отделяющих игру от реальности. Он приглядывается так внимательно, как никогда прежде – и не видит. Есть в Хао Ши что-то знакомое, что-то горькое, от него самого отзеркаленное, и Тянь не хочет анализировать, понимать, что это – но оно есть, оно горчит и болит. Тянь думает – Шань бы рассмотрел, разгадал, если бы было, что. И не Тяню решать здесь за него, с кем ему быть, кому ему доверять. – Это неважно, – все так же ровно и спокойно говорит он, игнорируя боль в груди и вой под ребрами, игнорируя то, как слова костью застревают, не желая свободы – Тянь выталкивает их из глотки, заставляя себя говорить. – Сейчас он с тобой. Наконец, Хао Ши все-таки переводит на него взгляд, неуверенность в нем окончательно растворяется, но ее место занимает что-то, чего Тянь не может распознать. – Ты так и не спросил его, да? – с отпечатавшимся на лице осознанием чего-то, с нарастающим с каждым словом раздражением спрашивает она, и Тянь не вполне понимает, о чем речь. А Хао Ши уже продолжает, и то неопределенное в ее взгляде загорается яростью. – А ты действительно просто тупой кусок дерьма. Впервые за этот вечер он действительно чувствует удивление. Тянь уже хочет спросить, а какого, собственно, хуя, но Хао Ши говорит прежде, чем он смог бы вставить слово. – Я догадалась. Еще тогда, в баре, после того, как мы столкнулись у входа. Сам себя наебал, получается, да? Ты тогда выбесил меня, и я просто… – к концу сбивчивой, торопливой, полной ярости речи она сдувается проколотым шариком, опять отводит взгляд в сторону; загоревшиеся было глаза тускнеют, когда Хао Ши выдыхает едва слышно, на сильном контрасте со своим почти-криком только что. – Мы не вместе. – Что? – ему не послышалось? – Мы. Не. Вместе, – резко, зло выплевывает каждое слово Хао Ши, и Тянь неосознанно дергается вперед. Чувствует, как привычная маска идет трещинами, дробится и осыпается осколками. Сердце в груди спотыкается, запинается, дыхание стопорится и застревает в районе трахеи, на секунду Тянь ощущает себя мертвым – и тут же оживает, стоит сердцу пуститься вскачь, а выдоху вырываться с хрипом. – Но… – сипло, едва слышно произосит он, и тут же, следом, не успевая за собственными мыслями. – Но Цзянь говорил… Вот только на самом деле Цзянь ничего не говорил. Он сказал только, что есть вещи, которые Тяню стоит увидеть самому. Не больше. Но потом… В баре… То, как Шань неосознанно пытался защитить ее, как теплел и смягчался его взгляд, стоило ему посмотреть на нее… И. Блядь. Это же дружеское. Может быть, братское – но больше? Разве там было что-то большее? Тянь задыхается. Пазл медленно складывается в его голове. Блядь. И позже, тем вечером, когда он столкнулся с ними на улице. Тянь помнит, как подумал тогда – Хао Ши улыбается Шаню знакомо. Так же, как Чжань иногда улыбается Цзяню. Так же, как он сам улыбался Шаню когда-то, когда еще умел улыбаться. Это вполне однозначная улыбка. Не дружеская. Не улыбка, предназначенная брату. Однозначная. Но Тянь так и не решился посмотреть, улыбался ли Шань ей в ту минуту так же. Блядь. И той же ночью. Когда он разговаривал с Шанем по телефону. Когда пытался понять, был ли Шань один. И казалось, что был. Но тогда думалось, что он принимает желаемое за действительное. А сейчас… Блядь. Блядь. Блядь. Они не вместе. Не вместе. У Шаня никого нет. Почему он вообще решил… Блядь. Потому что он тупой кусок ебаного дерьма, он сам сделал выводы – сам расхлебывал их последствия, но вопрос, сраный вопрос так и не задал. Тянь поднимает взгляд, ошарашенно впивается им в Хао Ши – и его немного отрезвляет тем, как она выглядит. Крохотная. Надломленная. Все еще пытающаяся свой надлом скрыть за упрямством. Тогда до него доходит. То, что общего у них он увидел, в ней – отзеркаленное от самого себя. Болезненно-горькое. Стылое. Ну конечно. Наконец где-то глубоко внутри удается отыскать нужный, правильный вопрос: – Он счастлив? Хао Ши не отвечает. Она поджимает губы, впивается невидящим, стеклянным взглядом в оконную раму. Молчит-молчит-молчит. Выдыхает. – Тебе лучше уйти, – тихо, но твердо, все еще удерживая себя на грани. Тянь понимает, что ответа сегодня не получит. Понимает, почему. Он уверен, стоит переступить порог палаты – она переступит свою грань. Сломается. Иногда это просто неизбежно. Впервые Тянь действительно испытывает к ней сочувствие, но не дает ему отразиться на своем лице – знает, Хао Ши это не нужно. Ему самому не было бы нужно. Заставлять ее просить дважды Тянь не собирается, поэтому поднимается, в несколько неспешных, но широких шагов пересекает палату. Только застывает уже в дверном проеме, когда она его окликает. – Хэй, – голос Хао Ши все еще твердый, но уже слабеющий, и она колеблется, решаясь произнести то, что собиралась. Тянь делает это вместо нее. – Я зайду еще как-нибудь. – Можешь попробовать, – надломлено хмыкает она в ответ, и этим подтверждает – ей еще есть, что ему сказать. Просто не сегодня. Тянь закрывает за собой дверь, так и не обернувшись. Идя этим вечером в больницу, Тянь думал, выйдя из нее, будет знать ответ. Решение. Он сможет поставить точку, даже если был уверен, что эта точка станет его концом. Он просто хотел убедиться, что у Шаня все хорошо, все будет хорошо в будущем – больше ничего ему не было нужно. Выйдя из больницы на самом деле, Тянь замирает и прикрывает глаза, подставляя лицо мягким пальцами прохладного ветра. Сует руку в карман, сжимая лежащую там, склеенную фотографию. Под веками бликует рыжим. У него все еще нет решения. Он все еще слышит хохот бесов, скалящихся бок о бок с ним. То, что Тянь сегодня узнал, ничего не значит, на самом-то деле. Не может дать чертовой надежды, которой он не заслуживает – которая все равно тепло и больно зарождается, слабо царапается где-то в солнышке. Но важно не это. Важно то, что Тянь понимает – все это время он задавал или не те вопросы, или не тем людям. А правильный вопрос находит правильного адресата только сейчас. Ты счастлив, Шань? Ответа все еще нет. Шань начал свою жизнь с нуля. У него все в порядке, все хо-ро-шо, прошлое обнулилось и обессмыслилось, и только опять появившийся в его жизни призрак этого прошлого – пеплом и горечью. Тянь думал, что знает это. Тянь думал, что должен отступить – так будет лучше. Не для него самого, конечно, но… Лучше. Теперь Тянь не знает нихера. Следующий вдох продолжает застревать камнем, болезненно скручивает гортань в воронку, чтобы паникой, тремором, липким удушьем. …но впервые за долгое-долгое время – не пустотой.