Распадаясь на атомы

– Ты знал? – Что? Голос Цзяня – сонный, приглушенный; только сейчас вспомнив о времени, Тянь бросает взгляд на часы. Не удивляется, когда видит начало третьего ночи. Удивляется только тому, что Цзянь спит. Спал. Неважно. В конце концов, большинство их дохуя задушевных разговоров происходило ночью. И почти всегда инициатором становился Цзянь. Дверь за спиной захлопывается, когда Тянь переступает порог своего дома. Дом. Слово неприятно горчит на корне языке. Будто эта квартира, полупустая и фонящая одиночеством, как неизлечимой болезнью, хоть когда-нибудь была ему домом. Нетвердая рука швыряет пальто на вешалку. Мимо. Предсказуемо. Сознание простреливает флешбеком. Это смешно даже. Просто пиздецки смешно. Последний такой разговор, почти идентичный этому, закончился словами Цзяня, которые бережно и за руку, как маленького ребенка, привели Тяня к тем выводами, которые долгие недели разъедали ему внутренности кислотой. «Есть вещи, которые тебе, видимо, стоит увидеть самому». Хотя, если совсем честно – Тянь сам себя к этим выводам привел. Вот такой он охуительно самостоятельный. – Ты знал, что Хао Ши и Шань не встречаются? Тянь почти уверен, что знает ответ – и все-таки. Он должен спросить. Ему нужно не почти, ему нужно точно. Секундная пауза. Ботинки с гулким стуком отлетают куда-то в угол. – Эм… – тишина. – Да? – удивлением перебивает сонливость в интонациях Цзяня, будто он не до конца понимает, что правильно расслышал вопрос. Настолько бессмысленным этот вопрос ему, похоже, кажется. Смех рвется из горла – колючий и больной. Тянь не сдерживает его. Смеется. Смеется. Смеется. Царапает тупыми ногтями горло, желая добраться до внутренних стенок и наживую вырвать себе трахею. Привалившись к стене в коридоре, Тянь стекает по ней на пол – но все никак не может остановиться. Смех тяжелыми литыми шарами с силой продирает себе путь наружу; оглушительный и страшный. Пугающий его самого. – Что… – начинает Цзянь, и Тянь отчетливо слышит в его голосе беспокойство, окончательно размывающее сонливость. Пытается взять себя в руки – нихрена не выходит. В конце концов, Цзяню не впервой быть свидетелем его срывов, пусть Тянь и ненавидит этот факт. Доказательство собственной никчемной слабости. Проходит секунда. Или минута. Или час. Тянь окончательно теряется во времени. В пространстве. Где-то внутри себя теряется, пока горло начинает ощутимо саднить. Почти забывает, что он не один – но долгий, шумный выдох по ту сторону рушит иллюзию одиночества. Или, может, как раз наоборот – иллюзию не-одиночества создает. Кажется, до Цзяня наконец доходит. – Блядь, – звучит пришибленно и как-то затравленно. – Ты что, думал… – Я не думал, Цзянь И, – выдавливает из себя Тянь в перерывах между приступами уже затихающей истерии. – Нихрена я не думал. Если бы думал – дошло бы. Это правда. Слишком много жалости к себе. Слишком мало здравого смысла – полное его отсутствие. Эгоизм, возведенный в абсолют. И вполне предсказуемый результат. – Ты говорил с Хао Ши? – тихо и осторожно, как-то опасливо спрашивает Цзянь – будто подбирается к дикому зверю. Остатки смеха тонут в гортани, оседают камнем – внутри, удавкой – снаружи. Тянь не знает, как у него получалось дышать там, на выходе из больницы. Почему тогда казалось, что дышать получается легче. Сейчас, спустя считанные часы, опять не выходит сделать даже вдох. Хотя в целом – все, как обычно. Привычно. Существовать можно. Тянь нащупывает в кармане пачку сигарет. Достает. Пустая. Блядь. А вот сейчас с существованием уже могут возникнуть проблемы. – Какой ты дохуя догадливый сегодня. Юпитер в нужной фазе? – шипит Тянь, отбрасывая бесполезную пачку и переходя от истерики к раздражению за считанные секунды. Тут же чувствует отголоски сожаления. Он и так на Цзяня срывается регулярно, выливает на него все свое внутреннее, гнилое – это нечестно. У Тяня нет никакого ебаного права повторять этот сценарий в очередной ебаный раз. – Прости, – начинает Цзянь тихо-тихо, так, что виной от него разит почти физически ощутимо; Тяню ребра лентой стягивает и выламывает до треска. – Я не хотел. Я не пытался… – Я знаю, – останавливает его Тянь резче, чем планировал, и тут же пытается исправиться. Повторяет, смягчая свой голос на несколько градусов – так сильно, как вообще сейчас способен. – Я знаю, Цзянь И. На какое-то время они замолкают, и Тянь борется с желанием сбросить вызов – в целом, он узнал все, что хотел. Но это тоже будет нечестно. У Цзяня наверняка есть вопросы, а Тянь ему чертовски должен – хотя ответы вряд ли найдутся. Тянь несколько часов продолжал петлять улицами, как лабиринтами – сознание продолжает петлять ими до сих пор. Путается в тумане, как в тонких, шелковых нитях, но ответов не находит. Ни черта не находит. Только тычется слепым котенком в глухие стены и набивает себе все новые, новые гематомы, которые накладываются друг на друга цветастыми, лилово-багряными слоями. Рваный, злой выдох рвется из глотки – но мерное, тихое дыхание по ту сторону телефонной связи странным образом помогает цепляться за реальность. Когда Цзянь наконец вновь заговаривает – оказывается, что вопрос у него действительно есть. Один. Кардинально не тот, которого Тянь ждал – хотя, вообще-то, должен был. В конце концов, он знает Цзяня так долго, что это подозрительно смахивает на вечность. – Ты в порядке? После секундного колебания, Тянь выдыхает честное: – Нет. – Ты знаешь, что ты не один, Хэ Тянь? – в ответ произносит Цзянь тихо, немного дрожаще. – Ты можешь хотя бы иногда об этом помнить? Губы болезненно ломает усталой улыбкой. Глаза закрываются – под веками гневно и обжигающе, так знакомо вспыхивает рыжина. Один, – думает Тянь. Сознание горько дублирует, срываясь в речитатив. один один одиниодин – Ты хороший друг, – вместо ответа, говорит Тянь, и Цзянь отзывается на это смехом – немного сбивающимся в хрип, но добрым и мягким. Спрашивает, неловко дразнясь: – Ты там в хлам, что ли? – Да, – врет Хэ Тянь. И жмет на отбой.

***

Дело в том, что это ничего не меняет. Следующие сутки Тянь занимается тем, что раз за разом прокручивает мысленно разговор в больнице, снова и снова пытается выудить из него какие-то новые подробности, то, за что можно было бы ухватиться, вцепиться в это клыками и когтями. Что-нибудь между строк, в интонациях, в выражении лица…. Что-нибудь. И да, там определенно есть много любопытного. И нет, там нет ничего, что оправдало бы эту сраную, в очередной раз возродившуюся из пепла надежду, которая тихо и больно тлеет под ребрами. Потому что одиночество Шаня не меняет нихрена. Есть вещи, которые тебе, видимо, стоит увидеть самому, – сказал Цзянь, и Тяня, стоило ему увидеть Хао Ши, на эмоциях, инстинктах, на гнилой и злой ревности швырнуло совсем в другую сторону. Но только теперь он по-настоящему осознает, что именно должен был давно уже увидеть. Шань в порядке. Он не раздроблен, не искалечен изнутри. Даже в пятнадцать он, истекающий злобой и яростью, щерящийся и швыряющий себя в драки с колючим остервенением, с пылающей и сжигающей его изнутри ненавистью ко всему сраному миру – даже тогда, в те далекие, почти призрачные дни, Шань был куда более цельной личностью, чем когда-либо сможет стать Тянь. Он был волевым, он был преданным, он отхаркивал кровь и поднимался с колен, нахуй посылая попытки себя сломать; он с раздражающе восхитительным упрямством оставался стоять на месте и смотрел в глаза чужим зияющим, засасывающим в себя черным дырам, даже если внутренности стягивало в узлы от страха. Он мог долго игнорировать, уходить в отрицание, мог быть мудаком и засранцем – но если он признавал, если шел навстречу… Если он брал на себя ответственность за что-то – то делал это так же, как и все в своей жизни: с полным осознанием причин и последствий, ныряя в мерзлую прорубь с головой, и никогда от этой ответственности не бежал. Шань был человеком. Живым. Дышащим. Настоящим. Бесящим иногда до чешущихся кулаков и сведенных челюстей. Но даже в худшие свои дни – реальным и цельным. И сейчас он реальнее и цельнее, чем когда-либо прежде. Вот, что Цзянь пытался донести до него тогда, недели назад. Вот, что, пожалуй, нужно было понять еще тем вечером в галерее, после первого же взгляда в непривычно равнодушные карие глаза. После первого же прикосновения к их вековому холоду, который так прицельно и неотвратимо рушил вселенные внутри Тяня. Сейчас Шань – реальнее и цельнее, чем когда-либо прежде. Но дело вот еще в чем. Тянь не может похвастать тем же. Тянь настолько привык играть, лепить из себя того, кому не больно, не страшно, кто – непрошибаемая, нерушимая сталь, что теперь вообще не уверен, есть ли там, за въевшейся в кожу маской хоть что-то кроме пустоты. Знает ли он хоть что-нибудь о себе, кроме того, что там, в этой самой пустоте, Шань смог найти что-то живое, пульсирующее. Что-то, чему больно и страшно, до воя тоскливо, когда Шаня нет. И в этом, в общем-то, вся суть. Шаню не нужен кто-то, чтобы за него цепляться. Не нужны новые отношения, чтобы пойти дальше – он достаточно цельный, чтобы ему хватило для этого самого себя. Да, у Шаня никого нет – и все-таки, он в порядке. Он смог оставить прошлое прошлому и продолжить жить, тогда как Тянь годами существовал по инерции, на изломе, переживал свои сырые однотонные будни, и только смена цифры на календаре говорила, что время, в общем-то, не стоит на месте, даже если одному отдельно взятому ублюдку кажется иначе. А потом в поле зрения Тяня вновь появился Шань, и его серый, установленный мир взорвался красками. Резкими, контрастными, оседающими внутри болью и горечью, но – красками. Тянь не думает, что второй раз сможет научиться без этого – без него – существовать. Тянь не думает, что хочет. И все-таки зачем-то Хао Ши рассказала ему, и теперь Тянь не может вышвырнуть это из головы. Он пытается, правда пытается опять отвлечься, уйти с головой в работу, вот только нихрена не выходит, и он снова, снова и снова, сколько бы ни пытался унестись по трассе вперед – возвращается в исходную точку, анализирует, раскладывает на составляющие поведение Хао Ши, пытаясь понять, а какого, собственно, хуя. Одна из вещей, которой Тянь мог бы гордиться – если бы там было, чем гордиться, – это то, что он умеет читать людей. Единственное исключение из правила – Шань, но он вообще исключение из всех гребаных правил. Хотя Тянь не может сказать, что до конца Хао Ши понимает, но, если посмотреть холодно и бесстрастно, если отбросить хотя бы ненадолго иррациональную, порожденную острой ревностью ненависть – он должен признать, что так и не находит в ней лицемерия и двуличия. Тянь знает, что прав; он не ошибается. Это все пиздецки усложняет. Может быть, Хао Ши с Шанем и не вместе, но ее неравнодушие к нему настолько очевидно, что не заметит только слепой. И, наверное, Шань. С его-то талантом не замечать иногда очевидного. Она беспокоится о Шане. Она заботится о Шане. Если судить по тому, что Тянь успел увидеть – она сделает для Шаня все. Даже если это эфемерное все по итогу оставит ее ломаться и осыпаться в клетке из четырех стерильных больничных стен. И либо она охеренно заебатая актриса, такого уровня, который Тяню до сих пор, за всю его чертову жизнь не встречался – либо она просто честна. До определенной степени, конечно. В таком случае Тянь понимает чуть меньше, чем нихуя. Хао Ши не показалась ему совсем отбитой дурой, она должна была понимать, что именно после себя оставит внутри него их разговор. Гребаную. Мать ее. Надежду. Хао Ши хочет для Шаня лучшего – Тянь никогда этим лучшим не был. Хао Ши плевать на Тяня, плевать на все его внутренние разломы, на его кровоточащие, годами не закрывающиеся рваные раны. Своего презрения к нему она не скрывает. Это нормально. Это взаимно. Хао Ши заботится о Шане – а Шань в порядке. В порядке. Возможно, в гораздо большем порядке, чем в те далекие, потерянные дни, которые они делили на двоих. Тогда остается только один вопрос, на который Тянь никак не может найти ответ. Зачем ей этот разговор был нужен?

***

– Думаю, мы оба знаем, что Шань не из тех, кто видит в людях лучшее. Он всегда предполагает худшее и готовится к худшему. Это то, чему его научила жизнь, – говоря это, Хао Ши чуть щурится, наблюдая за тем, как неожиданно яркое полуденное солнце золотит оконную раму. Тянь вернулся в больницу. А потом еще раз. И еще. Это уже пятое его посещение. Они с Хао Ши не в состоянии друг друга долго выносить, поэтому Тянь приходит каждый день, но остается на считанные минуты. Итого – пять дней. Пять дней, когда он, скрипя зубы, терпит компанию Хао Ши – но за которые ни разу не видел Шаня. Потому что всегда осознанно выбирает время, когда тот может появиться в больнице с наименьшей вероятностью. И ненавидит это. К пятому дню Тянь чувствует, что еще немного, совсем чуть-чуть – и он к чертям вылезет из собственной кожи, обугленный и полудохлый, едва дышащий. Гребаная ломка. Гребаная потребность. Гребаный недостаток рыжих волос и карих глаз в крови. Если ад существует, никому не придется изгаляться, придумывая пытки для Тяня. Достаточно будет просто оставить его выть всю следующую вечность без Шаня. Вопрос вырывается из глотки с чуть большей злобой, чем Тянь рассчитывал: – К чему ты клонишь? – потому что его терпение уже на исходе. С каждой секундой, проведенной здесь, с каждым взглядом, брошенным на Хао Ши, с каждым тяжелым, натужным вдохом, который все сложнее заставлять пробиваться через глотку – Тянь чувствует, как это терпение истончается в нить. К пятому дню он наконец сдается и разрешает себе осознать, почти смириться с тем фактом, что завидует. Так пиздецки сильно завидует, что это чувство жрет его изнутри и рычит утробно, голодно – потому что жрать там, в общем-то, уже почти и нечего. Да, может, Шань и Хао Ши не вместе – но у нее все еще есть так много, во сто крат больше, чем есть сейчас, и, скорее всего, когда-либо будет у Тяня. У нее есть эти пять дней, когда Шань наверняка продолжал приходить к ней, смотреть на нее, улыбаться для нее, смеяться для нее, попросту говорить с ней – ни стылого равнодушия, ни ломающей тишины. У нее были годы с Шанем до этого. У нее будет время с Шанем после. Тянь завидует. Тянь такой ужасающе жалкий. Вот только есть еще одна вещь, которую Тянь осознает за эти пять дней. Хао Ши завидует тоже. Тянь в душе не ебет, как именно это осознание приходит к нему, но есть что-то в том, как Хао Ши смотрит, как она говорит. Скорее всего, он опять замечает в ней что-то такое, до скрежета зубовного знакомое, болезненно-острое и отзеркаленное от него самого – Тянь не знает. Не хочет знать. Потому что сам факт этой зависти его злит. Чему здесь завидовать, если Тянь проебал буквально все, что у него было? Все, что могло бы быть? К черту такую зависть. Тянь все еще не понимает Хао Ши и ее мотивы – и это проблема. Тянь ненавидит чего-то не понимать. Мир обрывается белесой дымкой тумана, не давая понять, куда двигаться дальше. Терпение Тяня истончается. Терпение Хао Ши, кажется, тоже. – Чем дольше с тобой общаюсь – тем хуже понимаю, что именно он в тебе нашел, – говоря это, она наконец переводит взгляд на Тяня, и все ее старательно выстроенное, показное спокойствие тут же разлетается стеклянным крошевом. Я тоже, – с тягучей, ленивой болью в грудине думает Тянь. С каждым днем маска спокойствия каждого из них разбивается все быстрее. С каждым днем они бесят друг друга только сильнее. Если так пойдет дальше, если в ближайшее время они не разберутся с тем, чего хотят друг от друга – то, вполне возможно, что друг друга прикончат. С одной стороны, не самый плохой расклад. С другой – Шань, наверное, расстроится. Не вариант. На секунду Хао Ши прикрывает глаза, и Тянь видит, как ее грудь вздымается и опадает, когда она делает глубокие вдохи, явно пытаясь приглушить гнев. Тянь же борется с желанием зарычать. Какого хера ей от него нужно? Какого хера она вообще творит? Какого хера творит он? Очевидно, что Хао Ши хочет Тяня видеть здесь так же сильно, как он сам хочет видеть ее – то есть, они вполне сходятся на обоюдном желании никогда больше в этой гребаной жизни друг с другом не пересекаться. И, тем не менее, каждый раз, когда Тянь заходит в палату, он видит, как при мимолетном взгляде на него вместе с раздражением на Хао Ши небом падает облегчение. И сам, к собственному ужасу, чувствует то же самое. Она хочет что-то ему сказать. Он что-то хочет от нее услышать. Но, кажется, оба не понимают, что именно. Или же понимают – но не видят путей, ведущих в нужную им точку. Эта точка – Шань. Каждая их попытка говорить – о нем. Он – все, что их связывает. Все, что имеет значение. Но каждая из этих попыток приводит ни к чему. В конечном счете, они просто зацикливаются, вышагивают по личной ленте Мебиуса, ища выход на новую тропу – но продолжая возвращаться к одним и тем же фразам, сказанным разными словами. К все той же злости, ярости, раздражению. Безысходности. Тяню кажется, что Хао Ши – единственная, кто способен дать ему ответы. Может быть, беспощадные и жестокие – но честные, лишенные жалости и этого удушающего желания спасти, которым всегда фонит от Цзяня и брата. Но Тянь не знает, какие вопросы нужно задать. – Ты похож на картину, Хэ Тянь – наконец произносит Хао Ши тише, ровнее, и взгляд ее теперь прикован к собственным пальцам, беспокойно сжимающим белоснежную простынь. – Такую идеальную картину, что в нее невозможно поверить. Будто тебя нарисовал робот: много механических, отточенных движений, и в теории результат должен вызывать восторг – но вызывает омерзение, – это звучит так стыло, заученно и монотонно, вот только в ее голосе появляется острая сталь, на что-то намекающая; заставляющая глотку Тяня неприятно скручиваться воронкой. – Кажется, в тебе чего-то не хватает. Не кажется, – вспыхивает ответная мысль в голове. Тянь не уверен, что, захлопнув той ночью за своей спиной дверь, забрал с собой хоть что-нибудь, кроме пустой оболочки. Что смог бы забрать, даже если бы захотел – теперь Тянь осознает, что все его нутро принадлежало Шаню больше, чем ему самому. Продолжает принадлежать. Даже если Шаню оно больше не нужно. Никогда не было нужно. – Я не понимаю, почему он выбрал тебя – и все-таки, он выбрал, – продолжает Хао Ши после секундной заминки. – А я доверяю ему. Если он выбрал – значит, этому была причина. Значит, он что-то… что-то в тебе увидел, – на секунду ее голос сбивается, ломается на октаву, и Тянь замечает, как тонкие пальцы сильнее стискивают простынь, когда она вскидывает на него упрямый взгляд. – Но что именно, Хэ Тянь? Вот оно. В конечном счете они всегда возвращаются к этому. Тянь уже почти готов отозваться очередной дежурной фразой, но прежде чем успевает сделать это – чувствует, как все внутри него обмирает, рушится под пол. Потому что на самом деле ответа нет. Никогда не было. Он думал об этом, думал десятки, сотни, тысячи раз, пока они были вместе – миллионы раз, когда больше не были. Помнит, как лежал рядом с Шанем, весь такой глупо-сентиментальный. Как перебирал его рыжие волосы, пылающие в лунном свете, и думал – почему? Почему? Почему? …как и когда ты все закончишь? А потом в глупом, эгоистичном, трусливом страхе закончил все сам. В результате он говорит совсем не то, что собирался. – Может, он ошибся, – отвлеченно Тянь успевает заметить, как в собственный голос пробивается трещина, как она разрастается, ширится и паутиной оплетает горло, заставляя его хрипеть. Он не успевает себя остановить. – Может, теперь он это понимает. Хао Ши поджимает губы и сводит брови к переносице, смотрит на Тяня странным, нечитаемым взглядом, и он под этим взглядом весь внутренне встряхивается, понимая, что ступил слишком далеко, показал слишком много. Проклиная себя за это. На секунду Тяню кажется, что от его ответа зависело все. Будто Хао Ши что-то намеренно умалчивает, пытаясь для начала добиться нужных ей, правильных слов от него – вот только никто не выдал ему сценарий, не подсказал ту самую реплику, которая все решит, и в результате они продолжают зацикливаться, блуждать по кругу в темноте. Если Хао Ши ждет, что он будет изливать ей здесь душу – то она может любезно пойти нахуй. Очередная сцена провалена, господа и дамы. Снимаем новый дубль. – Ну, или, может, он просто повелся на смазливую мордашку, – широко оскаливается Тянь, пытаясь исправить собственный промах, залепить трещину детским пластилином в глупой надежде, что это сработает. Хорошо изученная маска Цзяня ложится на лицо немного криво, топорщась, а фраза, которую мог бы сказать он, в исполнении Тяня получается неумелой и сырой. Сам Цзянь в его голове закатывает глаза и ворчит что-то похожее на – мне за тебя стыдно. Мне за себя тоже, – отвечает Тянь. И думает, что совсем съехал с рельс – разговаривать с голосами в собственной голове. Ладно, может, он разговаривал и раньше. Но тогда это был Шань. Не считается. В конце концов, долгое время это был его единственный способ с Шанем поговорить. Самое хреновое в том, что до сих пор – единственный. – Самодовольный мудак, – фыркает Хао Ши на удивление беззлобно, и уголок ее губ дергается в легком намеке на улыбку. Не веселую. Горько-понимающую. Тянь ловит себя на том, что едва-едва тянет губы в ответной улыбке. Впервые за время, проведенное в этой палате, между ними устанавливается что-то такое, болезненно-простое, почти мирное, возведенное на все том же хрупком понимании, грозящемся в любую секунду треснуть под ногами и погрести их под обломками. А потом он слышит скрип открывающейся двери. Поворачивает голову. Чувствует, как любой намек на улыбку стекает с лица. Как сердце в груди стопорит удар, чтобы тут же захлебнуться бешеным стуком. Как легкие жадно глотают кислород впервые за последние дни, тут же заставляя задыхаться избытком. Вдох. Вдох. …вдох, мать твою. Застывший в дверном проеме Шань удивленно моргает раз, второй. Он открывает рот, наверное, собираясь что-то сказать – и тут же закрывает его. Длинные жилистые пальцы сжимают крепче дверную ручку, и Тянь зависает на них, залипает, бессознательно облизывая пересохшие губы. А потом поднимает голову. Вмазывается основательно, когда на секунду взгляд Шаня – теплая карамель и грозовой ливень, – фокусируется на нем. Только на нем. И… Блядь. Вокруг – ураган, разносящий обломками города и вселенные, а Тянь – в его центре, где спокойно и тихо, где мира есть только им на двоих. Вот только они не вдвоем. Шань отводит взгляд – Тяня сносит ураганом. Кости ему ломает, стирая в пыль. – Я… – начинает Шань низким, сиплым голосом и прокашливается, явно еще не до конца придя в себя. Тянь ждет. Вспоминает тот бессознательный защитнический жест, которым Шань прикрывал Хао Ши от него – и ждет, игнорируя то, как жжется в солнышке болью и мазохистской сладостью. Потому что сейчас, еще секунда-другая – до Шаня дойдет, он осознает, что именно видит: кого именно видит и где именно. Тогда он схватит Тяня за горло и вышвырнет его к хуям в окно. А Тянь только счастлив будет. В конце концов, это тоже тактильный контакт. Лучше, чем то, что у него есть сейчас – одно сплошное, оглушительное ни-че-го. Да, Тянь болен. Да, это не лечится. Не новость. – Я, – опять предпринимает попытку начать Шань, и в этот раз голос его звучит тверже, ровнее; только костяшки пальцев становятся еще бледнее, когда он с большей силой цепляется за дверную ручку, – не буду вам мешать. В следующую секунду дверь захлопывается и скрывает от него Шаня прежде, чем Тянь успевает понять, что произошло. Какое-то время он оторопело пялится на стерильно-чистую, остопиздевшую ему больничную стену, потом медленно поворачивает голову к Хао Ши и одеревеневшим, отказывающимся подчиняться голосом спрашивает: – Что… А Хао Ши вдруг начинает смеяться. Еще не взявший себя под контроль Тянь дергается от звука, который слышит впервые в жизни, и до него не сразу доходит, что это не веселье. Это истерика. Хрустально-ломкая и прозрачная, как стекло – безжалостно обнажающая все внутреннее и надтреснутое, ему не предназначенное. Как знакомо. До того, как он успевает отвернуться, не желая перехватывать и знать вот это, слишком личное, Хао Ши выдыхает тихое: – Вот же дурак, – и Тянь сходу понимает, что это тоже не для него. Слишком мягко. Слишком болезненно-нежно. Ножки стула жалобно воют, когда Тянь поднимается на ноги. Хао Ши тут же перестает смеяться – резко, будто кто-то обрубает провода, по которым этот смех искристо бежал. – Думаю, мне пора, – отрывисто говорит он, и не знает, что именно подталкивает сейчас вперед: желание сбежать отовсюду, или желание сбежать к тому, кто остался там, за этой стеной. Хотя, на самом деле, знает. Конечно, знает. Блядь. Туман вокруг Тяня уплотняется и сгущается, не давая увидеть собственные ладони, а Шань – он сигнальный костер. Тянь из вечного охотника, хищника, превращается в летящего на него мотылька. Слабого и уязвимого. Какую-то долю секунды Хао Ши изучающе, с легким, болезненным любопытством разглядывает его, а потом кивает, ничего не отвечая. Хотя уже разворачивающийся спиной Тянь мало обращает на нее внимания. А там, за стеной, взгляд компасом устремляется к личному Северу – к рыжим волосам и хмурым бровям, к тонким губам и напряженно заострившимся скулам. На звук открывшейся двери подпирающий стену Шань реагирует, вскидывая голову и открывая глаза. Карамель и шторм. Не-равнодушие. Мотылька пришпиливает его взглядом к стене. Больно. Восхитительно. Хочется то ли заскулить, то ли растянуть губы в сумасшедшей, такой ебануто-счастливой улыбке. Едва удается себя остановить. Тянь чувствует, как начинают дрожать руки, и судорожно сжимает их в кулаки, прячет в карманы – до того, как Шань заметит. Ломка достигает своего пика, когда до дозы рукой подать. Но нельзя. Нельзя. Вечности разбиваются о землю где-то за окнами, пока они смотрят друг на друга. В горле пересыхает, и Тянь сглатывает, сглатывает, сглатывает – глотает желание прикоснуться к Солнцу. Ему давно плевать, сколько шрамов Солнце подарит в ответ, плевать, если испепелит к хуям и ничего от него не оставит. И так уже ничего нет. Но при мысли о том, что он затащит Солнце в свою личную черную дыру, Тянь вздрагивает. Поэтому он заставляет себя оторвать взгляд – что-то в грудной клетке глухо обрывается, заливая нутро кровью, – и делает шаг вперед. Не оборачиваясь. Не сбиваясь. У Шаня никого нет – но это не прибавляет Тяню шансов что-либо исправить. И он не знает, в душе не ебет, как хотя бы один такой шанс заслужить. Кажется, каждая упрямая попытка сделать хотя бы шаг вперед на деле отбрасывает его на хренову тысячу шагов назад. Он по-глупому решил, что ответы есть у Хао Ши – но, возможно, их просто нет. Возможно, он всего лишь их не заслуживает. Сигнальный костер тает в тумане, встающем пеленой перед глазами – Тянь ничего больше не видит. Не знает, куда идет. Думает, не отправит ли его следующий шаг на очередной уровень преисподней. Тянь почти уверен, что ему мерещится судорожный вдох, растаявший в тумане позади. Почти.