Распадаясь на атомы

Руки разворачивают лежащий на коленях, сложенный вчетверо лист бумаги; пальцы бережно оглаживают истрепанные края и невесомо пробегаются по хрупким карандашным росчеркам. Свет настольной лампы тусклый, едва разбивающий падающие на землю и все сгущающиеся сумерки, но этого хватает. Тяню хватает. Он чувствует себя немного помешанным – много, много помешанным, ебнутым, соскользнувшим в пропасть и упившимся ее чернотой до самых краев. Это ненормально, конечно же, но Тянь привык к ненормальности. К вечным крайностям. К существованию на полюсах. Прикрыв глаза, он продолжает скользить пальцами по рисунку – и в этот момент очень легко представить себе, как к этим пальцам тянутся чужие, длинные, жилистые, каждая мозоль и каждый шрам которых был изучен досконально, от и до. Легко представить – легко почувствовать. Жалящее тепло. Грубую ласку. Улыбку, спрятанную в острых углах, закованную в резкие, рваные, полные заботы движения. Тянь мог бы остаться жить в этих секундах, с головой зарыться в самообман, как в песок – такой вариант видится почти идеальным. Сейчас он едва ли не физически может соприкоснуться с прошлым, тем прошлым, в котором было что-то светлое и целительное, в котором был Шань, и было солнце, ютящееся в его ресницах, и было его бессрочное похуй, за которым – центнер неравнодушия, тонна преданности, несколько вечностей абсолютной готовности: Ради тебя – на все. А еще там был зрячий – но отчего-то такой слепой Тянь, который не видел, не понимал, который держал в ладонях что-то важное и хрустальное, такое, что с легкостью вдребезги от одного неправильного движения. Который ладони развел в стороны – и тут же прижал их к ушам, чтобы не слышать, как рушится. Рушится. Рушится. …он сам. Тянь вздрагивает, ведет головой из стороны в сторону – как глупый, промокший под дождем пес. Думать о последнем он не хочет – не о себе, пожалуйста, пожалуйстаблядь, только не о себе, – но потом возвращается взглядом к рисунку и вздрагивает. Потому что с листа бумаги на Тяня смотрит он сам. Кто-то мог бы назвать Тяня нарциссом, и до определенной степени, пожалуй, они были бы правы, но слабости к собственному отражению в зеркале он никогда не питал. Слишком многое видел там из того, что было тщательно скрыто от посторонних. Слишком многое знал о себе из того, о чем предпочел бы не знать. Там, где для других сталь в глазах была признаком силы и власти – для него она сочилась пустотой и одиночеством, истекала разрухой и гнилью. Фонила призраком жалобно хнычущего ребенка, которого уничтожил он сам, чтобы не быть больше слабым, никчемным – и только спустя годы осознал, насколько слабее и никчемнее на деле стал. Что жалость – это по итогу все, чего заслуживает кто-то настолько жалкий. Но Шань… Шань видел что-то совершенно другое, он смотрел не так, как остальные – не так, как смотрел на себя сам Тянь. Шань взглянул под другим углом, с иных ракурсов, и смог найти что-то, что стоило всего. Сейчас же, когда Тяню представился шанс увидеть себя его глазами – сердечная мышца заходится мелкой дрожью, гонит кровь по сосудам с сумасшедшей, горячечной скоростью. Тянь смотрит на себя. Но не видит себя. Самое удивительное и прекрасное в том, что как раз Шаня здесь, в этом самом рисунке он может увидеть отчетливо. В грубой плавности росчерков, в резкой хрупкости, в том, как вырисована линия челюсти – размашистые, острые линии, ласково смягченные в глубине. Взглянув в свои собственные глаза, Тянь видит там Шаня: вот он, одним грифелем окрыляет сталь в серебро, парой размытых линий гонит прочь одиночество, заполняет пустоту теплом; парит по поверхности радужки бликами солнца, и ведь наверняка не понимает, что эти блики – сам Шань. Что Тянь весь был – и есть, и всегда будет, – отраженный от Шаня. Так легко оказывается представить себе, как в процессе сосредоточенно встречались у переносицы рыжие брови, как улыбались одними морщинками теплые карие глаза. Так легко увидеть в себе Шаня. Так сложно увидеть в себе – себя самого. Тянь смотрит глазами Шаня на собственное лицо, впивается в него взглядом до рези под веками, и все еще не понимает. Никак не может осознать. Почему он? Почему я, Шань? Против воли в его голове печатной строкой вспыхивают слова, показавшиеся бессмысленными в тот момент, когда Тянь их услышал; сейчас кажущиеся всего лишь набором букв и слов: Иногда люди ненавидят себя сильнее, чем их мог бы ненавидеть кто-нибудь другой. И после – еще бессмысленнее. Но почему-то – еще ярче и больнее: Таким людям бывает сложно позволить кому-то себя любить. Хао Ши ничего не говорила просто так, каждое ее слово было выверенным, взвешенным – сейчас Тянь осознает это как никогда отчетливо. Она бы не провела рядом с ним ни одной лишней секунды; Тянь знает это, потому что сам бы не провел ни одной лишней секунды рядом с ней. Значит, и этих слов Хао Ши не сказала бы просто так. Она не жалеет Тяня, как Цзянь или Чэн, она не беспокоится о нем, ей плевать на его гнилую жизнь, на его полу-существование, на его изъеденный желчью, давно пошатнувшийся рассудок. Есть один человек, о котором она заботится – и это не Тянь. И это успокаивает. Ей незачем врать ему, незачем приукрашивать; она не стала бы лить ему в глотку лжеспасительную приторную сладость в то время, как могла бы взорвать его подреберье одним легким нажатием на нужную болевую. Когда ты в последний раз был наедине с собой? – спросила Хао ШИ. И только сейчас Тянь всерьез задумывается над ответом на ее вопрос. Когда? Тогда Тянь сказал, что наедине с собой провел последние десять лет, но только сейчас до него медленно, с промозглым ужасом доходит, насколько омерзительной ложью были эти слова. А правда – она за Хао Ши. Правда в том, что последние десять лет Тянь от себя бежал. Может, он бежал от себя всю свою жизнь. Голова опускается вниз, взгляд прикипает к рисунку, к ломанным линиям, к мягким росчеркам – к своему собственному, но такому чужому лицу. Тянь все еще не видит в этом рисунке себя. Потому что Тянь себя не знает. Осознание оглушает. В ушах ревом заходится океан, и Тянь моргает, когда на глаза опускается пелена, изъеденная черными точками. Это ощущается, как бетонной плитой по темечку, он даже бессознательно ощупывает рукой затылок, чтобы убедится, не испачкает ли пальцы теплая, липкая краснота. Нет, его череп все еще цел – но то, что в нем? Тянь не уверен. Тянь всегда понимал, что Шань знает его лучше, чем он сам – но при этом как-то упустил из виду, что сам о себе не знает абсолютно нихрена. Можно было бы пойти сейчас к Шаню – и просить его, умолять, заклинать. Расскажи. Вот только портрет уже рассказывает Тяню так много, а он все еще не слышит. Никакого ебучего права у Тяня нет на то, чтобы требовать от Шаня чего-то. Да и вообще ни на что права нет, когда речь идет о Шане. Но дело даже не в этом. Дело в том, что даже если все еще существует хрупкий, призрачный, зыбкий шанс хоть на что-то – прежде, чем тянуться к Шаню и просить нырнуть в его темноту. Тянь должен нырнуть туда сам. Он и так слишком долго от этого бежал.

***

(03:56) Нужна неделя. _(03:59)_ _Не убейся случайно._ Чэн, как и всегда, образчик оптимизма – губы тянет изломом от этой мысли; но зато он никогда не задает лишних вопросов.

***

Тянь стоит на заднем дворе школы, опершись спиной о ствол дерева и щуря глаза в равнодушном холоде. В считанных ярдах от него сдавленно матерится Рыжий: зажав в одной руке недоеденный сэндвич, он неловко выворачивается, второй пытаясь подцепить телефон из заднего кармана джинсов. Почувствовав, как губы начинает покалывать наползающей улыбкой, Тянь тут же резко одергивает себя. Это еще что за херня? Тем временем Рыжий наконец выуживает телефон, подносит его к уху и рявкает вспыльчиво: – Что?! – но, стоит отозваться голосу по ту сторону, и он тут же, моментально смягчается: – Да, привет, ма. За этим так странно наблюдать – мягкий Рыжий. То есть, не мягкий, конечно, он все еще весь, с наружи – с изнанки, обросший иглами, и все-таки. Это самая мягкая его ипостась, которую Тяню приходилось наблюдать. – Ладно, – между тем, отвечает на какую-то реплику Рыжий. Добавляет: – Понял, – и еще, чуть раздраженнее: – И так знаю! – но опять тут же сбавляет обороты и бухтит беззлобно: – Да не ворчу я. В следующую секунду случается то, чего Тянь ожидал меньше всего; на что, в общем-то, не рассчитывал не только в этой жизни, но в следующих десяти тоже. Потому что Рыжий улыбается. Всего лишь короткая, мимолетная улыбка – не заметил бы, если бы не наблюдал так пристально, если бы не знал уже, куда нужно смотреть. Эта улыбка задевает уголки глаз, смягчает остроту скул. Она прячется в разгладившейся складке между бровей. В горле пересыхает. Выдох рассыпается песком за ребрами. Сердце подскакивает вверх и заполошно бьется на месте кадыка. Тянь разворачивается и скрывается в школе прежде, чем разрешает себе понять, что это значит. Правда. Тянь лежит на животе, зарывшись лицом в чужую подушку, освежающе пахнущую солнцем и грозой, и одним щурящимся глазом наблюдает за происходящим. Знакомые мозолистые пальцы с легкостью порхают над бумагой, рыжие брови хмурятся – так привычно и ласково, а губы сжаты в тонкую и сосредоточенную, но оплывающую мягкостью линию. Не удержавшись, Тянь поворачивает голову вбок и улыбается – сосредоточенность тает, когда уголок губ Шаня ползет вверх в ответной улыбке. Спустя секунду он уже прикусывает нижнюю и останавливает себя, но Тянь все равно замечает. Тепло дымчато расползается под ребрами. Подтянув себя вперед, Тянь медленно, лениво подползает ближе, пока наконец не утыкается носом в бедро Шаня и скулит недовольно, требуя ласки. Шань держится. Держится. Держится. Смеется – смех приятной дрожью стекает под кожу. Чужие-родные пальцы зарываются в волосы, ласково чешут за ухом, как капризного щенка; Тянь сыто, счастливо мычит. – Я могу быть твоим личным полотном, Солнце, – урчит он хрипло, оседая легкими поцелуями-бабочками на чужом бедре, и стягивая одеяло со своей голой спины. Самодовольно ухмыляется, когда слышит сдавленный, шумный вдох над собой. Ложь. Тянь маленький и дрожащий, и он прячется под козырьком качели на детской площадке, пока дождь зло барабанит по асфальту. Ему страшно. Брат только что забрал его щенка, и в глазах у него было столько холода, холода, холода, что Тяню и самому стало холодно. Брат сказал: «Закопал», – и Тянь поверил ему. С тех пор, как мамы не стало, брат был единственным, кому Тянь безоговорочно верил. Разве он мог не поверить сейчас? Под ногти Тяня забилась грязь, он ведь глупый, так что по-глупому пытался рыться в земле, ища своего щенка. Потом, конечно, понял, что ничего из этого не выйдет – мир ведь такой большой, как здесь поймешь, где именно нужно искать? Щенок. Просто щенок, у которого даже не было имени – Тянь не успел его придумать. Это ведь такое важное решение, нельзя принимать его впопыхах, правда? Он решил, что придумает его завтра. Или послезавтра. Пороется в книгах, может, спросит совета у брата… Но теперь уже поздно. И брат стал тем, из-за кого поздно. Глаза опять начинает жечь, и новый поток слез рвется из них водопадом – Тянь ненавидит это, ненавидит свою слабость, но ничего не может поделать, никак это остановить. Получается только зло тереть влажные щеки и зарываться лицом в коленки. А потом кто-то легко, едва ощутимо прикасается к его плечу. И Тянь резко, испуганно вскидывает голову. И Тяню кажется, что он падает. Стоящий напротив мальчишка – его возраста, у него лицо ничем не примечательное, и глаза самые обычные, карие, скучные. Зато волосы… Его волосы вдруг вспыхивают солнцем, разбивая дождевую серость. Тянь замирает. Мальчишка хмурится. Его брови сведены к переносице – то ли раздражение или жалость, то ли беспокойство, так просто не поймешь. Он открывает и закрывает рот, хмурится сильнее. А Тянь смотрит – и почему-то не может оторвать взгляд. Но потом мальчишка будто на что-то решается, и его рука медленно тянется вперед, давая время отшатнуться. Но Тянь не отшатывается, пока глупое сердце почему-то грохочет в затылке. В следующую секунду Тянь чувствует, как чужие пальцы с какой-то особой, грубоватой мягкостью прикасаются к его щеке, вытирают слезы. Только тогда он наконец приходит в себя. И, резко вскочив на ноги, сбегает. Правда и ложь. Холодные пальцы забираются ему под футболку, такой же холодный нос зарывается в шею – Тянь вздрагивает, чтобы тут же рассмеяться. Чтобы обхватить чужие-родные руки на своем животе ладонями, согревая их. Чтобы растаять от чужих-родных прикосновений немного – на одну тысячную, или сотую, или может, растаять целиком и полностью. Неважно. Никому не нужно об этом знать. Даже ему самому – не нужно. Тянь запрокидывает голову и улыбается привычным самодовольным оскалом, заземляющим, дарящим твердую почву под ногами. Фыркает: – С каких пор ты так боишься холода? Шань в ответ показательно закатывает свои теплые глаза, но его чужие-родные руки только обхватывают торс сильнее. И пальцы забираются под пояс джинсов. И реальность выходит из берегов. Но Тянь загоняет ее обратно в рамки, в привычное, в стальное, и выворачивается из чужих рук, игнорируя призрачный укол боли в диафрагму. Тянь сам обхватывает чужой торс ладонями, в отчаянной попытке вернуть контроль – и Шань позволяет ему. А Тянь делает вид, что это позволение ему не нужно; что он не ненавидит себя за трусость. Правда. Тянь переступает порог их квартиры – и замирает в общем коридоре, завороженно глядя на кнопку вызова лифта. Страх гонит его вперед, подталкивает в лопатки настойчиво, яростно, почти вопит: «Беги!» И Тяню так хочется сбежать. Там, за его спиной, в их общей постели остается спать Шань: затраханный, домашний, снесший последнюю стену из тех, которые сам возводил между ними – ради Тяня. И Тянь так этого ждал, жаждал, так надсадно об этом мечтал. Но теперь, когда получил… Теперь он стоит в общем коридоре, и руки его дрожат, все его нутро дрожит; паника стелится по изнанке обманчиво мягким ворсом, щекочет под ребрами и нашептывает мрак сердцу. Вечность – такое громкое слово, и Шань только что безмолвно предложил эту вечность разделить на двоих. С Шанем ведь может быть только так. Либо все – либо ничего. Тянь не знает, какое оно – его все. Не знает, что придется отдать. Боится, что крохи контроля окончательно ускользнут из рук. Это страшно – не контролировать собственную жизнь. Страшно доверительно отдать ее в чужие руки и покорно ждать: то ли удавку на шею, то ли личное солнце в руки. Вот только Солнце уже в его руках. А удавку с шеи это Солнце годами бережно снимало. Закрыть глаза. Глубоко вдохнуть. Ноги уже почти делают шаг вперед, туда, к кнопке лифта, к побегу… Но рука останавливает дверь за его спиной за секунду до того, как та захлопнется, и захлопнет для него последнее важное. Тянь выдыхает. Тянь улыбается. Ложь.

***

Он несется вперед на полной скорости. Город сменятся городом, закат сменяется закатом и изменчивая вечность фонит перебоями, размазывается красочно-стылыми пейзажами; дни сливаются в один сплошной, бессвязный ком. Только рваное, измученное урчание байка под ним – как константа, как истрепанный канат, привязывающий к реальности, и Тянь почти с нежностью поглаживает гладкий, блестящий чернотой бок. Просит омертвелым шепотом, уткнувшись лбом в руль и прикрыв глаза: Ты потерпи меня, ладно? Скулит, как недобитая шавка: Может, ты – все, что у меня осталось. А байк в ответ хрипит недовольно, выплевывает очередной возмущенный рык – но терпит, продолжает мчать дальше, дальше и дальше, навстречу ветру и горизонту. Не сдержавшись, Тянь чуть скалится ему, как старому верному другу, треплет ласково по загривку-рулю и смутно осознает, что, возможно, слетает с катушек окончательно. Но потом ему вспоминается Шань, и то, как его пальцы пробегались по грифу обшарпанной гитары; то, с какой бережностью он набрасывал себе на плечи куртку отца. Перекидывая ногу через сидение байка, Тянь думает – Шань бы понял. Шань бы точно не посмеялся над глупыми разговорами с байком. Мысль тепло щекочется в солнышке, и Тянь заботливо укутывает ее ладонями, старательно прячет себе под ребра; хранит как маленькую драгоценность, которых у него осталось совсем немного. Пальцы начинают зудеть от желания достать из кармана телефон и написать очередное дурацкое сообщение на номер, успевший отпечататься под коркой, выгореть на костях. В пыльных чердаках памяти он теперь где-то там, на полке важное, и – спасительное, и, возможно, чуть дальше – разрушительное. Тянь мог бы спросить что-нибудь глупое. Что-нибудь о том, говорит ли Шань иногда с вещами так, будто они живые? Бежал ли когда-нибудь Шань навстречу горизонту так, будто стоит к нему прикоснуться – и это станет ответом на все вопросы? Скучал ли когда-нибудь по кому-нибудь Шань с такой силой, что кажется, стоит сделать вдох – и изъеденные тоской легкие не выдержат напряжения, рассыплются в труху? Один глубокий вдох – легкие в относительном порядке, существовать можно, – и Тянь включает камеру, делает фото истекающего багрянцем и копотью заката. (20:56) *прикреплена фотография* (20:56) Здесь красиво. (20:56) Тебе бы понравилось. Нутро жалобно хнычет от потребности приписать в конце привычно-непривычное, полузабытое и такое вечное – Солнце. А еще что-нибудь сентиментально-глупое, донельзя слащавое, но такое правдивое; что-нибудь, на что Шань знакомо отреагировал бы раздраженным ворчанием и румянцем, лениво ползущим на бледные щеки. Что-то вроде… (20:57) Хотя ты все равно красивее, Солнце. (не отправлено) Приходится приложить усилия к тому, чтобы удалить сообщение и спрятать телефон в карман прежде, чем он и впрямь нажмет «отправить». Следом за этим Тянь все-таки заводит байк, замирает на несколько секунд, удовлетворенно слушая покой урчания, и мчит вперед, к вскрывающему глотку горизонту, к мрачнеющему на глазах лазурному небу. Идет шестой день из тех семи, которые он попросил у Чэна; хотя, если честно, скорее поставил его перед фактом. И в каждый из этих дней Тянь продолжал писать Шаню, хотя он правда пытался не быть слишком назойливым, и не писать слишком много, и не срываться в лихорадочный бред мыслей. Но Шань не блокировал его, Шань даже изредка отвечал, и Тянь, если начистоту, не уверен, что их переписка, такая знакомая и привычная в своей колкости, неуклюжести, хрупкой искренности между строк – не уверен, что все это не выверт его разъебанной в хлам психики. В первый день на несколько первых сообщений Шань отозвался коротким: (10:32) отъебись Одно слово – но Шань в нем от макушки до пят, целиком и полностью; весь Шань с его далекими колючими стенами, с его ершистостью, с его загривком возмущенно встопорщенным; а Тянь смотрел на это оглушительно родное «отъебись» и впервые за долгое время, долгие-долгие годы чувствовал, как губы щекочет призраком улыбки. (и если у Тяня руки заходились нервной, безумной дрожью перед тем, как он все-таки решился отправить первое сообщение – то Шаню совсем не обязательно об этом знать) Потом были десятки сообщений без ответа. Там оседали разные неважные мелочи. Что-то о том, каким чистым и ласковым ощущается воздух за городом, о бойкой старушке, обматерившей Тяня, потому что он наступил на хвост ее коту, о рыжих волосах у незнакомца. (15:03) Наверняка крашенные. (и если Тянь все равно инстинктивно дернулся вперед, привлеченный фальшивым солнцем в чужих волосах – то Шаню совсем не обязательно об этом знать) Так продолжалось до тех пор, пока Тянь не написал о том, что какой-то ублюдок его подрезал – и в ту же секунду получил ответ. Это случилось утром третьего дня. Если бы Тянь верил в чудеса, в чье-то благословение свыше – он бы решил, что это именно оно; всего лишь несколько простых слов, пропитанных целительным беспокойством, но внутри что-то с гулким щелчком встало на место. (09:56) ты в порядке? Тянь осознал, что уже не первую минуту пялится в телефон, как ошалелый, только когда следом пришло еще одно сообщение: (10:13) не смешно блядь Тогда он наконец ответил; он был в порядке; он был пиздецки не в порядке. А дальше Тянь продолжил писать каждый раз, когда накрывало мыслями настолько, что становилось тяжело дышать; каждый раз, когда не выдерживал и доставал из заднего кармана сложенный вчетверо рисунок, когда немного рушился, глядя на него – все чаще он получал ответ. Вот Тянь прикрыл на секунду глаза и увидел детскую площадку, и козырек знакомых качелей, и мальчика с солнцем в волосах, который сосредоточенно хмурился и вытягивал руку вперед – а Тянь бежал, бежал, бежал от этой руки. Здравая часть сознания Тяня понимала, что Шаня там быть не могло; помнила, как Чэн нашел его тогда почти ночью, продрогшего, испуганно ютящегося под все тем же козырьком. Тянь понимал. Но картинка была такая отчетливая, реальная, яркая, и солнце в рыжих волосах так остро и нужно рубило серый дождливый день на осколки, что Тянь почти спросил, действительно ли Шаня не оказалось по случайности там, на той площадке в тот день. Вместо этого он написал: (13:07) *прикреплено изображение* (13:07) Это облако так знакомо хмурится. (13:08) Догадываешься, кого оно мне напоминает? А Шань не промолчал привычно; Шань отозвался показательно досадливым: (13:10) ты дебил Будто и впрямь почувствовал, что сейчас его ответ особенно нужен; не столь важно, какой – лишь бы это было от него, написано его рукой, создано его разумом. Шань ведь действительно того ребенка, продрогшего, ютящегося под козырьком на детской площадке – ютящегося где-то в глубине пыльных, мрачных коридоров внутри Тяня, – пытался спасти; пусть и годы спустя, в то время, когда сам Тянь был уверен, что этот ребенок давно уже мертв. И Тянь слушал успокаивающее урчание байка – заземление; и Тянь смотрел на сообщение в своем телефоне. Лопатки призрачно чесались. Ему хотелось туда, к лазурному небу, лететь и лететь на пробивающихся из-под кожи кожистых крыльях. Следующей ночью Тяню приснилось, как Шань рисует, облокотившись на спинку их общей, такой знакомой кровати; и он был такой правильный, такой сосредоточенно-мягкий, домашний, а Тянь наблюдал за ним, захлебывался его хмурыми бровями и лаково острыми скулами, его длинными пальцами, крепко сжимающими карандаш. Тянь наблюдал – Тяню хотелось быть бумагой под пальцами Шаня. А потом Тянь проснулся и почти взвыл. Потому что – ложь, ложь, ложь. Выверт психики. Мечты за гранью, толкающие его за эту грань. То, что могло бы быть реальностью, если бы Тянь позволил, если бы сделал шаг навстречу – но он не сделал. И теперь он был здесь, в обшарпанном номере первого подвернувшего мотеля, утыкался лицом в душно смердящую затхлостью подушку и подыхал в очередной, тысячный, может, уже и миллионный раз. Стоило подумать об этом – в ту же секунду Тянь вскочил с постели, принялся лихорадочно шарить по собственным карманам. Пока наконец не нашел то, что искал. Измятый блокнот. Ручка. Дрожащей рукой он неумело нацарапал шарж; получилось отвратно, на самом деле, неуклюже, на Шаня совсем не похоже. Пятилетний ребенок смог бы лучше. Тянь сфотографировал. (02:46) *прислано изображение* (02:46) По-моему, идеальное сходство. (02:47) пиздецки завидую сейчас другим людям (02:47) их психика не искалечена ЭТИМ Он неверяще, ошалело смотрел на сообщения. А потом еще смотрел. И снова. Смех начинал пузыриться в гортани – Тянь выпустил его наружу. Получилось все еще больно и с привычными оттенками легкой истерики, но на удивление светло; так, что натянутая внутри струна немного ослабла, а пара лишних узлов на внутренностях распуталась. Тянь не уверен, на что рассчитывал, когда отправлялся в эту поездку. Хотелось разобраться в себе, хотелось немного себя понять – ладно, нихуя ему не хотелось, но нужно было. Вот только, кажется, это ни черта так не работает. Нельзя за одну неделю разгрести завалы, которые скапливались внутри долгими годами тотальной разрухи. Одна попытка заглянуть внутрь себя – и Тяня накрывало рандомными воспоминаниями, бессмысленным потоком из памяти-вымысла, из грез, бессознательно сплетенных желаниями и страхами. Вот Тяню пятнадцать, и он стоял на заднем дворе школы, и впервые видел улыбку Шаня – впервые от нее бежал. Вот он уже на несколько лет старше – кажется, восемнадцать? – и Шань обнял его со спины, и пальцы у него были холодные, но такие родные, и внутри все плавилось-плавилось-плавилось. Тянь в тысячный раз бежал от самого себя. А вот та самая, ключевая ночь, все изменившая; все разрушившая. И Тянь оттуда, из этой памяти-вымысла наконец не сбегал. И это была такая ебучая ложь. Каждое воспоминание, каждый вымысел, игра в правду-ложь – и вот оно, очередное сообщение Шаню. Байк знакомо урчал, привязывая к реальности; Тянь хотел бы сказать, что к реальности его привязывали редкие ответные сообщения Шаня, вот только ему все еще ни черта не удавалось до конца поверить, что их переписка – не плод его больной психики. Так что ему оставалось только отчаянно цепляться за урчание байка, и шептать ему, своему старому верному другу в сотый раз: Ты только потерпи меня, ладно? А после набирать очередное сообщение Шаню и до рези в глазах вглядываться в мерцающий экран, пока сердце ебашило о грудную клетку и скулило жалобно, бесстыдно умоляя об ответе. Вот только ответ приходил в одном случае из десяти – если повезет. И это было привычно, на самом деле. Правильно. Так случилось и в их пятнадцать. Вот только Тянь жадный. Тяню всегда хочется больше. Так он оказывается в шестом дне, и в очередном мотеле – подушка в этот раз не пахнет ничем, и это ебучий успех. Тяню кажется, он никогда в своей жизни не чувствовал себя настолько уставшим. Заебанным. А ведь усталость-заебанность – его перманентное состояние. Но сейчас он выжат до капли, он весь – Сахара, и никакого жалкого оазиса не предвидится. Тянь выжат самим собой. Достав рисунок из заднего кармана, Тянь разворачивает его; смотрит на него. Чуда не происходит. Тянь все еще не может осознать. Тянь все еще видит кого-то, кто лучше, кто чище, светлее – и все еще не способен понять, как Шань видел это в нем. Зато еще яснее отмечает в размашистых росчерках самого Шаня. Рисунок вновь бережно складывается вчетверо – Тянь матерится мысленно, потому что он становится все измятее, истрепаннее, и нужно с этим что-то делать, – и возвращается в задний карман. С трудом найдя в себе силы на то, чтобы сдвинуться на пару дюймов, Тянь подцепляет кончиками пальцев висящую на стуле куртку, достает из нее телефон. Едва сдерживает разочарованный стон – последнее сообщение все еще его собственное. (20:56) Тебе бы понравилось. Конечно же, Шань ничего на это не ответил. Другого Тянь и не ожидал – все равно в груди шипасто разрастается что-то, похожее на гулкое отчаяние. Пожевав несколько секунд губу и сделав пару глубоких вдохов – трахея вибрирует болью, – Тянь наконец решается. Пишет: (23:15) Хэй. Добавляет после заминки: (23:16) Как прошел день? Замирает. Не то, чтобы он всерьез рассчитывает на ответ… Ох, блядь, рассчитывает. Еще как рассчитывает. Лунный свет стелется ровным, эфемерным слоем, Тянь переводит взгляд на окно – мрачное небо обвивает шею удавкой. Телефон в руке отзывается вибрацией. Небо ослабляет хватку. Тянь выдыхает. (23:19) дерьмово (23:19) Сочувствую. (23:19) Могу я что-нибудь сделать, чтобы поднять тебе настроение? (23:20) ты только запихиваешь его глубже в жопу когда пишешь мне В этот раз Тянь даже уже не удивляется собственному смеху, пусть он все еще и отдает болью-истерикой. Удержаться от следующих сообщений оказывается выше его сил. (23:21) Как грубо. (23:21) И эротично. (23:21) Думаю, я догадываюсь, на какой образ буду дрочить этой ночью. И опять застывает, почти испуганный, чувствующий, как нарастающая паника стекает тремором по венам – возможно, только что он переступил грань. Возможно, все сейчас закончится – хотя нихуя на деле и не началось, но Тяню кажется, он нащупал что-то важное, нить, ведущую к Шаню, а сейчас одним сообщением все к хуям… Телефон вибрирует. Тянь в очередной раз выдыхает. (23:23) ты омерзителен (23:24) Знаю. (23:23) И горжусь этим. Прежде чем успевает передумать, Тянь уже набирает текст непослушными, деревянными пальцами. Все эти дни он засыпал Шаня несущественной ерундой, по-еблански шутил, когда выть хотелось; фотографировал смешные облака, пока тянуло этими облаками захлебнуться, чтобы до летального исхода. Но ночь давит ему на лопатки. На сознание. Ночь вжимается в его кадык – и что-то оголенно искреннее, искрящее проводами рвется наружу настойчиво, требовательно. Тяню не хватает сил на то, чтобы это в себе удержать. Тянь не хочет находить для этого сил. (23:23) Я скучал по этому. (23:25) по чему? Тянь думает: По тебе. Думает: По твоим глазами, веснушкам, скулам. По теплу, которым от тебя фонит, даже когда ты весь – обледенелый айсберг. По твоему присутствию. По твоему существованию. По звездному небу на твоей спине. По твоему «отъебись» и «ты ебанутый» – и по ласке, прячущейся в твоих пальцах. По тому, кем я становлюсь рядом с тобой. И по тысяче тысяч других вещей, связанных с тобой. Тянь пишет: (23:25) По нашим с тобой разговорам. И это правда, пусть и лишь миллионная ее доля. (23:26) большую часть этих разговоров я шлю тебя нахер Но Тянь вдруг с удивлением понимает, что нет, на самом деле не шлет. Было одно, самое первое «отъебись», были регулярные «дебил», и «придурок», и «ты окончательно ебнулся?». Но ни разу – «иди нахуй». Почему? Существует ли вероятность, что Шань боялся – если пошлет Тяня, то тот послушно пойдет, и больше уже не вернется? Не напишет? Не покажется ему на глаза?.. Тянь решает не давать этой мысли разрастись дальше. Чревато. Пиздецки чревато. Это просто случайность. Совпадение. Конечно же. Приходится лишь отозваться согласным и честным: (23:26) И по этому я тоже скучал. Потому что да, скучал. И «иди нахуй» Шаня было бы теплом по шрамированной сердечной мышце, а не призывом и впрямь уйти. Какое-то время Шань больше ничего не пишет, и Тянь, конечно же, не ждет ответного – я скучал тоже, но все-таки ждет хоть чего-нибудь, и когда уже собирается опять написать сам, только бы это не прекращалось, только бы еще, еще, еще, приходит очередное сообщение. (23:33) Хао Ши сказала мне что отдала тебе рисунок Сердце пропускает удар, спотыкается на следующем, и тут же, без предупреждения срывается в тахикардию. В горле пересыхает, и Тянь сглатывает. Сглатывает. Он должен был догадаться. С чего бы Хао Ши такое умалчивать? Это был ее выбор – она имела право этим выбором поделиться с тем, кого он непосредственно касался. Ради кого этот выбор был сделан, даже если Тянь до сих до конца не понимает, для чего сделан. У него нет никакого ебучего права на нее злиться. И все равно это ощущается ударом под дых, основательно вышибающим воздух из легких. Находится только один вопрос, который Тяню удается задать. (23:34) Ты злишься? Ответ приходит тут же, с отчетливо горячечной скоростью: (23:34) нет А следом за ним – поток сбивчивых, непоследовательных сообщений, которые могли бы сшибить Тяня с ног, если бы он уже не лежал. (23:34) да (23:34) блядь (23:35) не знаю я просто… (23:35) ты поэтому уехал? Тепло и холод в солнышке мешаются в невообразимую смесь, не поддающуюся никакому анализу, объяснению, никакой гребаной логике. Тянь не уверен, что значит последний вопрос – Шань обеспокоен тем, что он уехал? Счастлив тем, что он уехал? Это простое любопытство? Попытка убедиться, что Тянь не вернется – и ему наконец удастся спокойно выдохнуть? Тянь резко тормозит себя, осознавая, что его основательно несет, и три последних варианта – они же совсем не о Шане; но первый из них слишком хорош, чтобы так просто в него поверить. Вместо того, чтобы думать об этом, Тянь решает все объяснить. Попытаться объяснить. Получается хаотично, бессистемно – но он пытается, блядь, он так пиздецки сильно пытается. (23:36) Частично. (23:36) И я не уехал. (23:36) Не насовсем. (23:36) Я не собираюсь опять сбегать. (23:36) По крайней мере. (23:36) Я пытаюсь этого не сделать. (23:37) Мне просто нужно было подумать. Опять молчание. Проходит минута, другая. Не удержавшись, Тянь все-таки воет в подушку. Вибрация. (23:41) подумал? (23:41) Попытался. Шумно втянув носом воздух, Тянь все-таки добавляет: (23:42) Я вернусь. (23:42) Завтра. И, после минутной нерешительности, набирает дрожащими, промахивающимися мимо букв пальцами. (23:43) И, может быть. (23:44) Только может быть. (23:44) Знаешь… (23:44) Кое-кто будет не совсем против этого? Какое-то время Тянь еще продолжает судорожно вглядываться в экран, но ответа все нет, и нет, и нет, пока давно уже темнеющая за окнами ночь окончательно проглатывает его; Тянь даже не чувствует разочарования – он затребовал слишком многого. Он так и не научился вовремя останавливаться. Но, даже с осознанием этого, Тянь все равно продолжает сверлить экран упрямым взглядом, пока в конце концов усталость не берет свое и он не отключается, все так же сжимая телефон пальцами. Перед тем, как уснуть, Тянь успевает подумать – прошло шесть дней, а у него все еще нет ответов. У него все еще ничего нет. Его горизонт все еще – на расстоянии в световые годы, как бы быстро Тянь к нему ни бежал.

***

(00:35) возвращайся

***

Когда Тянь возвращается в город, тот встречает его привычным гомоном, визгом шин, серостью типичных будней. Он не чувствует себя так, будто вернулся домой, это место ничего не значит; не может значить. Прошла одна неделя – но Тяню кажется, что она одновременно растянулась на ебучую вечность, и сжалась до одной секунды. Эта неделя не дала нихрена, только измучила его, высушила до дна. Теперь Тяню хочется просто упасть лицом в собственную удобную кровать вместо тех пружинистых, убивающих позвоночник монстров, которые называют кроватями в мотелях, где он останавливался – и отключиться на следующие сутки. Есть только одна вещь, которой ему, измученному и заебанному в край, хочется больше; куда больше. Сильнее. Ярче. Сообщение Шаня он увидел только сегодня утром – и тут же помчался назад, притягиваемый невидимым поводком. Тянь повторял себе снова и снова, что одно это слово не значит много, не может значить много – но глупое нутро не хотело прислушиваться к логике, к здравому рассудку, к прочей рациональной херне. Нутро тянулось к рыжине, к Солнцу, к веснушкам, к карим глазами, даже если в них вместо тепла – сплошь холод. Тянь не ждет, что его примут с объятиями. Даже особо не ждет, что не оттолкнут. Ему просто нужно увидеть. Вдохнуть. Глотнуть себе запала на продолжение существования. Но все-таки до конца погасить надежду на то, что их переписка что-то значила, у Тяня не выходит. Не выходит погасить тлеющую надежду на то, что тот рисунок может значить что-то не только для их прошлого. Сейчас четыре вечера. Рабочий день еще не закончился. По дороге Тянь заскакивает в ближайшую кофейню, прихватывает с собой два бумажных стаканчика, заполненных до краев. Застывает перед входом в автомастерскую. Вдыхает. Выдыхает. Толкает дверь. Шань роется в капоте какой-то старой рухляди, и в ответ на скрип вскидывает голову – у Тяня перехватывает дыхание. Казалось бы, давно пора привыкнуть, но нет, нихуя. Это как сон. Мираж посреди его личной Сахары. Маленькое сумасшествие и рай для сгинувшей души. Прошла неделя без Шаня – а кажется, бесконечность. Сейчас, в эту самую секунду, Тянь не может представить себе, как существовал все эти годы без него, как заставлял себя тащиться вперед, как не удавился в один из тоскливо-горьких, серых дней. Не может. Но теперь он здесь, и в воздухе приятной тяжестью повисает неделя переписок, в которую наконец удается поверить, которая выстроила хрупкий, шаткий мост между ними, и в голове вспыхивает мысль – это стоило того. Стоило существовать на изломе, чтобы оказаться в сегодняшнем моменте, даже если после него – ничего. Все стоит того, пока Шань – существует. Сглотнув взбесившийся сердечный ритм, Тянь, крошащийся под взглядом карих глаз, выдавливает из себя: – Привет. И… – Я вернулся. И… – Принес кофе. Сливки. Две ложки сахара. Правильно? Шань медленно выпрямляется, медленно делает шаг в сторону от машины; еще медленнее – шаг в сторону Тяня. Застывает перед ним. Какое-то время они молчат, и лицо Шаня – все еще маска, глаза Шаня – все еще холод. Тянь не ждал ничего другого. Тянь не должен быть разочарован. И – удивительно, – но он действительно не разочарован. Шань существует в пределах его собственного существования, на одной ебучей земле с ним – и этого вдруг оказывается достаточно. Шань сейчас рядом, на расстоянии вытянутой руки – и это восторг, это одна локальная смерть, одно локальное воскрешение. Шань здесь. И Тянь жив. А потом губы Шаня начинают шевелиться, и Тянь, все еще оглушенный, не сразу осознает его слова. Но когда осознает… – Я пью чистый черный. Блядь. Тянь замирает. Пальцы на бумажных стаканчиках сжимаются плотнее и тихая, все накатывающая паника колюче щекочет натянутые струны нервов. Проблема не совсем в том, что Тянь проебался даже в такой мелочи – хотя это, безусловно тоже хуева проблема, – а в том, что в принципе мог проебаться. Что он теперь Шаня не знает. Что вещи, изученные поэтапно, пристально, с псиной чуйкой отвоеванные мелочи больше не имеют значения. Потому что Шань теперь другой человек. Не то чтобы Тянь не понимал этого раньше, но вот такое наглядное доказательство все равно вышибает почву из-под ног. Сделав глубокий вдох, он говорит себе, что это неважно. Повторяет, что неважно. Еще раз – неважно, неважно. И вдруг понимает, что верит. Действительно неважно. Шань остается Шанем, какой бы кофе он теперь ни пил, сколько бы новых, незнакомых шрамов не появилось на его теле и его изнанке, сколько бы холода не поселилось в его теплых глазах. Это все еще Шань. И Тянь с новой, жгучей силой хочет изучить его заново. Узнать о нем все, что ему узнать позволят. Так что он встряхивается мысленно, облизывает пересохшие губы, а потом протягивает Шаню собственный стакан с кофе: – Тогда бери… этот, – в последнюю секунду Тянь успевает исправиться, сказать вместо «мой» нейтральное «этот». Получается неловко, бессвязно, и Шань смотрит на него странно, пристально, взглядом под кожу забирается, а Тянь едва сдерживает тяжелый, счастливый хрип, рвущийся наружу от такого внимания карих глаз. Тянь неделю мчался к своему горизонту, и он бы соврал, если бы сказал, что не понимал, как отчетливо сияет рыжиной солнце, навечно выстелившее его горизонт. И вот он. Спустя неделю, его горизонт – здесь. Рукой подать. Так близко. Так пиздецки далеко. Спустя секунду Шань наконец движется, он тянется вперед, и выхватывает из руки стаканчик – тот, который со сливками и двумя ложками сахара. Тянь хочет уже возмутиться, но Шань только отмахивается еще до того, как Тянь вообще успевает открыть рот. – Пойдет, – ворчит он беззлобно, и Тянь успевает заметить в карих глазах новые оттенки чего-то знакомо-незнакомого прежде, чем Шань отводит взгляд. Это не мягкость и не нежность, но градус холода, которым Шань обдавал его все последние недели, ощутимо снижен – и этого хватает, чтобы изнутри по ребрам теплом мазнуло, как кистью, зажатой в родных и длинных, мозолистых пальцах. Тянь смотрит на Шаня, подносящего стакан с кофе к своим губам, и ему кажется, что на какую-то тысячную долю секунды удается дотянуться, прикоснуться к своему горизонту. Неделя заканчивается. И, пока Тянь стоит здесь, в захламленной и чужой ему автомастерской, пока косится на острые скулы, на карие глаза, на хмурые, сдвинутые к переносице брови, пока пьет солнце так, чтобы легкие – до отказа, в его голове наконец вспыхивает иррациональное и наивное, но такое трепетно правильное: Я дома.