Распадаясь на атомы

Когда Тянь наконец переступает порог своей квартиры – назвать ее «домом» больше не получается даже в насмешку, – он валится на диван грудой усталых костей и выуживает телефон из кармана, рассеянно листая переписку последней недели. Взгляд задерживается на последнем сообщении. Задерживается. И задерживается. Шань не выглядел счастливым, когда Тянь завалился к нему на работу этим вечером. Не выглядел он и разозленным или расстроенным, даже удивленным – никаких эмоций из тех, которых можно было бы ожидать. Вообще никаких эмоций, на самом деле. Справедливости ради – Тянь ни на что и не надеялся. Потому что Шань ему ничего не должен. Мысль странная, чужеродная, пусть и не должна ощущаться таковой. Это ведь, в сущности, аксиома – конечно, Шань никому ничего не должен, у него новая, возможно, лучшая жизнь, он идет дальше. У него все если не хорошо – то как минимум в пределах нормы. Его мир не вращается больше вокруг Тяня. Нет, не так. Его мир никогда не вращался вокруг Тяня. Тянь моргает. Взгляд скользит к потолку, ввинчивается в него растерянной, зыбкой горечью, и приходится сглотнуть, пока рука с все еще зажатым в ней телефоном опадает, соскальзывая с дивана и зависая в футе-другом от пола. Все правильно. Даже в то время, когда они были вместе – в жизни Шаня существовало что-то помимо Тяня, и это нормально. Нормально, что у Шаня было личное, запертое на тысячу-другую чугунных замков, скрытое за той самой, единственной стеной. Что-то только-для-себя. Нормально, если Шань не выстраивал все свое существование вокруг Тяня. Вот только проблема в том, что Шань выстраивал. Он ненавидел ту, старую, абсурдно огромную и пустынно-одинокую квартиру Тяня, принадлежавшую его дяде – но оставался там все чаще, когда у них все началось, когда Тянь просил, когда Тянь нуждался; Шань вдыхал в нее жизнь запахами домашней еды, и своей старой, потрепанной худи, валявшейся на спинке дивана, и кривым уродливым фикусом, стоявшим в углу на кухне. Тянь никогда не скрывал, что терпеть этот фикус не может. И продолжал прилежно его поливать. Существуют еще десятки, сотни, даже тысячи мелочей, которые Шань продолжал молча делать не-для-себя – и Тянь вдруг понимает, что наверняка не замечал даже половины из них. Он думает о теплых завтраках. Об утренних объятиях. Об узловатых пальцах в своих волосах, подтверждавших такое нужное чужое-родное присутствие. Об усталых вечерних поцелуях, когда Шань возвращался с работы заебанный на десяток жизней вперед – и ворчал, конечно, и называл Тяня придурком, но силы на то, чтобы быть рядом и укутывать своим колючим, болезненно-мягким теплом откуда-то находил. Иногда они ссорились, конечно – часто ссорились, если совсем честно, потому что оба были упрямыми, несговорчивыми идиотами, но… Но. Сейчас, в эти самые секунды, когда Тянь пытается дотянуться мысленно до ближайших осевших в памяти ссор – приходит осознание, что именно Шань, всегда яростный, всегда отстаивавший свою свободу и свое мне-никто-не-нужен Шань был тем, кто в большинстве случаев шел навстречу. Не явно, конечно, не словесно – все теми же мелочами, которым так легко было не придавать значения. И Тянь не придавал. Его подсознание ловило сигнал – и после первого шага Шяня он делал собственный, второй. Но в то же время был целиком и полностью уверен, что именно его шаг и есть тот самый, первый. Блядь. Блядь. Аксиома утверждает, что Шань никогда и ничего не был Тяню должен – факты говорят, что Шань все и всегда для Тяня делал. Кажется, масштабов собственного эгоизма Тянь все-таки не осознавал. Потому что воспринимал Шаня, как должное, все, что тот делал для него – как должное; его присутствие, его отдачу, его существование – как должное, и… Черт. Когда это началось? И, что куда страшнее – закончилось ли это? Хватка слабнет и телефон падает с приглушенным грохотом; Тянь вздрагивает, когда его грубо выдергивает из мыслей. Рукой он уже шарит по полу, и когда пальцы опять сжимаются вокруг гладкого корпуса – подносит телефон к лицу. Мазнув взглядом по короткому «возвращайся» и смахнув рой мурашек, погнавших электричество по позвонкам, Тянь закрывает переписку. Открывает контакты. Пролистывает. Зависает на секунду-другую на знакомом номере и незнакомо робко ощущающемся «Мо Гуань Шань» рядом с ним – ему хотелось написать «Солнце», или хотя бы «Рыжий», или, на крайний случай, простое «Шань». Любой из этих вариантов чувствовался правильнее и весомее – но ни один из них не чувствовался заслуженным. Черт возьми. Вдох. Выдох. Требуются некоторые – изрядные, блядь – усилия, чтобы оторвать взгляд и заставить себя пролистать контакты еще раз. Наконец найдя нужный номер, Тянь жмет на вызов почти бездумно. Поднимается. Принимается рассеянно мерить шагами комнату. Гудок. Еще один. – Если ты там по случайности сдох, даже не пытайся звать меня на свои похороны. Найдутся дела поважнее. – Ты же понимаешь, как нелогично это прозвучало? – Нормально прозвучало, – с показательным раздражением ворчит Цзянь, но Тянь знает его слишком хорошо и потому слышит нотки облегчения, вплетающиеся в голос. В обледенелом солнышке немного теплеет – несущественно и почти незаметно, но достаточно весомо, чтобы Тянь ощутил острый укол вины. За всю эту неделю он ни разу не подумал о том, чтобы написать хотя бы пару слов Цзяню. Но, что куда удивительнее, сам Цзянь тоже ни разу ему не написал и не позвонил. Мгновение Тянь хмурится и уже почти спрашивает, все ли у Цзяня в порядке, но потом до него доходит, и тепло в солнышке ширится, разрастается, дотягиваясь до пульсирующей сердечной мышцы и сжимая ее мягкой хваткой. Шань наверняка рассказал, что Тянь в порядке, раз доебывается до него сообщениями. А Цзянь наверняка понял, что самому доебываться до Тяня сейчас не стоит. Тянь не особенно понимает, чем он заслужил сам факт появления этих людей в своей жизни. Стоит мыслям опять соскользнуть в сторону Шаня – и Тяню вспоминается его сегодняшний взгляд. Все еще безэмоциональный, закрытый – но уже не настолько арктически равнодушный. Вспоминаются пальцы Шаня, мимолетно коснувшиеся его собственных – такие неправильно ледяные, закостеневшие в своем холоде, и хотелось обхватить их ладонями, и поднести к губам, и привычно согреть, но приходилось не думать, не думать, потому что если бы задумался, если бы не проигнорировал, если бы приблизился всего на один вдох… – Ты еще здесь? Блядь. – Да, – Тяню приходится прокашляться, когда голос начинает звучать слишком низко, с ломающей его на октавы хрипотцой. На секунду Цзянь замолкает, тишина повисает в воздухе и Тянь вязнет в ней, как в киселе, отчаянно пытаясь отдышаться. Одно касание пальцев – а он уже сходит с ума. Что Шань с ним делает? А потом Цзянь опять начинает говорить, спрашивает с насмешливой недоверчивостью и нотками подозрения, плавно скользнувшими в интонации. – Ты там не дрочишь, надеюсь? Этого хватает, чтобы Тянь поперхнулся и едва не закашлялся. Взгляд непроизвольно опускается и упирается в собственный пока еще только назревающий стояк – хватило мысли о гребаных пальцах. Пальцах, черт возьми. Он хуже, чем подросток. Что. Шань. С ним. Делает. Но хуже всего, что мыслил-то Цзянь в правильном направлении, пусть и перегнул, шутник хренов; иногда это почти страшно, то, насколько хорошо они друг друга знают. Прикрыв глаза, Тянь шумно выпускает воздух из легких и шипит сквозь стиснутые зубы, заставляя себя сосредоточиться: – Господи, Цзянь. – Нет, я все понимаю, конечно, – срывается в нетерпеливый речитатив Цзянь, явно пытаясь при этом звучать до предела серьезно и сочувственно. – После недели шатания черт знает где и, возможно, даже воздержания, увидеть сегодня Рыжего, эдакого горячего автомеханика, всего потного, в масле… – Цзянь, – предупреждающе цедит Тянь, но в ответ получает только возмущенный визг. – Ну что? Еще скажи, что не мечтаешь о порнофильме, который начинался бы… – Цзянь, блядь! – При условии, что вторым действующим лицом был бы ты, конечно! Устало сжав пальцами переносицу, Тянь вздыхает – и все-таки чувствует, как уголки губ непроизвольно покалывает чем-то, отдаленно напоминающим улыбку. Как бы там ни было, а корчить из себя идиота – это талант, которым Цзянь овладел в совершенстве. – Ты безнадежен, – ворчит Тянь, но даже сам слышит призрачную мягкость, отзеркалившуюся в собственном голосе. – Я проигнорирую этот гнусный поклеп, – пафосно парирует Цзянь, но и его голос становится на пару тонов мягче; что-то вроде ответного позывного: сигнал принят, расшифрован, шлю ответный, – и просто обращу твое внимание на то, что пытаюсь сказать. Я все понимаю. Такое зрелище, вероятно, было стрессом для твоего организма, и теперь… – он делает вид, что задумывается, многозначительно м-м-м-кая, на что Тянь, уже не сдерживаясь, раздраженно передергивает плечами, – энергия требует выхода… Но! Душить своего одноглазого змея… – Цзянь. – …пока разговариваешь со мной – немного слишком, не находишь? – Да не дрочу я, Цзянь! – все-таки срывается Тянь в полурык, и Цзянь в ответ выдыхает с таким показательным облегчением, что легко можно представить себе, как он театрально прижал руки к груди и возвел глаза к небу. – Слава богу. А потом детали пазла, существование которого он даже не подозревал, вдруг складываются в одну картинку, и Тянь смаргивает щелчок в собственной голове; спрашивает прежде, чем успевает до конца осознать вопрос: – Откуда ты вообще знаешь, что я видел сегодня Шаня? – Ну… – Цзянь колеблется всего какую-то долю секунды, а после продолжает сплошным потоком пиздеть все с той же насмешливой серьезностью – но доли секунды Тяню вполне хватает. – Я был там? Стоял в уголочке и восхищался зрелищем, мечтая о попкорне? Но не бойся, я не слишком обижаюсь на то, что ты меня не заметил. Не думаю, что ты в тот момент заметил бы даже стадо танцующих стриптиз кентавров с носками, надетыми на… – Ты просто наслаждаешься всем этим, да? – прерывает его Тянь, и с удивлением ловит себя на том, что не чувствует злости; даже раздражение успело рассеяться крошевом. Цзянь врет, почти наверняка врет. Он хороший актер – и это второй его прокачанный до вполне приличного уровня талант, но, опять же, они знают друг друга слишком давно и слишком хорошо. Почему он врет, Тянь не знает – может, ему обо всем рассказал и попросил молчать Шань, может, есть другая причина. Вот только это вдруг оказывается неважно. После всего, через что они прошли, Тянь доверяет Цзяню – это все, что ему нужно знать. Прикрыв глаза, он зарывается пальцами в волосы и чувствует, как горечью улыбки все-таки дергает уголки губ. Все эти годы, когда Тянь медленно гнил и тонул сам в себе, Цзянь не оставлял его, Цзянь настойчиво проталкивал себя в его жизнь, Цзянь продолжал свои попытки подставить плечо – даже если это нихуя не помогало. Цзянь всегда умел быть хорошим другом. Тянь же? Тянь не уверен, что умеет быть даже человеком. Потому что Тянь, в свою очередь, продолжал на попытки не обращать внимания. Попросту их не замечать. Он продолжал с эгоцентричным нарциссизмом захлебываться своим отчаянием, своей серостью, своим одиночеством, всем своим-своим-своим. Зато стоило Шаню просто мелькнуть на задворках его жизни, замаячить сигнальным огнем на периферии, в эту жизнь не вторгаясь, не пытаясь и не желая больше быть ее частью – и вот оно. Проходит каких-то несколько недель против долгих ебучих лет – и Тянь осознает. Тянь всегда знал, что он мудак – но осознает он это только сейчас. Именно так Шань всегда на него действовал. Заставлял задумываться над собственными поступками. Заставлял чувствовать раскаяние. Вину. Заставлял видеть боль, которую он причиняет другим людям. От этого всегда было так хуево? Нет, конечно. В самом начале было куда хуевее. – Что именно меня выдало? – весело спрашивает Цзянь, и Тянь открывает рот, чтобы ответить – но тут же его захлопывает. Он не готов. Он не знает, как озвучить это. Не понимает… Блядь. – Кажется, сейчас я должен начать гордиться, – отступает он и прячется за чем-то привычным: оскаленно-ядовитым, насмешливым. Трус, – с холодной отстраненностью констатирует Шань в его голове. Трус, – покорно соглашается Тянь. – О чем ты? – Мои уроки мудачества не прошли зря. Секундная тишина – и Цзянь в ответ взрывается хохотом, цветасто-ярким и подсвеченным легкой истерикой изнутри. Пока Тянь слушает его, пальцы на телефоне сжимаются крепче, едва ли не до трещин – то ли на пластике, то ли на собственных костях. – И даже сейчас ты умудряешься быть самодовольным ублюдком. Я восхищен! – фыркает Цзянь, когда приступ смеха наконец начинает затихает. Затихает. И они опять молчат. И под закрытыми веками Шань смотрит с осуждением, щурится недовольно своими карими глазами с их незнакомыми морщинками в уголках, с их холодом, основательно сковывающим тепло, и Тяню под этим взглядом – крошиться-рушиться, даже если казалось, что рушиться давно уже нечему. – Как ты? – вдруг спрашивает Цзянь тихо-тихо, едва ли не шепотом, и насмешка, легкомыслие уходят из его голоса, оседают где-то позади. Теперь Цзянь и впрямь – концентрат серьезности и сожаления, сочувствия. Но не жалости. Никогда – жалости. Он же знает, кажется, прекрасно знает, как чужая жалость Тяня бесит, как заставляет закрываться и скалиться; ему с лихвой хватает собственной жалости к себе. Чувство вины становится острее. Все эти годы Тянь именно в жалости Цзяня обвинял. – Цзянь И. – Я здесь, – глухим шелестом отзывается Цзянь, который хороший друг, да. Но Тянь не может на этом сконцентрироваться. На нем сконцентрироваться. Его мыслями опять – к Шаню-Шаню-Шаню, как штормовой волной к утесу. На скалы. Вдребезги. Цзянь ведь не будет его жалеть, да? И щадить его не будет? Вот только Цзянь – не Хао Ши. Цзяню по какой-то странной причине на Тяня не посрать. Цзянь умеет быть жестоким, когда нужно, умеет быть сволочью, когда нужно. Когда нужно. Когда срывает тормоза. Но сейчас… И все-таки, Тянь не может держать это в себе – да, наверное, и не хочет. Ему самому срывает – тормоза, крышу, все ебучие маски. Вопрос получается пугающе искренним, отчаянным. Звучащим слишком высокой нотой на натянутых струнах жил. – У меня есть шанс все исправить? То, чего Тянь ждет – это категоричного «нет». Или, может быть, при самом оптимистичном раскладе – рассеянного и полного все той же ебучей жалости «я не знаю». Чего он не ждет – так это того, что Цзянь замолчит почти на минуту, а после выдаст знакомо серьезным, но теперь уже бесцветным тоном, в котором оттенков почти не различишь. – А ты хочешь? – Да. Слово вырывается из глотки само, против воли Тяня – но не слишком поспешно. Не слишком медленно. Так, как нужно. Правильно. Никаких сомнений. Он хочет. Блядь. Да это единственное, чего он хочет. – Тогда пытайся, – Цзянь все еще старается звучать ровно и бесстрастно, но с каждым словом в голос пробиваются эмоции, что-то пылкое, фонящее изломанной пыльной надеждой. – Пытайся говорить с ним, а не напирать. Пытайся интересоваться, чего хочет он, а не решать все за вас обоих. Пытайся не быть мудаком. Медленно опустившись на пол, Тянь приваливается спиной к дивану и отдаленной частью сознания понимает, что так и остался в уличной одежде. Он бездумно стаскивает с плеч куртку, отшвыривая ее в сторону; туда же летят замызганные, истрепанные кроссовки. Глаза закрываются. Ладонь устало скользит по лицу, а под ребрами кто-то скрежещет зло, долбит по внутренностям кувалдой. – Я не знаю, как, – сипит Тянь надтреснутым голосом, и это правда. Он не знает. Нихуя он не знает. – Пытайся. Разве Шань этого не стоит? Раздражение нарастает, и Тянь выплевывает с примесью той злости, которая рвется из-под ребер – хотя злость эта не на Цзяня. Злость эта на себя. – Я пытался. Это просто… – он стопорится в попытке отыскать слова, те самые, которые смогут внятно объяснить, которые донесут, которые… Вот только такое, наверное, в принципе невозможно объяснить. Цзянь либо поймет – либо нет. Так что Тянь просто дает этому выплеснуться наружу, так, как умеет; вместо привычно чеканных, выверенных слов, подготовленной речи – сплошной бессвязный поток. – Чем сильнее я вылажу из собственной шкуры – тем больше все порчу. Я не знаю, как не быть мудаком, Цзянь И. Я не… Но Цзянь его прерывает. – Ты же понимаешь, что Рыжий прекрасно осознает, какая ты мразь, да? – спрашивает он с легкой недоверчивостью, будто удивленный тем, что приходится что-то настолько элементарное объяснять. – Он не слепой и не тупой. Он понимает… В ответ Тянь только раздраженно шипит. Потому что это неважно. Неважно, что Шань знает – важно, чего Шань заслуживает. – Я хочу быть лучше, – и добавляет. – Для него, – и рубит, рубит, рубит словами самому себе приговор. – Но. Не знаю. Как. – Ты и был лучше, – голос Цзяня опять звучит тихо, опять – где-то на изломе, на вершине острых горных пик. – С ним. – Да. Был, – сглотнуть получается с трудом, вдохи даются все тяжелее и тяжелее, а голова склоняется все ниже и ниже. – Возможно, в этом и проблема. Быть лучше благодаря ему – и быть лучше для него, это разные вещи. Проходит очередной момент отчаяния, вязкой, смоляной тишины – а потом Цзянь спрашивает осторожно, с некоторой опаской: – А может, ты просто слишком много думаешь? – То есть? – Рыжий знает тебя, – повторяет Цзянь все ту же мысль, которую втолковывал считанные секунды назад, и Тянь почти готов зарычать взбешенно, но Цзянь уже продолжает торопливо, путанно: – Я сказал тебе пытаться, но… Я имел в виду… Блядь. Тянь, ты понимаешь, почему ведешь себя как мудак с ним? Удержать в себе взбешенный рык все-таки не удается. – Если бы понимал, исправил бы все. – Мне кажется… И опять молчание. Секунда, другая. Только сбитое дыхание по ту сторону твердит, что Цзянь все еще там. – Что? – рявкает Тянь приглушенно, силой заставляя остыть что-то яростное, кострищем полыхающее в грудине – получается хреново. Потому что в ответ ему опять вопит тишина. Тишина. И тишина, которая – топливом для чего разъяренного внутри Тяня, который сам не заметил, как опасно близко подошел к алой черте. – Или договаривай, или вообще не начинай, Цзянь, – в этот раз получается тише, ровнее, но холодная злость пропитывает каждое слова, расцвечивает голос убивающе ярко, и Цзянь, конечно же, не может не ответить. – Черт. Ладно! – шипит он в ответ с таким же ярким раздражением, в котором, тем не менее, отчетливо можно ощутить легкую дрожь тревоги. – Мне кажется, ты настолько боишься все испортить, что именно так и поступаешь. Портишь все. Как будто это единственное, чего ты от себя ждешь. Не можешь даже вообразить другой расклад, и в результате… – И в результате все катится в пизду. Из-за меня, – глухо заканчивает за него Тянь, и злость тут же вымывает изнутри, будто тумблер, вывернутый на максимум, кто-то вернул в исходное положение. – Да, – отвечает Цзянь голосом, сорванным настолько, будто до этого он вопил во всю глотку не один час. – Да, Тянь. Кажется, Тянь проебывается даже тогда, когда абсолютно нихрена не делает – именно проебом ощущается то, что происходит сейчас, каждое слово и каждая мысль. Потому что проеб – каждый поступок из прошлого, который за этими словами-мыслями тянется. – Наверное, что-то вроде этого пыталась сказать мне Хао Ши, – осознает и признает вслух Тянь, и смех больно царапает гортань, струится по венам зигзагами и ломанными, разрывая сосуды в лоскуты. Тянь прикусывает щеку изнутри, прикусывает нити нервов – не дает смеху вырваться наружу. Себе наружу вырваться не дает; боится того, что может оказаться на свободе. Того, что и кому такая свобода может причинить. – И ты ее услышал? – интересуется Цзянь с жгучей, ядовитой насмешкой, но тут же резко затихает; слишком резко. – Черт, – выдыхает. – Блядь, – задыхается. – Поэтому ты пропал на неделю, – это не вопрос – утверждение, и в этот раз за догадливость, за их общее «слишком-давно-и-слишком-хорошо-знают» Тянь, в общем-то, чертовски благодарен; он не уверен, что смог бы объяснить. Не уверен, что объяснить хватило бы сил. А Цзянь уже спрашивает этим своим серьезным, сочувственным тоном, безуспешно пытаясь скрыть беспокойство. – Помогло? Нихера, – хочет ответить Тянь, но вместо этого почему-то говорит: – Не уверен, – и это не то чтобы не правда. Он действительно не уверен где-то приблизительно, блядь, ни в чем. – Самоанализ та еще упрямая мразь, – фыркает Цзянь, и это выходит у него до правильного неправильного, вместо насмешки от него почему-то фонит поддержкой; Тянь сгибает ногу в колене, упираясь в него лбом. Выдыхает честное и ломкое, взращенное на вековом пепле: – Кажется, я бежал от себя слишком долго. – И теперь никак не получается догнать? – понимающе произносит Цзянь, и, наверное, он действительно понимает – стоит только вспомнить, как у них с Чжанем все начиналось. От безответной влюбленности, горечью растянутой на долгие годы, наверняка тоже хотелось сбежать; как минимум иногда. – Рад, что хотя бы ее ты все-таки услышал. Отвлеченный на собственные мысли, Тянь едва не пропускает эту реплику, сказанную так тихо, на полутонах, что ее легко можно проигнорировать. Тянь не игнорирует – сейчас он ничего не игнорирует. Вместо этого – осмысляет. Интонации Цзяня он осмысляет тоже. И понимает, что за этими интонациями крылось. Слова вырываются сами. В этот раз, когда Тянь к ним не готовился, когда не успевает даже задуматься об очередном побеге – сами. То, что он должен был сказать в самом начале этого разговора. То, что должен был сказать гребаные годы назад. – Прости, что не слышал тебя. По ту сторону слышится шумный, какой-то надломленный вздох, и Тяня опять накрывает виной за то, что никогда этого не говорил; что вообще говорить о важном нихера не умеет. Он и осознает-то важное один раз из десяти, один раз на туеву хучу лет – если повезет. А Цзянь уже хмыкает – и закрывается. И принимается привычно сыпать бессмысленным потоком слов, обрушивает их на Тяня, пытаясь сбежать от вот этого момента, когда проскальзывает что-то слишком искреннее, слишком искрящее, слишком на изломе. Просто – слишком. Тянь понимает. Все-таки, они похожи – кое в чем, возможно, даже слишком. – Что это? Что происходит? Сам Хэ Тянь извиняется передо мной? Апокалипсис близко? Мне пора готовить предсмертную речь?.. – Цзянь И, – жестко, без тени веселья обрывает его Тянь, потому что прекрасно осознает – иногда это просто нужно. Прервать поток бессвязных попыток спрятаться в себе, чтобы в себе не увязнуть. – Я серьезно. Это тяжело. И это нужно. Под закрытыми веками опять – Шань. Его взгляд искрится намеком на уважение, гордость, и Тянь хочется зацепиться за это, зацепиться за него, хочет… Но Шань едва заметно качает головой. И отступает. И исчезает. А Тянь скрипит зубами, думает – совсем ебнулся, но послушно возвращает все свое внимание Цзяню, мнимое веселье которого обрывается; который замолкает. Кажется, Цзянь осознает, что свести все к шутке не получится, и шепчет тихо, на уровне чувств, эмоций, так, что получается больше ощутить слова, чем услышать их. – Знаю, – и продолжает, уже не пытаясь себя остановить. – И ты не должен извиняться. Не передо мной. – Перед тобой тоже. – Все нормально, Хэ Тянь, – голос Цзяня знакомо смягчается, тает на аккорд-другой. – Если бы я не хотел быть здесь – я бы не был, – есть часть Тяня, которая хочет побыть мудаком и уточнить, что, чисто технически, Цзянь сейчас и не здесь. И это, наверное, главный признак того, что они уже за гранью. Что дальше – некуда. Обрыв. Нужно тормозить. С такой наэлектризованной честностью для них – долго не вывезешь, обгореть можно до костей. А еще Тянь прекрасно понимает, что именно пытался сказать Цзянь этими словами. Чувствует их нутром, чем-то глубинным, завязанным на преданности, которая формировалась долгими годами их знакомства, тем, через что они прошли, тем, какими они друг друга видели, какими вытаскивали друг друга из дерьма. Ну или хотя бы пытались вытаскивать. Так что мудака своего внутреннего Тянь резко одергивает, грубо затыкает ему пасть, но слов взамен не находит. Ему слишком. Слишком. Вместо него опять заговаривает Цзянь, возвращаясь к тому, о чем они говорили до этого. Тянь выдыхает. Казалось, после должно стать легче – легче нихуя не стало, одно извинение не делает его пиздатым другом. Но все-таки, это что-то. Тянь хочет надеяться, что это начало. – Может, я не совсем прав, – говорит тем временем Цзянь, – и тебе как раз не нужно пытаться, Тянь. Может, тебе нужно перестать вылазить из собственной шкуры. И просто. Понимаешь. Быть, – последние слова чеканятся, вбиваются подкорку ржавыми гвоздями. Внутри что-то болезненно цепляет и тащит, тащит, тащит крюком. – Звучит бредово. – Знаю. – И сложно. – Знаю, – повторяет Цзянь. И продолжает до странного не своим – и при этом таким своим голосом; таким устало спокойным, звучащим на десяток тоном взрослее нужного. Старее нужного. – Слишком простые, очевидные пути – это почти всегда ловушка, Тянь. Их не бывает. Не может быть после всего, что ты сделал. – Знаю, – эхом отзывается Тянь. Они молчат, и молчание в этот раз выходит каким-то выжидающим, настороженным; Цзянь явно ясно не закончил, что-то в нем зреет, рвется наружу – и Тянь ждет. Не торопит. – Есть еще кое-что, что я должен тебе сказать, – в конце концов, предсказуемо начинает Цзянь, и появляются в его голосе интонации, из-за которых Тянь весь подбирается, вытягивается струной, чувствует, как напряжение прокатывает вибрацией по изнанке. – Понимаешь, Тянь, я… – сбивается; прокашливается; продолжает; с каждым новым словом голос Цзяня набирает силу, обрастает уверенностью, и Тянь продолжает безотрывно слушать его, чувствуя, как грудину сдавливает стальным колючим обручем. – Я всегда боялся за тебя больше, чем за него. Мне казалось, что, если ваше все сломается, он сможет пережить и пойти дальше, ты же разрушишься. И оказался прав. Но есть одна деталь, которую я не учел и до конца осознал почему-то только сейчас. Рыжий не железный, Тянь. Не робот. Он не сможет собирать себя из раздробленных кусков снова и снова целую вечность. И однажды он просто не поднимется. Скорее всего, ты продолжишь существовать, даже если в этот раз у вас опять не срастется. Не жить, да, но существовать, ты это умеешь. Знаешь, как идти дальше, когда ты уже и не человек больше, а просто набор из осколков, воспоминаний и пепла. Но Рыжий? Рыжий – нет. Если ты не уверен, Тянь. Если ты допускаешь хотя бы мысль о том, что можешь опять сбежать, испугаться, бросить его. Разрушить его. Я скажу тебе, чтобы ты ушел сейчас. Пока еще не поздно. До того, как заново вошьешь себя в него. Потому что я видел его тогда, после первого раза, когда все навалилось на него разом, и… Он не вывезет. Не еще раз. Не от тебя. Ближе к концу Цзяня вдруг начинает звучать жестко, сурово; Тянь по пальцам может пересчитать разы, когда слышал его таким. Защищающим. Каждое слово – бах-бах-бах. Очередной удар кувалды по костям, и так уже изъеденным паутиной трещин. Обруч на грудине стягивает сильнее. Изнанка дождит кровью. – Ему не придется, – через силу выталкивает из себя Тянь, и ненавидит, ненавидит нахуй то, насколько неуверенно, размыто он звучит. – Я хочу, чтобы вы оба были счастливы, Тянь, – произносит Цзянь спокойнее, ровнее, мягче, и в противовес ему Тянь чувствует, как нарастает бешенство. – И я знаю, что счастливы вы сможете быть только друг с другом. Но… – Ему. Не. Придется, – перебивает он Цзяня и дублирует собственные слова, рубя их в этот раз острее, мощнее, заставляя их налиться силой. И все равно, все равно, блядь, не до конца веря самому себе. Тишина. А потом Цзянь спрашивает бесцветно, безлико: – А что, если он скажет тебе, что готов начать все сначала – но как друзья? – Это будет гораздо больше, чем я заслуживаю. Правда. – И ты смиришься с этим? – Я буду этому счастлив. Тянь надеется, что это тоже – правда. Тянь должен быть счастлив всему, что окажется готов дать ему Шань – если окажется готов дать хоть что-то. И Тянь счастлив будет. Получить разрешение находиться рядом? Видеть его? Слышать его? Звучит, как мечта. И все-таки. Все-таки. Слово друзья бьет под дых точечным хуком, вышибает дыхание, не дает глотнуть кислорода – но к этому Тянь привык. С этим Тянь может существовать. Но Шань вряд ли позволит ему даже это. – Ладно. Хорошо, – вздыхает Цзянь со смесью обреченности и смирения; он явно тоже последней фразе Тяня поверил не до конца. – Я надеюсь, ты понимаешь, что делаешь, – секунду-другую Цзянь мнется, а потом все-таки продолжает говорить, и в голос опять проскальзывает эта знакомо-незнакомая жесткость. – Между вами с Рыжим много различий, Тянь, но есть одно, ключевое. В то время, как ты отлично умеешь играть на публику хорошего богатенького мальчика, но по сути своей являешься мудаком – Рыжий восхитителен в том, чтобы строить из себя мудака для всего мира, тогда как на самом деле… – Цзянь запинается, и заканчивает немного неуклюже. – Ты знаешь, какой он на самом деле. И да, Тянь знает. Конечно же, знает. Грудину топит нежностью и болью при одной только мысли. – Это все, о чем я тебя прошу, – тише добавляет Цзянь, и жесткость в его голосе уступает место едва ли не мольбе. – Не уничтожь его. Тяню в очередной раз приходится напомнить себе, что жизнь Шаня не вращается вокруг него. Что есть другие люди, которые дороги Шаню – которым дорог Шань. Которые будут Шаня защищать. И от Тяня в том числе. Эта мысль почему-то греет. Мысль о том, что делает сейчас Цзянь ради Шаня – греет. Потому что это то, чего Шань заслуживает. Людей, которым он дорог. Людей, готовых ради него на все. – Он – единственное, что я хотел бы сберечь. Правда. – И это все еще не гарантия. Прежде, чем ответить на это, Тянь запинается всего на секунду. Вдыхает. Выдыхает сквозь зубы честное: – Нет. Тишина. Тишина. Тишина. – Исправь все, Хэ Тянь. Всего несколько слов, так удушающе мало – так охуительно много. Цзянь сбрасывает вызов, и на плечи Тяню монолитом падает отчаяние. Но вместе с ним – горькое, тремором заходящееся по сердечной мышце облегчение. Гребаное облегчение. Исправь все, Хэ Тянь. Он исправит.