Соседи

Ради разнообразия просыпаюсь утром выходного дня от холода – окно приоткрыто, и резко испортившаяся погода дает о себе знать жутким сквозняком и дробью капель по подоконнику. Ну и только затем у меня начинает звонить телефон. На этот раз надпись на экране телефона меня удивляет. Бабушка. Вот уж кого не ждали. Да-да, чего не захожу, как дела, как то, как се… Блин, похоже, мне сегодня не залезть в раковину, развернувшись ко входу задом. Нужно исполнять обязанности добропорядочной внучки. Ну, как добропорядочной… Меньше знаешь – крепче спишь, так что семейный долг я выполняю редко, с большой неохотой, и искренне благодарна моим дражайшим немногочисленным родственникам в количестве двух штук, что и они ко мне не лезут. Такая вот дружная семья. Клятвенно заверяя бабулю, что явлюсь пред ее очи ближе к обеду, и даже дам меня накормить (а вот это о-очень здорово) до отвала, плетусь в ванную, с головой закутавшись в простыню. Не хочется мне все равно никуда выползать из дома в такую мерзопакость. Мне с некоторых – очень давних – пор не о чем разговаривать с любимой семьей и неохота слушать, если честно. Им откровенно не интересно, кого и как я шлепнула – оформила, Лета, оформила!, хватит жаргонизмов – на этот раз. Им по большому счету до лампочки, что я одной ногой за порогом любимого универа. Им вообще-то любопытно, что у меня с личной жизнью. И все вышеперечисленное – отличные поводы промыть мне мозги тем, что надо. Надо работу получше, надо диплом, надо хорошего парня. И желательно еще тут же ребенка, чтобы была возможность посидеть в декрете, пока я учусь, а не стабильно работаю – место ведь может запросто уйти. Ох-х-х… Я в свою очередь молчу, рассеянно вылавливая из обильного потока поучений и жалоб на собственную ах, такую плохую жизнь, отдельные фразы, иногда киваю в такт, иногда даже к месту выдаю глубокомысленное «угу», «да-да» или «хорошо». И я ни черта не запоминаю, что именно хорошо. Впрочем, на мозг мне подобные посиделки все равно давят и настроение портят. Но что делать, семья – она такая. - Ты ее еще не выкинула, – всплескивает руками бабуля, взглядом окидывая меня и мою рубашку в частности. – Срамная до чего, неприятная… Еще отплевываний не хватает показательных, угу. А это, между прочим, моя любимая рубашка – грязновато-голубая, с длинным рукавом, тоненькая, мнущаяся от одного взгляда… Промокает насквозь от малейшей влажности, хех. Я с ней намучилась на предыдущей своей работе, ибо она удачно подходила к корпоративным цветам, и была моей формой. А отплясывать по тринадцать часов в небольшом душном павильоне – никакие супер-дезодоранты не помогут. В общем, здорово меня встретили, м-дя… Наверное, слишком я меломан, но в моей голове сейчас играет на повторе плей-лист плеера, хотя оный лежит в кармане куртки. Наблюдаю, как суетится на кухне бабуля, как шевелятся ее губы, а слов не разбираю. Может, я пойду? Нет, конечно. Она меня давно не видела, привычные обязательства диктуют потребность в соскучивании. Да неважно, как оно на самом деле. Это социальные игры, обеты, чертовы правила. Она, разумеется, замечает, что я почти не подаю признаков жизни, разве что моргаю. Ее это раздражает, меня раздражают повторы. А еще то, что я чувствую себя пятнадцатилетней девочкой, у которой переходный возраст и все прелести, с ним связанные, в том числе и приступы надуманных причин ненависти к родственникам. Ладно, я перегибаю палку, ненавистью тут не пахнет. Тут пахнет усталостью. Друг от друга, наверное, да? Я поддакиваю, что-то скупо рассказываю про себя, про то, что все у меня замечательно и распрекрасно, а настроение мое тем временем катится к хренам. Бабушка говорит что-то про многочисленных и совершенно незнакомых мне родственников, про мать – ни слова. Хотя я уверена, что она-то в курсе, где моя родительница и с кем. Ну да ладно. Время-время… Наконец, его проходит достаточно, чтобы я могла, сославшись на долгожданность выходного дня и дела, запланированные на него, спокойно уйти. Почти спокойно. Сквозь беспрерывный поток слов, положенных на музыку, до меня все-таки доносятся слова обычные, банальные и так раздражающие. Я знаю, знаю все про гребаные эти правила поведения, морали и прочее, что связывает по рукам и ногам и обязывает делать как надо, и совершенно не то, что я хочу. - Пока, – опускаю глаза, обходя раскрытую еще дверь, и ухожу по длинному коридору, хех, на волю. Гадостно мне как-то. Пусто и холодно. Ах, никто меня не понимает, никто не любит, бедная я нищясная… Не хочу домой, не могу сейчас. В голове шумно, как будто душно дурным мыслям и растревоженные тараканы выходят из спячки, идут умываться и чистить зубы, и непременно вот сейчас стартанут в забег по моей голове. На улице еще хуже стало. Холодный ветер с дождем усилился стократно, хех. Хлещет по морде, и тонкая ветровка от него не спасает, только вмиг промерзая, холодит, кажется, еще больше. Так хорошо. От подъезда сворачиваю в другую сторону от дома, выходя к главному проспекту, к перекрестку, продуваемому насквозь со всех сторон. Нужно стабилизировать температуру внутри и снаружи, опустив до нуля. Еще лучше – сделав отрицательной. Выморозиться и не чувствовать. Так хорошо. Время замирает, так медленно стучит по вискам своими холодными каплями. Жаль. Обманка для собственных мозгов – наматывать километры на ботинки, промерзая до костей, но времени на это уйдет хорошо если пара часов. Хочу вернуться домой затемно, но это вряд ли, самый разгар дня. Не сразу чувствую телефон, настойчиво вибрирующий в кармане, намеревающийся, верно, пробуриться наружу. Блядь, вот этого мне только не хватало сейчас. - Я к тебе приеду сейчас, – без приветствий и экивоков заявляет Алиса. – Ты дома, надеюсь? Глупо же дальше увиливать, правда? Да, я скоро буду дома. Где-то песенок через восемь-десять. Может быть, лучше на, так сказать, нейтральной территории встретиться… Вслух озвучить этого я не успеваю, она отключается, не давая мне возможности отказаться, отмазаться или еще чего в этом духе. Накатывает глупая какая-то злость. Ну вот какого хрена ей понадобилось именно сейчас? Понимает же все прекрасно, неужели обязательно проговаривать вслух? Говорить-говорить-говорить, убеждая ее, что я таки сука распоследняя на этот раз. И к ночи пожелать уже болтаться под потолком. Ранний вечер, но на кухне уже горит свет из-за темноты за окном. Сижу на табурете, сложив ноги, и уныло болтаю колпачком валяющейся поблизости ручки в кружке с кофе. Алиса сверлит меня взглядом, сидя напротив, на кухонном уголке. Все притязания на мое промерзшее тельце уже имели место быть и отвергнуты, теперь она думает, что в замерзании и дело. Ванну совместную, кстати, тоже успела предложить. - Я тебя люблю, – выдыхает негромко, и мой колпачок тонет в кофе. Твою же ж мать. Я не смыслю ничего в межличностных отношениях, не понимаю ничего и не хочу даже учиться. Отъебитесь от меня все, ну пожалуйста. - Я знаю, – пожимаю плечами, встречаясь с ней взглядом. Чем скорее ты, милая, поймешь, что я тебе не пара, хех, тем лучше для нас обеих. – Но лучше не надо, право слово… Растягиваю гласные, упираясь локтями в столешницу и склоняя голову набок. Да, этот взгляд очень неприятен, тем более после таких признаний. - Тебе все равно, да? Встречный взгляд побитой собаки. Когда-то она была наглой, колко-умной, привлекающей взгляд одним неопределенно поведенным плечом, могущей заинтересовать наигранно-наивно приподнятыми бровями. Так интересно было играть, переламывать, желать достаточно, чтобы продолжать редкие встречи, пахнущие ее духами и гелем для душа. Когда-то. Уже давно нет. Доигрались. Или нет? - Я ничего не чувствую, – повторяю фразу, давно ставшую рефреном всей, блин, моей жизни. И я сейчас не только и не столько про эту ее любовь. Алиса мечтает о чем-то большем, чем просто случайная связь. Алиса, чего ты хочешь? Давай не будем превращать память в грязь… Но у моей куклы Алисы совсем другие мысли по этому поводу, в глазах уже блестят слезы, и мне должно быть хотя бы совестно. Но – нет. - Неправда, – почти всхлипывает. Правда, милая, вот это как раз правда, не то что твои игрушки в большую и чистую. Начинает меня заверять, как все замечательно, просто вот такой у нас сложный период, но все будет хорошо – ха! «У нас», какая прелесть, и когда только успели перейти на «мы»… - Правда, – повторяю вслух, перебивая поток всевозможных обещаний и заверений, и поднимаюсь, огибая стол и подходя к ней вплотную. – Ни-че-го. Глупо предполагать, что именно в этот момент я слетаю с катушек, меня давно ничто не держит. Не отводя взгляда от ее глаз, на ощупь нахожу на столе нож – неплохой тесак средних размеров – и приставляю к своим ключицам, надавливая. Страшно? Легко улыбаясь, веду остро заточенное лезвие вниз и чуть наискось, разрезая кожу. Не останавливаясь и следя за расширяющимися глазам Алисы, отстраненно думаю, что рубашку, застегнутую сейчас только на одну пуговицу на животе, уже можно отправить в стирку – непременно ведь заляпаю, да и с рабочими белыми может конфуз приключиться, если случайно растревожу порез – а я это обязательно сделаю, ага. Но надо же мне отыграть спектакль. Перехватываю тонкое чужое запястье и заставляю обхватить пальцами ручку ножа. Теперь точно страшно. А ты же знала, девочка, с кем связалась, и надо же было возжелать более близких отношений, нежели нерегулярный все чаще однообразно скучный трах. - Блядь, – почти шепотом. Пытается вырваться. Нет уж. Крепко держу ее руку, продолжая рассекать острием кожу, и отпускаю, только дойдя до середины живота. Она тут же дергается, отползая по лавке кухонного уголка от меня подальше. Наклоняю голову, разглядывая свою грудь, косо пересеченную алой полоской, уже чуть сочащуюся кровью, немного зудящую. Не глубоко и анатомически коряво, зато впечатление произведено, да и от слезной истерики, которая угрожала вконец запороть мне сегодняшний вечер, удалось избавиться. Сплошная польза.