Добро пожаловать отсюда

Так и началась эта странная и, в общем, не особо смешная история. Годы спустя, заслуженный тренер Юрий Плисецкий добавлял в неё выдуманных деталей, чтобы звучало приличнее, и неизменно извлекал из повествования, что сам — кажется, он не был уверен точно — отключился от ужаса секунд на десять. Когда пришел в себя, отскочил на расстояние четверного прыжка, не удержал равновесия, схватил первое, что попалось под руку, холодное, оказавшееся железной кружкой, напрыгнул и врезал едва приподнявшему голову вторженцу еще раз. Прям поверх набухающей шишки от разделочной доски. Саму доску Юра в ужасе куда-то уронил, как потом оказалось, вторженцу на ногу. Добавил кружкой ещё раз, скрипнул зубами в унисон с болезненным «ай», отшвырнул и кружку и рванул из кухни на всех парах. Над крышей грохнуло так, что лестница закачалась или, может, это дрожали ноги. Едва не впечатался лбом в торец приоткрытой двери. Влетел в комнату, со всего маху захлопнул за собой дверь и осознал, что замка-то в ней нет. Не было нужды. Дедушка наверх не поднимался, а если и да, то заговаривал с Юрой ещё с середины лестницы, так что он успевал закрыть вкладки с порнухой и вытащить руку из штанов. И открывается дверь наружу! Не подопрешь. Из тяжелого в комнате разве что тумбочка. Ебашить тумбочкой? Юра крут, но, блядь, не настолько! Зато крут в балете! Вот это достижение, да, Лилия Андреевна, да, дядь Яш? Говорил Юра, говорил, буду ходить на капуэйро, а тренеры ему: Юра, зачем нам фигурист-капуэрист? Ну, значит, будет вам щас мертвый фигурист! Вишня истерически скребла ветками о первый этаж. Юра метнулся, отбросил подушку, нащупал под ней телефон. Звонить. В полицию. А потом дедушке. А потом Якову. Всем звонить! Орать, звать на помощь. Лежащая на боку пирамидка сигнала мобильной связи была бледная. И мертвая. Стихия сильней технологий. А желание выжить сильнее здравого смысла. Когда шаги преследователя затихли у двери, Юра уже стоял на подоконнике. Дом невысокий. Второй этаж. Внизу вишня. Земля мокрая от дождя, а Юра профессионально умеет падать. Падать так, чтобы тут же подняться и катить дальше. Бежать. Нестись к соседскому дому и колотить в окна. Он справится. Даже если вывихнет ногу — или сломает ногу, не думать об этом, не думать! — адреналина хватит на этот короткий путь. Давай, Юра! — Юра, — позвали через всё ещё закрытую дверь. Тупой. Вторженец просто тупой и не понял, что она открывается в его сторону. — Юра, не бойся, я ничего тебе не сделаю. «А это точно безопасно? — всплыло в памяти голосом Бэдкамедиана. — Да точно, точно!» Откуда он знает, подумал Юра, вцепившись в раму. Откуда он знает, как меня зовут? — Я не грабитель. И… И не убийца. Правда. Я безопасен. Не прыгай, пожалуйста, из окна, или что ты там собираешься сделать. Юра поглядел на свое темное отражение в стекле, медленно отнял руку от мокрой от дождя рамы. Если прыгнет, то вывихом не отделается, а даже вывих для него — это много. Восстановление, последствия, а он собирается тренировать четверной аксель, они с тренером уже решили. — Я забрался в дом, потому что мне некуда идти. Без преступных намерений, честное слово. Юра, не прыгай, на скользкой земле можно запросто свернуть шею. Верно. А больница только в соседнем городе, и такая, что туда лучше даже с простудой не попадать. А тут, кажется, есть фельдшер, и всё на этом. В общем, какая нелепая смерть. Тумбочка, настало твое время! Но до тумбочки не дошло. Когда вторженец услышал, что Юра подошел к двери со своей стороны, он сказал: — Прости, я не хотел тебя напугать, — и это Юру прямо взбесило. Вы поглядите какое благородство! И он рыкнул, снимая с тумбочки светильник, тарелку и крем для рук: — Ты кто такой?! — Меня зовут Отабек Алтын. Тумбочка оказалась неприподъемной. — Ты идиот, — припечатал Юра, вручая вторженцу Отабеку Алтыну обернутый в полиэтилен и кухонное полотенце куриный окорочок. — Бесспорно, — вздохнул Отабек. При свете он оказался не то что не страшным, а даже каким-то жалким, не говоря уже о побитости и несчастном собачьем взгляде. Юра даже устыдился — и вот этого он испугался настолько, что хотел выпрыгнуть в окно? Серьезно? Ох, бля, только б никто не узнал! Свет появился не сам. Отабек попросил фонарик, сунулся с ним в щиток в прихожей и своей смуглой рукой вернул в дом освещение. Татарин какой-то, разглядел Юра. Но не чистый, явно какая-то помесь с русичами, глаза не прям щелочками, хотя и характерно азиатские. Курносый, с короткими редкими бровками, круглолицый, стриженый почти налысо, и от этого уши, которые и без того торчком, будто приклеены к голове отдельно. Несуразный какой-то. И мелкий. Ростом с Юру, в плечах прилично пошире, но в целом никакого ощущения беззащитности рядом с ним нет. Как будто на равных. Это возле Никифорова или Джакометти встанешь и чувствуешь себя карликом, а тут — ну просто парень, обычный, ничего особенного. Если не считать, что влез в дом. — Откуда ты меня знаешь? — спросил Юра. Они сидели в кухне, на противоположных концах стола. Отабек с окорочком на скуле, Юра с ножом. Ну а как, блядь?! Все маньяки, говорят, совсем не маньяки на вид. Некоторые даже школьные учителя. — Я здесь больше недели, — признался Отабек. — Слышал, как тебя называл дедушка. — И про дедушку знаешь, — Юра перебрал пальцами по скользкой рукояти. — Ты звал его «деда». А он тебя — «Юрочка». Ну, допустим. — И как попал в дом? — Через окно в туалете. Оно маленькое, но и я… — Отабек глянул себе на живот, мол, и я тоже под стать окошку. Свезло. Дедушка снова забыл закрыть окно. Вечно он открывает, чтоб проветрилось. Если уезжали вместе, Юра проверял, знал слабое место дедушкиной бдительности, если деда уезжал один, то оставлял это окошко открытым через два раза на третий, хотя и каялся. Последний раз приезжал в марте, убирал дачу, потому что знал: Юра приедет восстанавливаться после сезона. Стечение обстоятельства. Довольно жуткое, надо сказать. Выглядел этот Отабек Алтын странно. На бомжа не похож. От него, конечно, тянуло несвежим, но не так, чтоб вышибало слезу. Мелкий, но не тощий, вон плечи какие, да и руки тоже. Одет не в рванье, просто футболка, просто потертые джинсы. Но и не домашний. Какой-то… как детдомовский. Юра видел, когда на каток привозили мелких, и они с Милкой учили их стоять на коньках. Такое же чувство щемящего бессилия, хотя чувствительным Юру не назовешь. — Я сбежал, — сказал Отабек, отняв полотенце от щеки. Видок, хмыкнул Юра, тот ещё. На лбу у азиатского вторженца — всё по историческому канону! Может, его на самом деле зовут Чингисхан? — вздулись две яркие шишки, под глазом набухло лиловое пятно, а губа разбита и в уголке припухло. Ай да я, подумал Юра. Спасибо, что не убил, бескомпромиссно приняв за нечисть. — Сбежал? — переспросил он, теряясь под затравленным взглядом. — Из дома? — Из тюрьмы. Сперва Юра схватился за нож, а после за голову. Отабек попросил не паниковать, Юра сунул ему под нос лезвие и сказал не указывать тут, а то… — Юра, ты так порежешься. Рука по мокрой рукояти соскользнула к самой кромке наточенной стали, и Юра почти касался её рукой. Он переложил нож в левую руку, а правую вытер о штаны. Потом уточнил, проморгавшись. — Из тюрьмы, в смысле — из тюрьмы? — Из колонии общего режима. — Ебись оно в три прогиба! — Я не убийца, — быстро сказал Отабек, прикладывая полотенце к пятнистому лицу. — И не грабитель. И, — прибавил он, призадумавшись на секунду, — не насильник. — А кто ты, блядь? — Угонщик. — Э? У Юры по факту можно угнать только коньки. Дорогие вообще-то, и сердцу и сами по себе. Ну, у дедушки есть тридцатилетний драндулет, но деда сам скорее в тюрьму сядет, чем позволит его угнать. Отабек не спешил пояснять, поглядывал из-под редких бровей, опустив голову. — Угонщик чего? — наконец уточнил Юра. — Мотоцикла. — Одного? — Да. — И много дали? — Два года. — А не до хера, за один мотоцикл? — Эм… там ещё человек пострадал. — Сбил кого-то? — Нет. — Да рассказывай толком! История оказалась банальной до тошноты. Гуляли компанией, с девчонками, разумеется. Пьяные, веселые, полные жизни и веры в завтрашний день. Отабек Алтын, девятнадцатилетний студент техникума по специальности «обслуживание электротехнического и автоматического оборудования зданий и сооружений», увидел под ярким фонарем бесплатной стоянки мотоцикл. Ямаха. Черный красавец с хромированными деталями. Как оставленный хозяином конь. Вороной скакун, тоскующий по дороге и ветру, по воле, по умелому седоку. Отабек мог поклясться, что между ними установилась тогда мистическая связь. Да, между ним и мотоциклом. С кем только не установишь связь после четырех бутылок темного. Приятели увидели, стали подначивать, мол, давай, он же просто для тебя создан. Ты ж заведешь без ключа, ты можешь. Тут никого нет, а мы покатаемся и вернем. Отабек ни за что бы не согласился ещё за два часа до этого. За час. За полчаса. До того, как Кристина повисла на нем и жарко сообщила, что он прекрасен и давно ей нравится. Этим Отабек пользоваться не собирался, а вот мотоциклом — позволил себя уломать. — Хорошо, что сразу села не девушка, — говорил Отабек, принимая у Юры обернутую в сухое полотенце куриную грудку. Окорочок Юра осмотрел, натер солью и бросил на сковороду. — Приятель один. Я был пьян. Я хорошо вожу, правда, очень люблю это, и в технике понимаю, но тут промилле зашкаливали, а там не горели фонари, и мне показалось, что кто-то выбежал на дорогу. Никого, конечно, не было. И хорошо, что не было, но поздно было что-то предпринимать. Мотоцикл развернуло. — Это странно, но мне ужасно его жаль. Как живого, знаешь? Как, в самом деле — коня. На самом Отабеке ни царапины, а у приятеля черепно-мозговая, хотя и легкая, и открытый перелом руки. И по мелочи ещё: ребра, зубы. — Без шлемов? Отабек вздохнул, посмотрел на сковородку опять и уже почти не отрывал от неё глаз. Юра поднял нож. Отрезал горбушку, намазал маслом, налепил сверху кружки колбасы, ломоть сыра и протянул: — На. Не смотри такими глазами, а то я решу, что ты вообще каннибал, а про угон для отвода глаз затираешь. Отабек ел, жмурясь и жадно работая челюстями, и от бутерброда скоро остались только воспоминания. — Потерпи, — попросил Юра, накрывая сковороду крышкой. — Я как раз доел всё за ужином, хотел супа завтра сварить, но это долго. Ты жратву тут искал? — Да. Пока никого не было, немного проредил ваши с дедушкой запасы, прости. Очень хотелось есть. — Да понятное дело. А эту неделю, ну, пока я тут, ты на чем жил? — Таскал по ночам понемногу. — Да? А я только бутеры заметил. Это каким надо быть голодным! Понимал же, что Юра хватится. И всё равно взял. Значит, совсем невтерпеж было. Отабек молчал и сглатывал слюну. От запаха у Юры и самого в животе заурчало. От стресса ещё. Как переволнуется, всегда хочется съесть что-нибудь, что угодно, лишь бы в желудке стало полно. Ему всегда не давали наедаться, и Юра постепенно привык, что жрать в три горла нельзя, но если спросить его: «что ты любишь?» в перечне из трех пунктов еда обязательно присутствовала бы. — И что? — спросил Юра, расставляя тарелки. Отабек подскочил, Юра сказал ему сидеть так, чтоб он его видел — и руки на стол! Получилось грозно? Ну, будем считать, что получилось. — За это всё только два года дали? — Ну, я раньше приводов не имел, очень благонадежный, отличник. В общем, без социальных нареканий. — Семья обычная, да? Раз отмазать не смогли? Сынки некоторых папаш людей средь бела дня на пешеходных переходах сбивают, и ничего им за это не бывает, катаются дальше, а тут даже не убил никого, только такого же дебилоида, как и сам, чуть подломал. Но кости срастаются, а зубы сейчас можно вставить ещё лучше родных. — Семья обычная, — кивнул Отабек. — Но, может, нашли бы лазейки. Я уже там, в колонии, наслушался, сколько есть разных путей. Но я не хотел. Чтоб отмазывали. Окорочок едва не ускакал под плиту. Юра резко глянул через плечо и нахмурился. А? Что? — В смысле? На зону рвался? Золотые купола душу мою радуют? Романтики захотелось? — Нет. Но я виноват. Взял чужую вещь. Сел за руль пьяным. Из-за меня пострадал человек. — Так тот сам виноват! Не хер было с пьяным садиться, ещё и на угнанном. — Я виноват, — уверенно повторил Отабек, и даже перестал пялиться на тарелку. — И я должен понести наказание. Так я тогда считал. В целом, и сейчас так считаю. Юра подцепил вилкой из кипятка петельку пакетика с рисом и ждал, пока стечет, таращась перед собой. Это что он сейчас услышал? Речи о справедливости? Ночью, в кухне, после жуткого перепуга, в компании беглого зека не было места вежливости, потому Юра спросил, как подумал: — Ты дебил? Отабек сначала пожал плечом, а потом кивнул. Ели в молчании. Подкупив голод первым бутербродом, Отабек старался вести себя за столом подобающе, Юра видел. Он набирал рис на вилку, подцеплял соленую лисичку из остатков дедушкиных прошлогодних запасов, откусывал от сослужившего двойную службу окорочка. — Ты это, — спохватился Юра, — много не ешь. Мне не жалко, — прибавил он, поймав растерянный взгляд, — но тебе после голодовки, может, нельзя. — Не такая уж голодовка, — пробурчал Отабек. — Ты разнообразно питаешься. Но вилка застыла, пока Юра не махнул рукой: ну как знаешь, если нормально — съедай. А к чаю достал печенье. Пакет, если так подумать, гораздо худее, чем мог бы быть, если б таскал из него один Юра. Но заметил бы он это? Вряд ли. — Спасибо, Юра, — сказал Отабек, дуя на чай. — Я давно так вкусно не ел. Правда. — Да уж верю. В голове вертелось непонятно откуда: «а в тюрьме сейчас ужин, макароны». Из какого-то древнего дедушкиного фильма. Темные глаза перестали голодно блестеть, и из взгляда Отабека почти исчезла животная затравленность. Но не до конца, просто сместилась на другое. На то, как он обхватил чашку ладонями, на то, как поглядывал на печенье и, теперь уже сытый, стеснялся взять. Юра подвинул к нему пакет и спросил прямо: — Если ты так ратовал за справедливость и искупление, то почему сбежал? — Переоценил свои силы. Тюрьма, как оказалось, не просто бесплатный труд в мастерской и на свежем воздухе, там надо взаимодействовать с людьми. — А ты до хуя интроверт, — начал было Юра и осекся, вспомнил какие-то урывки слухов, российское кино, передачи по НТВ, которые иногда шли у дедушки фоном, пока стряпались пирожки. Он проглотил вопрос, но Отабек ответил на неозвученный: — Нет, не насиловали. — Били? — Да. Да уж понятное дело, если человек топит за справедливость даже в деле собственной свободы и будущего, то это просто так не исчезает. Обязательно влезет куда-нибудь, куда не следует. А не следует никуда! — Но я не хотел убегать. — Да ну! А сюда ты телепортировался? Рептилоиды занесли? Моисей стены раздвинул? Отабек прижмурился, отпивая. Ресницы сложились одна к другой и превратились в ровную шелковую черточку. Черточка раздвоилась и между гранями блеснули аспидные глаза. — Мне предложили заработать. Плохо, нечестно, но я… Не знаю, ожесточение какое-то напало, злость на себя. Разочарование. Мне сказали, что план такой: мы выходим с территории, охрана в курсе, и это правда, мне вон даже одежду кое-какую дали, чтобы не светил робой. Нас вывели какими-то ходами со стороны бани. Делаем дело. От меня требовалось отключить сигнализацию и не отсвечивать. Это был частный дом. Я бы даже сказал, особняк. Подельники берут, что им надо, и мы возвращаемся обратно, а я получаю долю. Ну, не долю, сумму оговорили заранее. Он замолк, и Юра продолжил за него сам: — Но что-то пошло не так. — Именно. И я даже не знаю, что. — И подельники сделали ноги со своим «что надо», а ты остался, как лох. — Да, Юра. Совершенно верно. Сначала он просто бежал. Была ночь, ветер, холод собачий, а на Отабеке поверх футболки только тонкая кофта от модного в ранних нулевых спортивного костюма. Думал спрятаться в лесу, но понял, что околеет, ночи в начале апреля совсем не жаркие. День пересидел в каком-то сарае, каждую минуту ожидая, что вот сейчас найдут. Но не нашли. А ночью опять бежал. — Здесь не горел свет. Я сначала походил вокруг того дома, — Отабек кивнул на соседний участок, вышло вообще-то во двор, но Юра понял, — там тоже никого, но не нашел, как забраться. — А здесь нашел. — Ну… да. Ну да. Ясное дело. Между альтернативой закоченеть под кустом или забраться в теплое и сухое жилище Юра и сам долго не раздумывал бы. — Я правда не хотел тебя напугать. Думал, ты уже спишь. Я сильно шумел? — Нет, но у меня слух хороший. Я тебя и раньше слышал. — Правда? Мне казалось, что я бесшумный. — Ага, ниндзя. Я думал, что… — Юра осекся. — Что в доме завелся полтергейст. Ты меня святой водой окатил, как видишь, тяжелые предметы наносят мне урон посерьезнее. Синяк на скуле лиловел аж в синеву. Шишки на лбу выпирали, как свинцовые шары под кожей. Болит, наверное, жутко, а не жалуется! Полтергейст. Надо дать ему цитрамона. Мурашки продрали вдоль хребта. Забрался-то этот хер через окно, ну допустим, этому можно поверить, но где он прятался? Юра весь первый этаж обыскал. А нашел его ночью, в грозу, страшным черным пятном возле холодильника. Рука невольно зашарила в поисках ножа, Отабек внимательно следил за ней. — Юра. — Где? — Горло перехватило, Юра сглотнул. — Где ты прятался в доме? — В кладовой. Врет, Юра заглядывал, взял там заодно банку грибов. Нож он по дурости оставил на столе у плиты, а на обеденном только чайная ложка, но если развернуть её ручкой и всадить в глаз… Да она ж не серебряная. — Не в продуктовой, — пояснил Отабек, — а в той, где инструменты. В продуктовой, конечно, лучше, но я боялся, что там ты меня застукаешь. Тьфу ты! Деда всегда переживал за свои тяпки с лопатами и на зиму в сарае их не бросал, говорил, что если не украдут, то черенки попортятся от сырости. Заносил в дом, в каморку под лестницей. Юра про неё и забыл. С досады он допил чай одним махом. Спросил, будет ли Отабек ещё, а Отабек осоловело моргнул и вдруг зевнул, закрыв рот кулаком. Юра зевнул следом. — Извини. — Ты спать хочешь? — догадался Юра. Ну ясное дело, где он там спал в кладовке, на полу скрючившись? Там валялись какие-то мешки, на них, что ли? Отабек кивнул. — Это от сытости. И что с ним делать? Юра покрутил чашку в руках, поглядел на черный провал окна. Дождь давно прекратился, ветер перестал завывать, как раненый волк, но всё равно там, за окном, простиралась неуютная холодная бездна. А здесь, в доме, светло и тепло, и кем надо быть, чтобы выставить живого человека отсюда — туда. А кем надо быть, что этого человека здесь оставить? Самое время по новой задать вопрос, кто тут дебил. — В прихожей, — сказал Юра, — ну в этой, где шкаф стоит, есть диван, можешь лечь там. Подушку с одеялом дам. Сам лягу на первом этаже, там дверь запирается и окно выходит на соседний дом, который жилой. Ясно? — Ясно. Спасибо, Юра. Я не совсем понимаю, зачем тебе это, но спасибо. За… за всё. Юра опешил: — За что за всё-то? Я тебе крова не обещаю. — Ты мне поверил, — сказал он так, что у Юры упало сердце. Перед тем, как лечь, Отабек попросился в ванную. Юра, конечно же, пустил. Дал полотенце, показал где что, в том числе одноразовые бритвы и пена. А заодно осенился вопросом: — А ссал ты где? Ну ладно, человека он не нашел в доме, допустим, но запах! Запах-то он учуял бы. — Здесь, — кивнул Отабек на стоящий в углу под самым окошком унитаз. Под лиловым пятном, кажется, проступило чуть розовое, насколько это вообще возможно на смуглой коже. — Повезло, что так далеко от комнат. — И только ночью? — Конечно. — Терпел? — ахнул Юра. — Весь день? — А что было делать? Действительно. Пока в ванной шумела вода, Юра бегом набросал на диван постельное, нашел в шкафу одеяло, одну из своих старых подушек. Потом, из другого шкафа, вытащил дедушкину футболку. Юрины этот полтергейст порастягивает в плечах. Там же откопал штаны. Бросил всё это на одеяло и застыл, отбивая ногой по полу. Очнулся, рванул наверх, схватил телефон, ноут, зарядники, сбежал со всем этим вниз и сгрудил на дедушкину кровать. Проверил шпингалет на двери, заранее подвинул стол. Эта дверь открывалась внутрь, к счастью. В желудке бурлило, словно рис с чаем затеяли непримиримую расовую борьбу. Что он делает? Зачем? Чего ради? И во что ему это выльется? А что выльется — можно не сомневаться. Олимпийский чемпион Плисецкий укрывал на даче беглого зека! Юра прям представляет эти заголовки! Он так увлекся, что пропустил возвращение Отабека. Глянул на него и не удержал удивленного: — Э-э-э… Без густой щетины — да какой там щетины, это у Юры была б щетина, а тут считай борода — Отабек выглядел совсем как мальчик. Словно школьник подрался после уроков. Причем не просто подрался, а непременно отстаивая чью-то честь. Остались глаза, серьезные, благодарные, и что-то похожее на улыбку, кривоватое и нелепое. Оставив его с чистыми вещами, диваном и одеялом наедине, Юра заперся в комнате, придвинул к двери тяжелый стол, проверил, жив ли ещё куст крыжовника под окном и можно ли через него перепрыгнуть. Стащил с покрывала телефон. Пирамидка мобильной сети лежала полная, ровно закрашенная белым цветом. Юра, покусывая щеку изнутри, набрал 02 и занес палец над зеленой трубкой.