«Как всегда» — не «навсегда»

Утро встречает обоих пасмурными ватными облаками, длинным одеялом плывущими по бесконечному бело-голубому простору неба, распластавшегося над ещё не проснувшимся, совсем малость безлюдным, более тихим, чем обычно, Сеулом. Район, где располагается дом и квартира, подаренная отцом Юнги — не самый центральный, где по утрам и поздним вечерам, когда, особенно в последнем случае, казалось бы, жизнь горожан должна распускаться фейерверками вечернего отдыха после работы, учёбы, различных хлопот и забот — довольно-таки мирно и спокойно, что Мин и любил в особенности с тех пор, как сама их с Чимином жизнь стала походить на сюжет для написания очередного многосюжетного драматического блокбастера со множеством проблем, опасностей, слёз и совершенно ранящих душу ситуаций, случающихся с главными героями из недели в неделю… И изо дня, порой, в день. 6:45 — это именно то время, в которое, бывает, просыпается Юнги по выходным, даже, когда смена на дежурстве не его или когда на работу нужно, по крайней мере, во второй половине дня. 6:45, и Юнги снова открывает глаза с утра, стопоря взор на белом широком потолке спальни, где весь воздух ещё, кажется, пропитан сном и сновидениями, а стены словно хранят бережно и шёпотом всё самое сокровенное, самое ценное и самое личное, в чём был весь вчерашний спонтанный, но до невозможного нужный, чуткий, ощущаемый, вечер, проведённый Юнги с Чимином. Юнги греется под одеялом, мягко и привычно обнимающим тело своими тёплыми, кутающими простынями на протяжении всей ночи и раннего утра как обычно, а следом правой рукой проводит по позвоночнику, чуть еле видимому и ощутимому под горячей, родной, карамельно-молочной кожей младшего, что уютно, прижимаясь, Юнги готов гарантировать, румяной и тёплой ото сна щекой к мягкой пуховой подушке, ещё спит, повернувшись в эти минуты спиной к лицу совсем недавно проснувшегося Мина. Юнги пересчитывает подушечками пальцев каждый из позвонков, обводит по контуру край лопатки и забирается широкой ладонью на украшенное маленькой родинкой плечо Чимина под просторной футболкой, следом совсем воздушно и невесомо касаясь указательным пальцем маленькой мочки уха, чуть укрытой несколькими прядями блондинистых волос. Чимин во сне дышит, потом дышит чуть чаще, погружённый в, Юнги искренне надеется, какой-либо спокойный или интересный сон, который был бы способен хоть на долю скрасить существование младшего вопреки их с Мином будням. Юнги смотрит на спящего Чимина с восемь или десять минут, наслаждаясь бесшумными моментами утренней нежной тишины, когда в ушах не стоит гул взволнованной, оживлённой улицы, когда перед глазами не маячит красно-искрящееся пламя огня вперемешку с не менее яркими формами сослуживцев, когда шум и капли воды не дезориентируют в пространстве, а дым — не щиплет глаза. Когда Чимин не сидит с горячими от переживаний щеками у телефона и телевизора в очередной раз, а спит здесь так безмятежно и спокойно, что Юнги в какой-то момент до щемящего в сердце хочет остановить время. Чтобы всегда так. Чтобы спокойно, хорошо, необходимо. Юнги, осторожно и тихо придвинувшись ещё ближе к незакрытому одеялом и футболкой участку шеи младшего, оставляет под ушком мягкий поцелуй, шепчет нежное «люблю» в светлые локоны и, поднявшись будто с маняще умоляющей остаться ещё на какое-то время, уютной постели, идёт умываться и разбираться с завтраком. Чимину снятся тепло и солнце.

***

По прошествии часа с кухни начинают доноситься ароматные запахи свежеприготовленного завтрака, который Юнги, явно улучшивший свои навыки по части приготовления пищи (чем искренне немного гордился), сотворил отчасти из приготовленного с вечера ужина, разогрев предварительно также пару ингредиентов, и сварив заодно кофе с совсем чуточку, но рассчитанной, всё же, на донсена порцией. Несколько осторожных неуверенных лучей солнца всё-таки, очевидно, пробираются сквозь завесу кучевых объёмных облаков на небе, когда Чимин, спавший к этому моменту уже совсем поверхностным и чутким сном, ощущает ласку тёплых прикосновений света на своём лице, что заставляет улыбнуться и всё же открыть глаза, а затем, откинув уголок одеяла в сторону, потянуться и раскинуть-руки-и-ноги-в-форме-морской-звезды, оставаясь на совсем малость прохладном воздухе вне одеяла, отчего Юнги всегда забавлялся, если взору вдруг представала подобная картина с только что проснувшимся, расслабленным и умилительно «разбросанным» по кровати Чимином, готовящимся покинуть «ночное лежбище». Юнги. Чимину так же тепло и хорошо, как когда Юнги будит его на учёбу или в выходные, пока готовится завтрак. Юнги. Забота, любовь, счастье. Чимин жалеет и переживает лишь об одной вещи в их с хёном жизни, и произносить вслух это ещё раз, возможно, даже и не стоит. Чимин мечтает о тех днях, когда сможет перестать сожалеть об этом. И тогда жалеть не останется ни о чём точно. — Чимин-а. Чуть хриплый и низкий ото сна голос старшего звучит и будит, наверное, лучше любого прохладного душа с мятной зубной пастой, в то время, как на столе стоят две тарелки с небольшими, но чертовски аппетитными порциями еды, а в маленьких чашках темнеет немного дымящийся от горячей температуры кофе. Чимин улыбается так искренне, как только возможно, и в такие моменты кажется, что улыбается душа. — Хён, ты лучший. — Доброе утро, малыш, — и очередь улыбаться теперь настаёт для Юнги. Чимин подходит ближе, оставляет чувственный чмок на щеке старшего, крепко-крепко обнимая на долю мгновения, после чего, кажется, излучая сияние собственными глазами, садится за стол с невероятно маняще пахнущей едой и, простонав от удовольствия, словно впитывая в себя все запахи, которыми успела пропитаться кухня за время сна Чимина и готовки Юнги, принимается за пищу. — Осторожней, горячо. Ты будешь кофе? Я сварил на всякий случай, потому что… Подумал, мало ли, — и садится напротив младшего, легко и задорно подмигивая на долю секунды, смотря на сумасшедше аппетитно уплетающего свою порцию завтрака донсена. — Конечно! Если что-то не вышло с первого раза... — Юнги разбирает слова, кажется, по кусочкам, снова с искренне греющим теплом изнутри наблюдая за всем происходящим, потому как кушающий Чимин, пытающийся оправдать звание кофе быть выпитым им с утра, одновременно пережёвывающий половинку омлета — нечто, надо признать, поистине забавное и, как всегда, слишком очаровательное, чтобы воспринимать его всерьёз. — Обожаю твой оптимизм, Чимини, — уже более спокойно и мягко произносит старший, потому что, если честно, правда уважает. Что бы ни было, когда бы ни было. Без не сломавшегося за все прожитые вместе годы стержня Чимина — Юнги бы не справился в одиночку. Они целы наполовину благодаря неугасающему огню внутри светловолосого парня, сидящего напротив Мина, и представляющего просто весь смысл жизни Юнги сейчас. Да и не только сейчас. Чимин лишь улыбается, отчего шоколадные глаза-полумесяцы снова превращаются в маленькие щёлочки, и Юнги также обожает факт того, что это есть в его жизни. Спустя несколько минут аппетитного молчания и наслаждения замечательным завтраком, за который Юнги был удостоин ещё десятка поцелуев после, Чимин, допив свой бодрящий напиток, принимается за мытьё посуды. Юнги готов, если честно, бесконечно наблюдать за тем, как сам младший обычно хозяйничает по дому или готовит, что получается у парня, работающего в кафе, конечно, в разы лучше Юнги, однако младший ни разу в жизни не упрекнул Мина в чём-либо, касающемся домашних дел в квартире, поскольку понимает абсолютно всё и сам способен сделать что-то, если понадобится. Чимин идеальный во всём, и порой Юнги, правда, не понимает, чем мог заслужить иметь такого невероятного человека в жизни и рядом с собой, как Пак, любить его, к тому же, и быть им любимым. — Чимини, пока у меня есть время... — и Юнги невольно вздыхает, потому что понимает, что этого «свободного времени» может не оказаться в любую минуту ровным счётом так же, как фантомно оно есть сейчас. Чёртово минное поле, не иначе. — Пока у меня есть время, я могу помочь тебе чем-то? Мне ведь только в ночную смену завтра. Чимин снова мягко улыбается, но не поворачивается, продолжая выскальзывающей порой из ладоней намыленной губкой отмывать только что использовавшуюся посуду. Юнги лишь видит, как краешки щёк младшего поднимаются, а ушки чуть заметно дёргаются от мимики лица, после чего, допивая последний глоток своего кофе, встаёт с диванчика, подходит к Чимину со спины и… Не особо торопится ставить посуду в раковину. Кончиком носа по шее, еле ощутимым касанием губ по кромке уха, горячим дыханием в ту самую румяную щеку до мурашек. Рукой по пояснице и пальцами по чуть выпирающей сквозь домашние серые штаны тазовой косточке. Чашка аккуратным звоном опускается в раковину к другой намыленной посуде. Чимин рассыпается тихим смехом в пространство вокруг и расслабленно откидывает голову назад, опираясь на плечо старшего. Как обычно. Космически, волшебно, эйфорично. — Если ты продолжишь делать нечто подобное, Мин Юнги... — снова яркая улыбка во все тридцать два, — то кому ещё лучше знать о моих планах, как ни тебе. Юнги обнимает крепче со спины, всё же касаясь в поцелуе на пару секунд мягкой щеки в миллиметрах от его губ, и улыбается, пока в глазах блещут еле заметные искорки довольства собой. — Люблю тебя. Чимин выдыхает. Смотрит. — И я тебя.

***

Почти насильно оставив Юнги дома отдыхать и заниматься своими делами, Чимин, нацепив лёгкую непродуваемую куртку и закинув на плечо рюкзак, выходит из квартиры спустя полчаса после утренних нежностей на кухне вкупе с мытьём посуды в конечном итоге в четыре руки и, сохраняя порцию лечащего и греющего тепла в душе, неторопливым и прогулочным шагом подтягивается к торговому комплексу со множеством магазинов, чтобы подкупить пару закончившихся продуктов для принятия душа в ванной и чего-то из еды и фруктов, просто потому, что хочется. Обоим. Погода, не поменявшаяся особо сильно с тех пор, как на небе сквозь тучи стали просачиваться ажурные лучи солнца, располагает к прогулке по улице и мягко обвевает нехолодными волнами ветра, что также осторожно треплет верхушки деревьев на обочинах дорог и кружит опавшие листья на асфальтированных тропинках. В наушниках играет что-то небыстрое и релаксационно-джазовое, пока Чимин, преодолев пару светофоров и уже подходя к главному входу в супермаркет, разглядывает несколько разноцветных лакированно-блестящих машин на автостоянке и людей, также спокойно и неторопливо выбирающихся из своего личного транспорта, либо своим ходом добирающихся до места совершения покупок. Стеклянные двери с двумя огромными логотипами магазина плавно разъезжаются в разные стороны, впуская Чимина и ещё нескольких человек к различного рода стойкам, прилавкам, полкам с вещами и всем, самым необходимым и нужным прочим, за чем вообще могут наведаться в масс-маркет сеульские горожане с утра в выходной день. Чимин снимает солнцезащитные очки, в последующие же секунды ловко оставляя их на голове в волосах, берёт небольшую корзину для продуктов со стойки при входе сбоку в магазин и двигается вперёд, детально прокручивая в голове всё то, что дома было необходимо и пару вещей, о которых напоследок попросил Юнги, что также нужно было не забыть, мысленно выделенное Чимином в красную рамочку с двумя восклицательными знаками. Пак, спокойно прохаживаясь мимо полок с ненужными продуктами, наконец цепляется взглядом за стойку с ящиками спелых разноцветных фруктов и, завидев издалека всё необходимое, что было в мысленном списке, направляется вперёд к объектам вожделения-залогу-хорошего-настроения-здорового-питания. Лёгкий и вовсе не мешающий, вопреки тому, как оно бывает обычно и чаще всего, гул в огромном помещении магазина наоборот даже расслабляет и действует приятным, заполняющим уши, фоном, чтобы спокойно выбирать продукты и не задумываться о чём-то серьёзном, пока Чимин находится здесь. Через пару минут ко всему вдобавок из колонок, расположенных по всему периметру магазина, начинает играть одна из любимых Чимином песен, что вообще-то также обычно греет душу как знак того, что Вселенная, возможно, старается именно для тебя в этот день. Что старается угодить и скрасить твой день подобными маленькими вещами, которые люди чаще всего именуют прекрасным словом «удача». Спустя ещё несколько минут, Чимин и вовсе, кажется, отстранившись от каких-то граней реальности, погрузившись в выбор самых спелых и сочных фруктов для Юнги, на секунду задумавшись, тянется за очередным красующимся в ящике плодом манго, когда на тот же, что и хотел взять Чимин, фрукт, опускается небольшая женская ладонь. Собирается взять фрукт и, очевидно, забрать в свою корзину, как вдруг замирает и словно напрягается, что Чимин может заметить по проявившимся под чуть смуглой кожей венкам на тыльной стороне руки. Чимин, будто заворожённое дитя, смотрит на до ужаса вдруг знакомую ладонь, пока спину словно резко морозит чем-то необъяснимым, пока мурашки прошибают до самого затылка, когда дыхание сбивается на самое быстрое… Когда Чимин наконец узнаёт обручальное кольцо на пальце ладони, что видел мелькающим перед его взором, фактически, каждый день на протяжении всех когда-то прожитых семнадцати лет, которые до сих пор тянущей болью иногда отдавались в душе и сердце, если вдруг парень невольно ударялся в воспоминания. — Ч-Чимин… — Мама?.. И тут Вселенная, кажется, медленно затягивает занавес на необъятной сцене, огромной вывеской объявляя антракт прямо посреди действия. Чимина откровенно трясёт, когда, развернувшись полностью лицом к женщине рядом, он видит всё ту же, свою мать. Мать, так холодно проводившую его почти шесть лет назад из дома вместе с вещами и даже не спрашивая. Мать, которая стоит сейчас прямо перед ним, в глазах которой сейчас читается тысяча разных эмоций, так же, как и, очевидно, у Чимина, судя по тому, каким беглым взглядом женщина смотрит сначала в глаза парня, потом молча, но точно пытаясь хотя бы, очевидно, выдохнуть, осматривает его с ног до головы и в совершенно ужасном смятении так и остаётся стоять прямо перед Чимином, абсолютно так же не представляя, что стоит, возможно, сказать или сделать прямо сейчас. — Мама… Чимину кажется, будто он на мгновение оказывается в той самой, прошлой жизни, когда не было ещё ровным счётом ничего, что произошло годами позже. Когда не было ещё той ужасной ссоры после того прекрасного и самого значимого вечера, что Чимин провёл с Юнги. Когда не было ещё Юнги. Его Юнги. — Сынок, — и голос матери, наконец, дрожит, не выдерживая моральных давления и перенапряжения, что почти видимо, кажется, витают в эти минуты в воздухе вокруг них двоих, когда пара покупателей, находившихся неподалёку, уже успевают обратить внимание на, наверное, до невероятного странную ситуацию, происходящую прямо на их глазах, где творится что-то бóльное, явно внезапное и выбивающее из колеи. Именно так Чимин себя и чувствует, когда мать, не выдержав чисто физически накатившей порции слёз, тянется ладонями к лицу Пака и, вкупе с уже нервными всхлипами, плавно переходящими в рыдания, заключает лицо парня в свои объятия, прижимаясь к груди сына, что оказывается значительно выше женщины, даже несмотря на свой отнюдь невысокий от природы рост. — Сын, сынок, Господи, — не перестаёт шептать мать, ещё теснее вжимаясь лицом в плечо Чимина, руками обнимая и поглаживая в успокаивающих жестах Чимина по другому плечу и спине. Хотя успокаивать тут нужно Чимину. Пак, совершенно и окончательно растерявшись от всей так нелепо, по-дурацки и резко случившейся ситуации в грёбанном магазине утром в субботу, не находит ничего более нужным, как скинуть рюкзак на пол рядом с собой, нагнуться и, не разрывая крепких объятий матери… Обнять в ответ. Чимин по-прежнему молчит, не зная, что сказать или как начать говорить и издавать членораздельные звуки, да и нужно ли что-либо говорить вообще — не знает ровным счётом так же. — Похудел как, Боже, волосы… Такие белые теперь! Чимини, мальчик мой... — и новая порция слёз, с которой женщина также явно не справляется, трясущимися руками доставая из кармана сумки носовой платок. — Я сразу твою руку узнала, сынок, Боже, шесть лет, шесть лет… А Чимин смотрит на всё ещё так же реагирующую без остановки мать прямо перед его лицом, слабо, через силу, улыбается, и… Не понимает, что чувствует, от слова «совсем». — Чимини, сынок, ну, что ты, мальчик, скажи хоть что-нибудь, что ты, как ты… — Мы в порядке, мам, — стараясь как можно спокойнее и унимая дрожь в голосе, укрываясь всё той же слабой улыбкой, произносит на одном из тяжёлых выдохов Чимин, смотря маме в глаза теперь уже открыто и более размеренно (если все слова, касающиеся спокойствия, вообще возможно применить относительно случившегося). Чимин смотрит и еле заметно улыбается, а мама, услышав сказанное ей абсолютно честно и гораздо спокойнее, чем говорила сейчас она сама, прикусывает солёную от слёз губу и смотрит заплаканными глазами в тёмно-шоколадные сына. — Неужели… Юнги?.. Вы… — Да. Мы, Юнги, — уже более уверенно и ещё более спокойно, когда мать перестала заходиться откровенными рыданиями перед сыном, с более тёплой и искренней улыбкой говорит маме Чимин, медленно поглаживая женщину по все ещё содрогающимся время от времени плечам. — Боже, Чимини, мальчий мой, мы можем поговорить? Если… Ты не торопишься никуда… Если… Чимин смотрит ещё некоторое время на мать, которую настолько взволнованной, скорее всего, и не видел никогда в жизни до этого. В последнюю встречу с нею Пака проводили холодным молчанием с её же стороны и колющим безразличием, с коими настолько мощными и сильными Чимин также, честно, не сталкивался ни разу за все свои семнадцать лет. Тогда было больно Чимину, было плохо, было жарко, трясло и просто съедало отчаянием изнутри, которое, возможно, поглотило бы его окончательно, если бы рядом не было такого любимого, искреннего и понимающего Юнги. Таких непонимания и резкости Чимин не встречал никогда в жизни до своих тех злосчастных семнадцати, поскольку вокруг парня всегда были самые дружелюбные, заботящиеся и потрясающие друзья и просто люди и, казалось бы, предостерегают обычно от жестокости и боли, царящих в мире и ранящих чаще всего больше «извне». Однако эту самую боль и жестокость самыми первыми, как оказалось, и обрушили на Чимина сами же родители. Даже после чего Чимин не сдался. Болел, переболел и продолжил жить дальше, только теперь уже имея горький опыт того, как несправедлива и непонятлива бывает реальность, которую Чимин делит вместе с самым дорогим человеком уже почти шесть лет к этим дням. Время не лечит. Душевные раны не затягиваются. Душевные раны только становятся привычным и чем-то данным, с чем со временем можно сжиться. Но не забываются никогда. Тогда было больно Чимину, было плохо, было жарко, трясло и просто съедало отчаянием изнутри, когда родители так резко выстроили свою непробиваемую стену холода и непонимания прямо перед ним. Только теперь Чимин видит отчего-то забитое, вымотанное и уставшее лицо мамы, жестокости и холода во взгляде которой нет, кажется, и в помине, а в глазах читаются лишь… Вина и жалость? Даже не верится. Чимин всё же судорожно выдыхает и отстраняется от женщины, опуская взгляд на кафельный пол магазина, где у ног лежит рюкзак и стоит пластиковая корзина для продуктов, которую чуть ни уронила мать несколькими минутами ранее. — Я не знаю… Мам, — и снова, решившись, смотрит открыто, но без улыбки, серьёзным взглядом одаривая точно тонущую в беспокойстве мать, — если ты правда хочешь поговорить, но не осуждать и не касаться моего поступка, о котором я не жалею, правда, ни на минуту, и вашего с отцом решения в прошлом, то… Можно попробовать, — и поджимает губы, закончив говорить. Мама лишь вздыхает и сама на сей раз опускает взгляд. — Мне очень многое нужно сказать тебе, Чимин. Поэтому надеюсь, ты сможешь выслушать. Пак несильно молча кивает и, переведя взгляд, всё же, на манго, которое собирался взять и забрать ещё минутами семью ранее себе, следом берёт спелый фрукт, и протягивает в следующее мгновение матери, на чуть поджатых губах которой появляется тёплая улыбка, а в глазах снова, кажется, начинают блестеть слёзы.

***

Они поднимаются этажом выше в небольшую кофейню с несколькими столиками, расположенными у большого панорамного окна от пола до потолка торгового центра, откуда, достаточно с хорошей высоты, разливаются простором небольшие улочки района, в котором и живут Чимин с Юнги, и куда, по какому-то, зачем-то придуманному Судьбой странному сюжету, именно сегодняшним утром и завело мать Пака. Серые дороги и трассы переплетаются между собой издалека и обвивают аккуратные дома жителей, обрамлённые иногда разного рода зеленью и невысокими деревьями, также разбавляющими городской пейзаж, который всё ещё так же старательно потихоньку разукрашивает солнце мягким тёплым освещением, разгоняя с неба тучи постепенно всё больше и больше. Только в душе у Чимина пока тепло и спокойно вовсе не было, а сердце медленно, но верно окутывала тоска и грусть от всего, только что случившегося, тогда как в голове мелькали мысли о том, что, возьми Чимин Юнги этим утром с собой в магазин или, к примеру, проспи он на полчаса ещё больше или меньше — всего того, что произошло, могло и не быть вовсе, однако… Раз всё свалилось так резко и внезапно именно в этот день — значит, такова воля всё той же Вселенной. А Чимину, видимо, нужно учиться быть ещё более стойким. — Я, видишь ли… Чимини, я и отец уже давно поняли свою ошибку и ты даже не можешь представить, как больно по прошествии времени нам стало от того, что мы сотворили собственными руками, — голос матери хрипит и звучит гораздо тише и неувереннее сейчас, в эти минуты, когда в кофейне народу ещё лишь буквально пара человек кроме самих Чимина и мамы, и когда суета супермаркета не мешает и не создаёт дополнительный фон для диалога, скрашивая и чуть сглаживая обстановку, — мы просто испугались. Испугались за тебя и то, что ты рушишь собственную жизнь подобными действиями, за то, что не выдержишь давления окружающих и всё в этом духе… Думали, что ты успокоишься и придёшь обратно домой, скажешь, что всё это было ошибкой и… Но ты не пришёл. Ты ушёл и от тебя больше не было ни единой весточки, и тогда мы сильно напугались. У нас же не было адреса... — женщина прикусывает губу снова и запинается на секунду, — адреса Юнги. Мы не знали, с ним ты или ещё где-то, всё ли у тебя в порядке… Чимин задумчиво и не проронив ни слова за все прошедшие, кажется, минут восемь, поворачивает медленно картонный стакан с горячим чаем, греющим ладони и подушечки пальцев, и царапает от небольшого волнения краешек бумажной упаковки. — Мы только от Хосока узнали спустя некоторое время, что ты живёшь с Юнги и заканчиваешь школу. Больше он не сказал ничего тогда, и на все уговоры дать адрес и телефон тоже не поддавался. Боже, как же было плохо и страшно... — и мама снова шмыгает носом и промакивает уже смятым от слёз носовым платком уголки глаз, — но мы не вмешивались, потому что решили дать тебе время, понадеявшись, что через несколько дней или недель ты, всё же, вернёшься. А время шло, и ты не возвращался. Мы передумали и переосмыслили так многое за все прошедшие годы, Чимини… А сейчас ты просто сидишь напротив меня совсем рядом, я так скучала, сынок. Женщина протягивает руку, до этого также сминавшую в небольшом кулаке носовой платок, и кладёт её на одну из рук Чимина, которой он по-прежнему держал стакан с напитком. — И мы понимаем всё сейчас, поверь, пожалуйста, Чимини. Если тебе нужно, возвращайся, пожалуйста, домой, отец будет счастлив, если увидит тебя спустя столько лет, такого взрослого и изменившегося, в твоей комнате всё так же и осталось, мы даже не трогали ничего больше, Чимин… — Я уже сказал, что в порядке, мам, — и Чимин слегка, и совсем успокоившись от расслабляющей температуры чая, обволакивающего горло и тело изнутри, улыбается, возвращая, наконец, взгляд карих глаз к матери, — и я живу с Юнги все эти шесть лет с тех пор, как… Случилось всё то, что случилось, — чуть хмурится и вздыхает, — и я ни на день не уходил из той квартиры. — Но Юнги, он ведь… Он сам совсем ещё молодой парень, как вы справляетесь с финансами, проблемами и прочим? Ему бы наверняка было бы проще, если бы… — Значит, всё же, не понимаешь, — и Чимин улыбается окончательно и немного обречённо, чуть откидываясь на спинку тёмно-коричневого стула кофейни, и смотрит на долю секунды в потолок, подняв голову, — я люблю Юнги. Я люблю своего мужчину, мама. И я не оставлю его никогда в жизни. Ни при каких обстоятельствах. Как и он меня. Мы справлялись все эти годы, когда было тяжело, когда Юнги заканчивал университет, а я только поступал в свой, и не спал ночами, потому что боялся не поступить, готовился к экзаменам. Когда работы ещё не было, и пока Юнги не стал пожарным, — после чего Чимин замолкает, понимая, что снова накололся на этот самый печальный и страшный на данный момент аспект их с Мином жизни, — я не оставлю его, мама, никогда. И если вы с отцом действительно приняли этот факт… Я готов увидеться и с ним. Мать смотрит с отчаянием, сильнее сжимая ладонь Чимина в своей, а на лбу появляется морщинка от сведённых в эмоции сожаления бровей, после чего женщина опять негромко всхлипывает и опускает взгляд на свою чашку кофе, к которой не притронулась и ни разу за все прошедшие двадцать минут разговора. — И я никогда не забывал о вас с папой в своей жизни, мама. Я люблю вас и до сих пор храню в душе тот образ вас, когда мы жили все вместе и прожили так все семнадцать лет. Просто вы не поняли, когда, наверное, было нужно… Но и из-за этого я не держу зла на вас. Без Юнги нет меня, а без меня — его, — чуть усмехается и отпивает из нагретого стакана напиток, — и это всё, что имеет смысл прямо сейчас. Чимин смотрит на мать осмысленно, спокойно и так взросло, что сама женщина теряется под этим взглядом родного сына, родного мальчика, когда-то выращенного ею же самой и так резко отвергнутого в тот момент, когда сын встретил, как оказалось, свою любовь. Родители не приняли счастье сына, и мысли об этом просто разъедали в эти минуты сердце госпожи Пак изнутри, раскалывая на мелкие кусочки. — Я… Я поговорю с отцом и всё ему расскажу, если ты не против… И, — снова обрывисто выдыхает, — я рада, что вы с Юнги есть друг у друга, мой мальчик. Чимин не говорит в ответ ничего, лишь вновь прикусывая нижнюю губу, и чуть кивает, отводя взгляд, спустя пару мгновений. — Ты дашь свой номер? Я смогу позвонить тебе, Чимини? И тут Пак теряется. Чимин отвык от присутствия родителей в его жизни так же сильно, как отвыкал от этого всё первое время, когда родных людей не хватало до боли в сердце, до слёз и дрожащих рук. Когда голоса мамы не хватало так же сильно, как и разговоров с отцом о чём-то важном или не особо, когда молодому парню нужен был именно родительский совет так необходимо и отчаянно. Пока Юнги и всё те же друзья приходили на помощь снова и снова, когда мама и папа — нет. И сейчас, по прошествии таких долгих, сложных и полных боли вкупе с самым настоящим и чистым счастьем, которое дарил поистине близкий и любимый человек, родная мать сидит прямо напротив Чимина и просит его номер телефона, виновато и расстроенно смотря на сына. — Пожалуйста, Чимин. Если мы снова потеряем тебя… Я не прощу себе этого до конца своих дней. После чего Чимин допивает несколько последних глотков подостывшего и успевшего сильнее завариться чая, а затем, снова ощущая накатывающее волнение, чуть дрожащими руками достаёт из рюкзака ручку и пишет номер своего телефона на одной из салфеток, что стояли сбоку на столике, за которым сидели Чимин и его мать. — Я пойду, мам. И чуть еле заметно сжав напоследок руку матери, что всё так же лежала на столе, Пак поднимается и, закинув рюкзак на плечо, встаёт и, не оборачиваясь, двигается к эскалатору, ведущему на нижние этажи, выходя из огороженной площади кафетерия. Чимин слышит лишь очередной судорожный вздох за спиной и, закрыв глаза, стараясь удержать в себе всю кипу эмоций, наконец, всё же, постепенно одерживающую верх над ним после всего разговора, о котором Пак и малейшей мысли допустить не мог ещё каких-то несколько часов назад, когда проснулся и после аппетитно ел завтрак, что приготовил для него Юнги. Юнги. Чимин не представляет, как сможет рассказать обо всём, что так внезапно произошло за это время, пока он, как было по плану изначально, ходил в магазин, и как отреагирует Мин на то, что мать Чимина хочет восстановить общение и контакт с сыном в принципе. Потому что больше, кажется, чем сам Чимин, отрицательные чувства по отношению ко всей сложившейся шесть лет назад ситуации, питал Юнги, потому как сильно переживал за состояние младшего особенно в первые месяцы и годы после ссоры, переживал за то, что Чимину было плохо. Чимин на секунду останавливается на улице, понимая, что границы и очертания окружения и городского ландшафта становятся всё более и более размытыми, а щёки горят от волнения и снова того же самого тянущего и неприятного чувства в душе, с которым когда-то привык жить Пак изо дня в день, и которое, по прошествии пары лет, когда Чимин уже сжился и отчасти смирился, кажется, абсолютно со всем, будто тенью из прошлого вернулось к нему в тот момент, когда Юнги стал сильно и часто рисковать собой на своей новоприобретённой чёртовой работе. И Чимину не радостно и не счастливо сейчас от встречи с мамой, которую, казалось бы, парень не видел около шести лет. Чимину снова больно и страшно. А спустя ещё полчаса, когда Пак возвращается домой — в квартиру, — обнаруживает кинутые, очевидно, как, чёрт возьми, всегда, в спешке на кровать домашние вещи Юнги, и тот самый стикер в виде зелёного листочка, который до жути боялся увидеть где-либо дома парень всякий раз, когда возвращался после каких бы то ни было дневных дел, домой, всегда означавший то, что младшему снова не ждать домой Юнги ближайшие часов семь-восемь, а иногда и полсуток, и сутки, в зависимости от того, насколько страшна степень нового возгорания каждый раз. Чимин читает на листике также в спешке, но написанное родным почерком «Люблю тебя», и падает на кровать совершенно без сил, кажется, жить дальше. — И я тебя.

***

Чимин включает новости на всё том же небольшом телевизоре на кухне, как обычно, как всегда уже по привычке нажимая пальцем кнопку пульта с ровной цифрой «один», где по центральному и главному каналу корейского телевидения в порядке вещей показывают новый жуткий пожар в одном из домов какого-то важного гос.служащего, семьи которого так же, как и его самого, не было в апартаментах в тот момент, когда произошло страшное разрушающее возгорание и, Господи, Чимин снова стоит, облокотившись спиной на стол с плитой и смотря в экран устройства, негромко вещавшего о громких и страшных вещах, и чувствует, как кожа спины, руки и затылок вновь покрываются мурашками от того, как ужасны в действительности кадры того, что показывают вечером субботы жителям Сеула, как одни из самых важных новостей, о которых должен знать каждый. И Чимин, кажется, чаще всего один из тех, кто узнаёт о том, какой именно будет один из новостных сюжетов этим вечером, в числе самых первых. И как бы Чимин хотел, чтобы этого никогда не было в его жизни. Пак наливает в стакан прохладной воды из фильтра просто так и без всего, потому что ничего другого в желудок сейчас просто не хочется, не можется, когда от волнения внутри всё снова переворачивается, а ладони начинают потеть и становиться холодными, отчего не спасёт, по сути, ровным счётом ничего, тогда как холод на самом деле окутывает тело лишь как последствие того, что творится в самих душе и сердце Чимина в такие минуты. А от всего ранее перечисленного поистине спасти может лишь, негласно и априори, спокойствие за то, что никаких новых очередных пожаров не случилось, и что никакие новые обстоятельства не вынуждают сейчас самого дорогого, кто есть у Чимина, рисковать собственной жизнью и терять силы, даже, чтобы сделать лучше другим людям, чтобы спасти их. Потому что быть вместе с Юнги на месте нового происшествия Чимин, к самому большому сожалению, не может никак в принципе и права не имеет, да и Юнги, если бы узнал и увидел каким-то образом — запер бы, наверное, младшего дома, чтобы тот был в максимальной безопасности и даже не думал рисковать собою. «А тебе, значит, можно…» — думает горько про себя Чимин, садясь в следующее мгновение за стол и растирая лицо и глаза руками от усталости, всё так же внимая звукам, шумам и голосам репортёров, рассказывающих о несчастье, случившемся этим вечером. А минут через, кажется, сорок, когда Чимин уже теряет какой-либо счёт времени, а глаза краснеют и начинают слезиться от заново долгого просмотра телевизора в сумраке кухни, где Пак даже не стал зажигать свет, потому что незачем особо, на экране снова потихоньку переходят к освещению деталей, касающихся состава бригады пожарных, спасавших место жительства сегодняшнего погорельца, которые, к моменту показа этой части новостного репортажа, смогли справиться уже с двумя третями безжалостного огня, что вообще-то было весьма и весьма успешно. Чимин смотрит в ожидании, поскольку волнение, никуда, конечно, ровным счётом не девшееся, напротив, лишь усиливается в душе с каждой минутой, потому как увидеть почти что в самом начале состава команды лицо любимого человека и знать, что, не дай Бог, тот сейчас снова может быть не в самом лучшем физическом состоянии от того, что в очередной раз рисковал своим здоровьем… Чимин, правда, не пожелал бы такого никому на свете. «И снова на месте пожара этим вечером работает бригада первого городского пожарного отделения по возгораниям высшей степени, главным командиром и подкомандующим которой являются Мин Донхёк и Мин Юнги, чьи имена уже не раз приходилось называть ранее…» Чимин с замиранием сердца смотрит на экран телевизора, где в очередной раз показывают служебные фото двух командиров-пожарных, одно из которых — фото, которое он видел уже десятки раз. Несколько десятков раз. То самое, привычное и не меняющееся из репортажа в репортаж. Фото Юнги. Его. Юнги. Тёмные, аккуратно уложенные прямые волосы, серьёзное лицо, прямо держащееся на снимке, любимые глаза. Нос. Губы. Скулы. Уши, чуть видные из-за волос, со всё теми же, поблёскивающими даже на кадре, маленькими серебряными серёжками. Чимин прикусывает губу. Брови от распирающих изнутри чувств сводятся сами, а ладони сжимаются в кулаки, и стакан отставляется на стол резко, так, что вода немного выплёскивается из ёмкости, разбрызгиваясь по поверхности дерева. — Нет, Юнги, так не пойдёт. Шепчет сгоряча куда-то вперёд, уже не глядя на экран телевизора и вдыхает резко, а через пять минут выключает телевизор на кухне и идёт в спальню, чтобы прибрать кинутую на постель домашнюю одежду хёна и положить на стул рядом с окном. У Чимина, честно, больше нет сил и терпения, чтобы жить со всем этим. Чимин любит Юнги и хочет, чтобы счастливы были они оба, тогда как Мин считает, что сделает счастливым и избавит ото всех переживаний своего мальчика, если будет зарабатывать много денег. Но счастье, как всем известно, не совсем в деньгах. И не в деньгах для Чимина уж точно.