Любовью через две сплошные

      Время тянется тошнотворно медленно. Заняться нечем, в телевизоре вижу только рябь. Отвык быть один. Более того, мне дико и страшно оставаться одному… Нет, не так, страшно оставаться там, где со мной должен быть он, и не видеть его рядом.       Когда с мягким щелчком открывается дверь, на часах уже без трех минут двенадцать. Надо же, Золушка явилась до полуночи. Иду встречать, глуша внутри вспыхнувший пожар, который сжигает все хорошее, особенно самообладание, и будоражит злость. Выруливая из комнаты, не сразу поднимаю глаза, не хочу видеть его пьяным, или виноватым, или обиженным, или… перестать видеть в его глазах тепло, с которым он смотрит только на меня. Не уверен, но вид у меня, скорее всего, жалкий, раз он тихо спрашивает:       — Чего не спишь? — вешая куртку на плечики в шкаф. — Кошмары?..       Не отвечаю и не реагирую, только впитываю его голос. Подойдя вплотную, прижимаю к стене. Что радует — он не отстраняется, не пытается избежать контакта, а позволяет себя прижать. Тянусь к губам, наклонив к себе голову. Целую глубоко, мягко, но, как ни стараюсь, страсть внутри меня требует жесткости, и поцелуй становится сильнее. Целую как в последний раз, и он хоть и сопротивлялся поначалу, сейчас отвечает с такой же страстью. Соскучился?.. Оставшиеся минуты до двенадцати держу его у стены, словно стараясь стереть до наступления новых суток все то, что было с ним за этот день или могло бы быть, о последнем не думаю, особенно о том, как он провел этот вечер. Услышав писк телефона, свидетельствующий о наступлении нового часа, отстраняюсь.       — Ты чего?.. — Данька ловит меня утром в коридоре, застав сидящим на пуфике и смотрящим на закрытую дверь.       — Он не взял меня на работу, — самому смешно, как это звучит. — Прикинь? — Даня скептически изгибает бровь. — Сказал, я плохо выгляжу и мне надо отлежаться. Я плохо выгляжу? — Пока парень разглядывает меня, я в ответ решаю, как буду смотреться, если подползу к нему на коленях и зубами стяну плавки, единственное, что есть на нем, вниз…       — Выглядишь лет на сорок, — подводит итог и уходит, и меня брошенные им слова цепляют меньше, чем то, что он меня не хочет. Ни трахать. Ни видеть. Я явно сегодня здесь не особенно нужен.       — Мне уйти? — не спрашиваю, ору, хотя можно было и помягче.       — Спать иди, сказали же — отдых нужен.       — Я не хочу отдых! Я хочу тебя!       — У меня голова болит.       — Хорошо хоть не жопа! — Оба понимаем, что меня еще не отпустило от вчерашнего, его задевает это крепко, но вместо того, чтобы поорать со мной и разбить пару тарелок, с улыбкой и непривычной злостью в глазах выдает:       — Не переживай, мы с ним аккуратно… — играет на нервах.       У меня блок срабатывает, всю систему наглухо выносит, злость отключается, так же как и другие чувства, внутри абсолютная пустота, причем случается это быстрее, чем я понимаю, что надо поберечь нервы. Встаю и молча ухожу на кухню. Вместо отдыха отмываю ее, драю полы, даже окно помыл, правда, одно, потому что чуть из него не выпал. Ближе к обеду, привычно устав, тупо сполз по стене, разглядывая падающий за окном снег и рассуждая, что нормальные люди окна зимой не моют…       Сначала встречаемся с Даней в коридоре. Я с жадностью рассматриваю его спину, обтянутую моей майкой, и узкие бедра в темной джинсе. Сильно по нему соскучился. Он в ответ проходит мимо. Хочется вмазать по стене, но рука и так болит, а мне сейчас больничный вообще не нужен.       Второй раз сталкиваемся, когда у нас выбивает пробки и гаснет свет.       — Миша! — орет на меня, а я тут правда не при чем, сам в шоке.       — Это не я, — признаюсь честно. Он, не веря, идет проверять, дергает переключатель, чуда не происходит — свет не загорается. Стоит и пышет жаром, на шее и ключицах проступают вены, их хочется прикусить зубами, а потом поцеловать, зализывая следы своей несдержанности.       — Не сохранился? — интересуюсь между делом, перекрыв ему путь в комнату, бук на зарядке, но протянет недолго.       — Я не играл, — останавливается и смотрит с укором.       — А что ты делал? — еще шаг вперед, рукой цепляя его за пояс.       — Общался. — Не шевелится, но и не отталкивает, глаза блестят азартом, и в то же время его что-то останавливает.       — Тебя, значит, ждут там? — мягкость интонации обманчиво наигранная, он это знает и лишь сильнее хмурится.       — Нельзя? — Упрям до безобразия.       — Можно, — пожимаю плечами, обняв его крепче, и, осторожно поцеловав в щеку, отхожу назад, он даже выдыхает как-то сломано и сам с трудом остается на месте, чтобы не шагнуть за мной. — Это же важнее.       Пятясь спиной назад.       — Важнее чего? — цепляется за бессмысленный диалог, меня медленно начинает накрывать.       — Важнее меня.       — Ты бредишь. Мих, иди передерни, ты не в себе.       — Хорошо, — не в тему прыскаю со смеху и упираюсь спиной в дверь ванной комнаты.       — Хорошо что?.. — не понимает и идет за мной, пока захожу в ванную, впустую дергая выключатель, и оставляю дверь открытой.       — Буду дрочить, — усмехаюсь теперь уже невесело. Пока он не понял, что происходит, цепляю за руку и затаскиваю к себе, но на его выставленную вперед руку, толкнувшую меня в грудь, только улыбаюсь зло, так, что ему становится неприятно. Толкаю к противоположной стене, сам отхожу обратно к раковине, прижавшись к ней поясницей. Света достаточно, чтобы он меня хорошо видел.       — Сними майку, — прошу вежливо, с легкой грустью и почти забытым, но еще тем, с которым он меня встретил, похуизмом глядя сквозь него.       Психует. Стаскивает майку и швыряет в меня. Сложив руки на груди, молча ждет. Окей, если по другому никак…       Расстегиваю ремень джинсов, вытаскиваю его из шлеек. Футболку стягиваю, схватив на спине и тащу через голову, молча, не глядя ему в глаза, но неотрывно скитаясь по телу, отмечая для себя, что нравится абсолютно все, что вижу.       Медленно расстегиваю замок, стаскиваю штаны вниз вместе с бельем, не играю, нет, просто раздеваюсь. Возбужденная плоть сама просится наружу, удобно ложится в руке и приятно скользит в облизанных скользких пальцах.       Даня сглатывает и краснеет.       Оперевшись удобнее и отставив бедра чуть вперед, медленно вожу рукой по стволу, дыша все чаще и слабея мыслями от удовольствия.       Кажется, я чувствую запах его тела, мягкость Даниных губ и жесткость хватки, когда теряет контроль и за себя не отвечает. И нет между нами этих метров, хотя он и пытается удерживать стену, но взгляд его мутнеет, над губой выступает испарина, а руки уже не так уверенно скрещены на груди, роняет их.       — Ты совсем оборзел, — не спрашивает, констатирует факт.       — Еще… нет… — Прерываясь на выдохи, увеличивая скорость фрикции, запуская руку ниже и сжимая мошонку, плавно оттягиваю ее вниз.       — Только попробуй ко мне подойти, — шипит угрожающе, у меня мурашками покрывается все тело, на губы просится улыбка.       Не отвечаю. Молча стаскиваю с себя штаны полностью и подхожу к нему вплотную, грудью прижавшись к груди.       — Постой так, — прошу мягче, чем хотел, весь скотский запал слетает моментально, чувствую, как слабею рядом с ним. — Это же несложно? — улыбаюсь, он отворачивается, обижается, чувствуя себя сейчас, наверное, лишним, а я не могу перестать тереться об него носом, задевая губами вспотевшую кожу, оставить поцелуй — на подбородке, скуле, все ближе к губам, таким непокорным и сейчас плотно сжатым.       — Миш… — почти выстонал, сжав пальцы сильнее, чем следовало, когда, взяв его руку, опускаю себе на член, переплетая наши пальцы.       — Я без тебя не могу, — усмехаюсь, он голову запрокидывает, словно просушивая слезы, и все в корне не так, все по-другому, только мои чувства все те же, и необходимость в нем — тоже.       Обнимаю за поясницу, царапая кожу, ближе тяну к себе. Стаскиваю с него штаны — свободные, они и так сползают под легким давлением — и беру в руку уже два наших члена, его нереально горячий, слишком твердый, почти камень, и мокрый. Мысль — «у него вчера точно никого не было» — только подстегивает. Под его резкий выдох-стон сжимаю пальцы крепче, обняв за шею, разворачиваю к себе и прижимаюсь к губам, теперь уже сминаю любое сопротивление, целуя, как хочу, как он этого хочет, заставляя принимать меня таким, какой есть.       Пожелай я сейчас его трахнуть — он бы не смог отказать, но ломать его мне не хочется — хочется любить, пусть и через силу.       Сильнее вожу кистью, сильнее целую, сильнее прижимаю его к себе. Данька, весь мокрый от пота и напряжения, виснет на моих плечах, утыкаясь в шею, и со стоном выдыхает: «Давай уже».       Хватает пары фрикций и одного его поцелуя в шею, настоящего, потому что он сам этого хотел, меня накрывает волной оргазма резко и наглухо, Даньку следом, почти одновременно.       Долго переводим дыхание. Я — сидя голой жопой на кафеле у той самой раковины и дымя в сторону вытяжки (всегда поражался, где могу бросить сигареты, в самых труднодоступных местах); Даня — сидя напротив, натянув джинсы и вертя в руках майку, разглядывая свои голые ступни и высыхающую на животе сперму.       — Что происходит, Дань? — смотрю на него и не узнаю.       — Ничего, — пожимает плечами и отворачивается. Я знаю, что сейчас ему больно, что он в себе что-то перемалывает, а понять не могу, что. Встаю, одеваюсь и медленно иду к нему, присаживаясь на его бедра лицом к лицу.       — Что я делаю не так? — убираю со лба челку, он так доверчиво льнет ко мне, пряча лицо у меня на груди, и сердце замирает, его начинает колоть до острой боли. — Скажи мне, я не понимаю. Но чувствую, что теряю тебя. — Свои мысли озвучивать больно: они, как клубок иголок, цепляются за нервы и вытягивают их, рваные, вместе с правдой наружу. — Я не смогу без тебя, — говорю с улыбкой, крепче обнимая за плечи и подтаскивая к себе, он резко вдыхает дважды и снова затихает. — Уже не смогу, понимаешь?       Данила говорит, что понимает, вместе со мной принимает душ, потом пьет чай, рассказывая про новую игрушку, которую хотел попробовать, а потом, вымыв кружки за нами обоими, собирает вещи и уходит.       Смутно. Фрагментами. Я, наверное, никогда на него так не кричал. Так эмоционально и зло. Просил, требовал объяснений, умолял остаться, угрожал — даже вспоминать стыдно. Хотел ударить. Не смог, Макс перехватил — наверное, Даня специально время выгадал, чтобы тот домой пришел, и пока мы сцепились уже с Максом, спокойно ушел…       — Успокойся, — слышу голос Макса, но не вижу его, перед глазами темно. — Мих, у тебя лицо свело судорогой и пульс зашкаливает, успокаивайся, пожалуйста, — просит мягче, я пытаюсь разжать пальцы рук, стиснутые в кулак, и не могу, постепенно приходит судорога и колкая боль по всем венам. — Это не конец света, — трясет меня за плечо, укладывает на лоб холодное полотенце, и я постепенно начинаю различать силуэты. Особенно мне нравится опрокинутый холодильник и Максовы разбитые губы.       — Че ты со мной возишься? — стаскиваю с головы тряпку и вытираю ему рот. Руки трясутся, но не потому, что сил нет, а потому что внутри все настолько дрожит, что не могу сидеть спокойно, к полу тянет.       — Ты мне как брат, — наверное, впервые за наше знакомство говорит совершенно спокойно, даже буднично, и я только сейчас, да, прожив с ним столько времени, только сейчас верю: он никогда не был угрозой Даниле, он переболел.       — Что со мной не так? — спрашиваю севшим голосом, надеясь, что просто нервы, и я тут не орал, как истеричка, кидаясь на стены. Сознание возвращается с неохотой. Временно сработал блок. Я знаю, что потом станет хуже, намного хуже, и отходняки будут, как после анестезии, но сейчас мне надо разобраться.       — Ты же меня знаешь, — хватаю за рукав, дергаю обратно к себе на пол, до усрачки боюсь оставаться один, он понимает, но отползает дальше. — Что не так? Скажи. Скажи, блядь! Почему он ушел?!       — Остынь, — растирает лицо, задевает губы и болезненно морщится. Вижу — злится. — Тебе надо в себя прийти, сейчас разговаривать бесполезно.       — Я хоть выслушаю.       — Мих, да все с тобой нормально. И с ним нормально. Но так бывает. Я говорил тебе, что люди иногда…       — Окей, это я схавал, а теперь правду. Почему?       — Я не знаю. Много причин. Для меня они не важны, но мы и люди разные, у него свои должны быть.       — Не помогаешь.       — Тебе поможешь только ты сам.       — Я сам уже столько всего сделал, что удивляюсь, как вообще хоть немного мог быть счастлив.       — Миш…       — Значит, так… — прикидываю в уме, где у нас аспирин и как быстро пройдет головная боль. — Если ушел, значит, была причина, а если была причина — будет и следствие. Ты, — кивок на Макса, — комп его пробей, я знаю, ты можешь. Суку ту найди, с которой он встречался. А я Степе позвоню.       — Он тебя пошлет.       — Пошлет. Но поможет.       — Не хочешь сдаваться?       — Он меня любит, Макс. Этот мелкий гаденыш, который свалил, меня любит, я это знаю, я это чувствую, даже если он и пытается скрыть. А значит, не все потеряно. Я его верну.       — Простишь?       — Как только пойму, что с ним происходит. А дело точно в нем. Он не умеет делиться наболевшим, боясь показаться слабым, значит, причина в его внутреннем конфликте, который завязан на мне. Найду причины — смогу исправить. Почему от меня перегаром несет? — Во рту гадость редкостная, и вместо судороги все тело заполнила слабость.       — Мих, — Макс встает с колен и подает руку мне, помогая подняться. Голова кружится. — Ты три дня бухал. Не помнишь?..