Thru these tears

      Я вернулся к тому, чем занимался два часа назад. Лежал, смотрел в потолок и думал. Я понимал, что, кажется, вернулся к началу, потому что ничего не поменялось. Кстати, о начале. История нашего знакомства, как по мне, так очень странная и неловкая в какой-то степени. Чтобы всё прояснить, расскажу с самого начала.        Я Чон Чонгук, мне 20 лет, учусь в университете на архитектора. Выбор профессии основан по большей части на том, что я до безумия люблю рисовать. Родители помогают мне снимать квартиру, поэтому я не живу в общежитии. Она не очень большая и состоит лишь из прихожей, спальни-гостиной, кухни и ванной. Кухня, наверное — самое любимое место. Не только потому, что я люблю покушать, но и потому, что она очень уютная. Вместо двери там арка, слева от которой по периметру комнаты располагается вся важная техника, вроде холодильника, плиты и прочего. Напротив арки находится большое окно. Вместо обычного стола, у меня стоит коктейльный, если он так называется, и два высоких стула. Я любил сидеть напротив окна и работать на своём ноутбуке или просто есть, разглядывая деревья и небо за окном.       В комнате тоже не было ничего особенного: кровать, диван, рядом с которым стоял письменный стол, на котором скорее просто беспорядочно лежала куча хлама, нежели я правда там что-то делал, и телевизор напротив дивана, сложенный в углу мольберт. Мне было достаточно этого, потому что из-за количества учёбы я почти не находился дома, а когда приходил, то почти сразу заваливался спать.

***

      Солнце приятно касалось кожи, на улице было не жарко, да и ветра не было, что, кстати говоря, очень хорошо, учитывая тот факт, что я вышел на улицу, чтобы порисовать. Из-за учёбы я не часто делал это по собственному желанию. Мой выбор пал на двухэтажное серое здание, абсолютно непримечательное, и на фоне соседнего яркого и живого сквера казалось уснувшим. В этом сквере я и расположился со своим мольбертом. Я не очень любил работать сидя, поэтому никогда не брал с собой стул. Моё настроение было очень странным, и я решил, что оформлю всё одним карандашом. Много чётких линий, перспективы, сплошная геометрия, в которую ты не добавляешь ничего своего. Такое мёртвое копирование. Но даже к работе в духе «копировать-вставить» приходилось прикладывать не мало усилий, из-за чего я забывал об окружающем мире. То есть, абсолютно. Например, вокруг меня могла появиться целая толпа, но я бы не заметил этого. Сейчас была готова где-то половина здания, та, которая располагалась ближе ко мне.       — Апчхи!       Я вздрогнул, а вместе с тем и мой карандаш жирной кривой линией раздробил середину рисунка. Сказать, что я разозлился — ничего не сказать. Такие линии невозможно стереть, потому что серые пятна на бумаге всё равно немного останутся. Из-за сильного нажатия на бумаге также появилась вмятина, на которую, опять же, карандаш будет ложиться некрасиво. Половина дня насмарку. Бесит. И ведь надо было из всех мест города выбрать одно, недалеко от меня, отвлечь и всё испортить. Я решил посмотреть на источник шума. На расстоянии двух шагов за мной стояло недоразумение с растрёпанными волосами в какой-то мешковатой серой кофте и не менее огромных штанах. С немножко слезящимися глазами, из-за того что он только что чихнул, и очень виноватым взглядом. Я, наверное, посмотрел слишком уж зло, потому что он сразу же начал извиняться.       — Простите, я не хотел отвлекать, просто смотрел, и вот, вот чихнул. Надеюсь, что ничего страшного не случилось, да? — он мял рукава своей длинной кофты.       Ничего не случилось, ну да. Рисунок полностью испорчен, а так совсем ничего. Я вздохнул и сказал: «Посмотри сам», — было не до формальностей, потому что ситуация бесила ужасно. Я знаю, что он не виноват в том, что вдруг захотел чихнуть, но разве я могу исправить эту дурацкую чёрную линию теперь? Он подошёл, встал справа от меня и стал внимательно вглядываться в рисунок. Он явно долго не мог понять, чем же я так недоволен. А я стал смотреть опять на эту серую коробку, которую не смогу запечатлеть. И даже не потому, что что-то пошло не так, но просто пропал интерес. Возможно, её и не стоило рисовать. Теперь я мог спокойно смять и выбросить свой рисунок. Он, видимо, нашёл ту линию посередине.       — Знаешь, что всё станет лучше? Может быть, не надо убирать ее? Всегда всё можно исправить.       Я оторвал свой взгляд и перевёл на это разговаривающее нечто. Он смотрел на меня таким открытым, чистым, сияющим взглядом, и знаете, был полностью уверен в своих словах. Он легонько пожал плечами, не находя у меня ответа на свои вопросы, и стал смотреть куда-то в сторону, видимо, не выдерживая моего пристального холодного взгляда. А у меня что-то перемкнуло в голове после его слов. Ведь и правда, если я сам больше не хочу дорисовывать обычную серую коробку, то всё можно закончить совсем иначе. Я взглянул на картину, а потом на незнакомца, и так несколько раз. Линия в центре рисунка точь-в-точь повторяла линию его растрёпанных волос. Идея: если на первом плане разместить голову человека, то она как раз закроет собой ту не дорисованную часть здания. Я быстро стал зарисовывать очертания головы незнакомца, который, по всей видимости, имел почти идеальные пропорции. Волосы, с которых всё начиналось, аккуратный профиль, изящная линия челюсти, но я не мог нарисовать его глаз. Во-первых, это та часть человеческого тела, которая, по моему мнению, у меня до сих пор не получалась. А во-вторых, удивительный блеск и счастье во взгляде, которые он имел, я передать бы не смог. Мне хватило буквально несколько раз посмотреть на него, чтобы спокойно воспроизводить его внешность на бумаге, поэтому я уже давно не обращал внимания на то, был ли этот парень рядом со мной. А он, оказывается, был. Внимательно следил за каждым движением моей руки, разглядывал меня самого, и, вероятно, был увлечён даже больше, чем я сам. Когда каракули на листе стали складываться в его очертания он поспешил прервать меня: «Это что, я?» Даже несмотря на то, что я не знал о его присутствии, я уже не испугался. Спокойно повернулся, чтобы ответить, и увидел, что он просто сиял. Как будто рядом со мной включили лампочку, честно. «Ты же сам сказал, что всё может быть лучше, да?» — я победно ухмыльнулся и продолжил свой труд. Правда, теперь я уже был не столько сосредоточен на том, что делал сам, а скорее на том, что делал он. Краем глаза я замечал, что он то и дело крутил головой так, чтобы рассмотреть рисунок со всех сторон, опять мял рукава своей кофты и без перерывов улыбался. Я понимал, что он, наверное, старше меня, но сейчас скорее был похож на маленького ребенка, которому покупают игрушку.       Когда работа, по моему мнению, была закончена (там всё ещё не хватало хорошо прорисованного глаза), я спросил: «Имя подскажешь?» Он вылупился на меня, сначала не понимая, кому я вообще задаю вопрос. Потом задумался, словно мог забыть своё же имя. «Ви», — немного с сомнением произнес он.       — Это же не настоящее, я прав?       — Да, но и здесь не совсем я.       — Ну, мне, конечно, говорили, что я не силен в портретах, но не настолько же. Без глаза, согласен, выглядит жутковато, но пока только так.       — Не в этом дело. На рисунке просто нет самой важной части — родинки на моём носу.       Он смешно задрал голову и ткнул пальцем себе на нос. Я чуть приблизился, чтобы посмотреть. И правда, как я мог этого не заметить? Родинка, кстати, так мило смотрелась и была абсолютно закономерной частью его чуть неряшливого образа.       — Понял, сейчас исправлю.       Я удивительно долго рисовал эту маленькую часть, потому что понял, насколько она дорога этому Ви. И когда в очередной раз отложил, карандаш, то он не очень громко произнёс: «Ким Тэхён». Я улыбнулся, потому что имя было очень красивым, да и ему безумно шло. Я подписал в уголке «Ким Тэхёну от Чон Чонгука», расписался, как делал со всеми своими рисунками, снял и протянул ему. Он, видимо, не ожидал, что я отдам свой рисунок ему.       — Это мне? В смысле, он тебе не нужен? Я не могу забрать, я не знаю. Ты же так долго старался.       Я протянул ему рисунок ещё раз и кивнул головой, утвердительно отвечая на все его вопросы. Он, всё ещё не веря, взял его и стал разглядывать, как будто последние пару часов и так не наблюдал за его появлением. Я стал собираться и складывать мольберт.       — Чон Чонгук значит. А куда ты пойдешь сейчас?       Он меня уже даже не удивил. Спросить у какого-то незнакомого парня куда он идёт, да проще простого. Наблюдать за этим же незнакомым парнем из-за его спины, да обычное дело. Но мне не хотелось отвечать резко или прогнать его. Наоборот, почему-то появлялась такая теплота в душе от его наивных вопросов, неподдельного интереса к тому, что я делаю.       — Да особо никуда. Пойдешь со мной?       Он, не отрываясь от рисунка, кивнул. Потом понял, что я ему предложил, поднял голову с огромными удивлёнными глазами.       — Я не хотел навязываться, если ты домой собирался, то я ну… ээ… Пойду… Прости, что отвлёк, я как-то задумался, да и вообще.       — Ты можешь пойти со мной, я же сказал. Я никуда не тороплюсь, просто пройдёмся по улице, да?       Вот я и увидел её. Его квадратную улыбку. Глаза из огромных и круглых превратились в тоненькие дуги, а улыбка притягивала взгляд. И я понял, что в следующий раз начну свой рисунок именно с его улыбки. С такими мыслями я до конца сложил мольберт, взял его под мышку и был готов уходить. Тэхён — теперь-то он уже не незнакомец, опять задумался, глядя на рисунок. Я позвал его, а он, смешно дёрнув головой, ускорил шаг, чтобы догнать меня.

***

      Мы ходили долго, так что даже начинало темнеть. И за это время я узнал огромную кучу информации о нём, потому что застенчивость и скромность явно не про Ким Тэхёна.       Ким Тэхён, 22 года, учится на актёра. Живёт в общежитии с ещё какими-то двумя парнями в комнате, которые уже привыкли к тому, что он бывает немного рассеянным, хотя сам он предпочитал называть это «в своём мире». Иногда подрабатывает в разных местах продавцом или консультантом. Но постоянно нигде не работает. Любит фотографироваться и фотографировать. Не любит готовить и не умеет это делать. Ездит к родителям в Тэгу на каникулы. Обожает красить волосы, но сейчас остановился на цвете молочного шоколада. Вообще-то, никогда не наблюдает за незнакомцами, но сегодня никак не мог пройти мимо. Рисунок обязательно сохранит, а, может, повесит в рамочку. Я, конечно, в этом сомневаюсь, с его-то забывчивостью, но всё равно приятно слышать. Живёт в получасе езды от моего дома в обычном многоэтажном здании, к которому мы за разговорами и подошли.       — Вот мы пришли. Спасибо, получается, что проводил и что нарисовал меня. Но, между прочим, в следующий раз ты обязательно должен дорисовать мне глаз! Ну, ты посмотри, я похож на какого-то злодея из фильма сейчас!       — Я же сразу сказал тебе, что не буду его дорисовывать. Я просто не умею. Всё, что хочешь, только не глаза, это мне неподвластно.       — Всё, что хочу? Знаешь, что хочу? Чтобы было сердце, но не настоящее, а мультяшное, и чтобы у него были руки и ноги, чтобы оно ходило в синей пижаме с жёлтыми пятнами. А ещё, чтобы было похоже на меня. Надеюсь, мультяшные глаза ты рисовать умеешь?       Я рассмеялся, потому что из всех вещей на свете он выбрал это. Какое-то сердце с руками и ногами, но чтобы было не настоящим сердцем. Серьёзно, я думаю, ему 10 лет и это какая-то ошибка, что он учится в университете. Он был недоволен тем, что я смеюсь, потому что идея рисунка, видимо, хранилась в его голове годами.       — Ага, раз тебе смешно, то и нормальные глаза, пожалуйста, научись рисовать. А то мне придётся говорить всем знакомым, что Чон Чонгук не такой уж и хороший художник, как они могли подумать.       — Ладно-ладно, может быть, я научусь рисовать глаза, что ты к ним привязался? Лучше скажи, как мне отдать тебе рисунок твоего сердца?       — Хм… Давай я найду тебя в «Какао»?       После всех этих формальных обменов контактами, Тэхён вспомнил, что вообще-то обещал помочь соседу, и вот уже как час должен был быть в комнате. Он неожиданно появился и также неожиданно исчез, оставляя меня с синей пижамой с жёлтыми пятнами.       Когда я пришел домой, то сразу же начал рисовать. И, удивительно, но у меня получалось. Получалось нарисовать то, что описал Тэхён. Видимо, под впечатлением от встречи с ним реализовать его мысли было просто. Получилось довольно смешно, но очень мило — то, что как раз походило на моего нового знакомого. Я написал ему уже поздней ночью, что всё готово и решил, наконец, пойти спать. Взглянул на сердце и понял, что ему тоже не хватало главной детали. И это была не родинка на носу, а более обычная делать — имя. Тэхён успел наговорить мне даже о том, что мама часто называет его Тэтэ, поэтому я решил, что сердце будет иметь имя Тата. Я подписал внизу «Тата для Тэтэ», отложил рисунок на стол и без сил плюхнулся на кровать. Длинный день, который свёл меня с самым необычным человеком в моей жизни.

***

      Да, тогда я и не знал, что это был роковой день. Ведь, если бы я его тогда не встретил, то сейчас бы не лежал один и не вспоминал всё, чтобы было между нами. Хорошо было бы свернуть в другой сквер, выбрать другой дом, улицу, вообще не выходить из дома. Не отвечать, не рисовать его, не спрашивать имя, не отдавать ему рисунок. Не болтать до бессилия и изнеможения, не доходить вместе с ним до его общежития, не обещать нарисовать Тату. Не писать ему в «Какао».       Стоп. Неужели и правда не стоило всего этого делать? Неужели время, проведённое с ним, настолько ничего не стоит? А вот и нет. Даже если бы мне дали выбор, я бы ничего не поменял. Я пошёл бы туда, поставил мольберт на то же место в точности до десятых миллиметров, сказал бы всё ещё раз, посмотрел бы, ухмыльнулся. Повторил бы это всё ещё миллиарды раз и никогда бы не пожалел. Я и сейчас не жалею. Время, которое я провёл с ним, всё равно останется одним из самых счастливых периодов моей жизни. Я буду вспоминать его с теплом, сидя у камина с чашкой чая, где-то через 30 лет. Мне не будет тяжело или плохо, на душе будет только светлая грусть. Я вспомню и скажу «спасибо», что появился в моей жизни, и также скажу «спасибо» за то, что ушёл из неё.