Все наоборот

На кухне варийского особняка было по-привычному тихо — только какое-то очередное хитро прожаренное мясо шкворчало на сковородке, да Луссурия тихо напевал какую-то песенку. В этот день Скуало наконец смог выбраться из своей комнаты, оправившись от взбучки, устроенной боссом. Пока он лежал там, в четырех стенах, он все время задавался вопросом, что дернуло его полезть к Занзасу. Бессонница, боль и навязчивые мысли — вот и все его спутники в темной комнате. — Ску-чан, тебе уже лучше? — Луссурия улыбнулся, но как-то немного издевательски что ли. В нос Скуало ударил запах — резкий и сильный, запах цитруса, натуральной кожи и апельсина, агрессивный, дерзкий, он не обволакивал — атаковал, сотнями иголок впиваясь в ноздри. Он бил по обонянию тяжелым молотом, практически ощутимо давил на затылок, заставляя склонить голову. Суперби тихо зашипел и сдавленно матюгнулся сквозь зубы, чувствуя что запах сильнее его, он ощущался в кислороде, урывочно, он бил по уязвимым местам, не зная покоя, дрался каждую минуту. — Да, спасибо, что спросил, — прошипел вариец, усаживаясь на стул и нащупывая в кармане пузырек с таблетками. Стоит ли обладатель этого запаха, того, чтобы спрашивать у него? В своем мире Скуало доверял Луссурии, тому, кто объединял всю Варию, но здесь видел в нем соперника, яростного, сильного, втаптывающего в грязь безо всяких расспросов. Внешне солнышко Варии осталось неизменным — темные очки, ирокез и красно-желто-зеленые волосы, тупой розовый фартук, но запах указывал совсем на другое. Рука Суперби разжалась. Он принял свое решение. — Зачем пришел? — Лусс вернулся к своим сковородкам и кастрюлькам. — Кстати. Не могу понять, Ску-чан, зачем ты к Занзасу полез? Думаешь, ты здесь единственный альфа, кто хочет поставить на нем метку? Уже давно бы оприходовали, да только босс у нас омега с характером, — вариец облизнулся. Серые глаза Суперби сузились, рука сжала край стола с такой силой, что он жалобно затрещал. Ярость появилась мгновенно, без предупреждения, затуманивая мозг, делая его существо невесомым и намертво стирая грани реальности. Сердце забилось часто и гулко, а в душе продолжало бушевать бешенство из-за того, что кто-то посмел даже подумать о том, чтобы посягнуть на Занзаса. Он знал, что этот человек не принадлежит ему и никогда не будет, но это не мешало ему не уступать его никому. Как чудовищный Цербер на страже, как волк охраняющий своих детей, он сам не оставлял себе выбора — победа или смерть. Занзас не позволит ему даже прикоснуться к себе, а он не позволит то же самое никому другому. — Просто хотел узнать, что на обед, — Суперби вскинул голову. — Врооой, Лусс! Держись от Занзаса подальше! Кричали его голосовые связки, кричала его душа, кричали его эмоции — кричало все. Невозможно смириться, простить или сдержать себя, ведь он — альфа, который будет драться за свою омегу до последней капли крови, такова его природа. И неважно, примут ли его, когда он победит. — Он — не твой омега, Ску-чан. Пока на его милой шейке нет твоей метки, у каждого шансы равны, — возле уха Скуало пролетел половник. — А на обед будет мясо по-французски. Скуало резко поднялся на ноги и смерил Луссурию ледяным взглядом, а затем направился к двери, будто ничего и не произошло. Он не понимал, о чем ведет речь солнышко Варии, какие-то метки и омеги, видать совсем со своими борщами свихнулся. Скоро половник на башку будет пытаться одеть. Неясно каким образом, но ноги сами привели его к кабинету босса. Мечник застыл перед дверью, боясь даже пошевелиться, он не знал, как отреагирует Занзас после того, что он начудил в прошлый раз. Страх и любопытство одновременно терзали его, а вместе с тем и желание показать, что босс Варии принадлежит только ему. Он протянул руку к деревянной поверхности, но застыл в миллиметре от неё, так и не решаясь постучать. И запах — он проникал даже сюда, бесконечно головокружительный и манящий… По другую сторону двери, Занзас вновь и вновь подливал в бокал янтарную жидкость, выпивая её залпом и опять наполняя стакан. Его дыхание было тяжелым и хриплым, его руки дрожали и тело плохо слушалось. Голова кружилась, но Занзас не был уверен, что это от количества выпитого алкоголя. А на коже искры танцевали вальс, обдавая его жаром, делая его восприимчивым к любому прикосновению. Холодный стакан льдом обжег горячую кожу, где-то под кожей материализуясь в нотки возбуждения. Его окутывала томная слабость, его жгла и пытала сладостная истома. Кожа вспыхивала моментально, от любого трения, даже от прикосновения ткани рубашки к торсу. Он вновь и вновь наливал виски, пытаясь прогнать это, пытаясь унять возбуждение, пытаясь обрести контроль над своим телом, но все попытки были тщетны. Уже непослушная ему рука разжалась и стакан выпал из неё, ударяясь об пол со стеклянным звоном, разбиваясь на сотни осколков, также как и его разум. И ниточки возбуждения пронзали его тело, заставляя желать, хотеть, мечтать о том, о чем он в здравом уме и памяти даже не подумал. Он сжал собственную руку с силой, до боли, но боль отозвалась еще более сильным возбуждением, заставившим его сползти с кресла. Ноги подгибались и босс Варии рухнул на колени, как сбитая собака, из последних сил ползя к дивану. Брюки прилипли к телу, пропитанные липкой влагой, а из горла вырвался тихий хрип, больше похожий на мольбу. И алые глаза, всегда смотрящие прямо, в которых обычно плескалась ярость, были подернуты поволокой желания. Разум, мысли — все отказались от него, бросили мучиться в четырех стенах. Он так и не дополз до дивана, упав, распластавшись на полу, тяжело дыша, катаясь по нему, он терся пахом о деревянную поверхность, практически умоляюще скуля. Омеги не властны над собой, когда у них течка. В нос ударил запах — сильный, он упрямо не хотел исчезать, дразня обоняние омеги. Запах лайма, белого перца и можжевельника, запах альфы. Занзас чуть не завыл от бессилия — прямо там, за дверью стоял тот, кто был ему нужен, а он сам не мог до него добраться, скованный желанием по рукам и ногам, парализованный им. — Иди… сюда… мусор, — прохрипел он, надеясь, что стоящий за дверью его услышит. Рука потянулась к паху, поглаживая возбужденную плоть сквозь пропитанную влагой ткань. Ожидание было невыносимо, и возбуждение, болезненное, мучительное, сводило с ума… Скуало прислушался к звукам за дверью. Звон разбившегося стакана заставил поморщиться, но уж этим явно никого не удивишь. Знает ли Занзас, что он здесь? Гулкий удар об пол чего-то тяжелого — ага, значит босс уже нажрался до того состояния, что его уже не держат ноги. Скуало фыркнул. Разговаривать с пьяным в дрова Занзасом ему не улыбалось, однако что-то продолжало удерживать его на месте. Запах. Он усилился и продолжал издеваться на мечником, маня его к себе. Будоражащий воображение аромат, пробуждающий в нем странные желания. Это ведь так просто — открыть дверь… Тихий, почти неслышный хрип слился с его желаниями, с его дыханием, его мыслями. Показалось ли ему, что Занзас зовет его? Неважно. Ноги сами сделали шаг к заветной двери, за которой скрывались все ответы. Просто толкнуть её и…сойти с ума. Скуало просто растворился в этом запахе, налетевшим на него, как сильный порыв ветра, унося здравый смысл куда-то далеко. И следовало ли сдерживаться, когда его босс лежал на полу, так призывно выгибаясь, с полузакрытыми глазами, лаская собственное тело? Увы и ах, альфы без пары также бессильны перед течной омегой, как и она сама перед ними… Он закрыл за собой дверь, скорее на автомате, чем потому что думал что её следовало закрыть. Просто толкнул, даже не услышав щелчка захлопнувшегося замка. А через секунду он был уже рядом с боссом, впиваясь яростным поцелуем в его губы, неистово кусая их, больше не сдерживая себя. Тело Занзаса, обычно такое недоступное, жалость к нему, моля на своем языке не останавливаться и продолжать. Сноп искр вспыхнул на коже Занзаса, заставляя его взвыть от невыносимого желания, непослушные пальцы с трудом расстегнули пуговицу и молнию на брюках, открывая доступ к его телу. Он хотел разрядки, он хотел, чтобы эта пытка закончилась. Пальцы нащупали его возбужденный член, тут же начиная его ласкать в бешеном ритме, но на его руку легла другая ладонь, заставляя остановиться. Вариец тихо заскулил и вторая рука легла на пах Скуало, поглаживая заметный бугорок на брюках, пытаясь довести альфу до того же возбуждения, которое испытывал он сам. Ловкие пальцы мечника перехватили обе его руки и завели за голову варийца, удерживая их там. Ослабевший, Занзас не мог даже вырваться, хоть и знал, что он гораздо сильнее Скуало. Но не сейчас… Прохладная рука легла на его член, обжигая огнем все внутренности, заставляя на инстинктах двинуться её навстречу. Он уже не осознавал, кто рядом с ним, где он и что происходит, возбуждение затмило его разум, лишило его зрения и слуха, сделало его рабом удовольствия. И все что он мог — желать и умолять еще и еще, больше, сильнее…. Он практически не ощутил оргазма — его вновь обожгла волна возбуждения, сильная, до безумия, она действительно сводила с ума, заставив раздвинуть ноги, надеясь, что это подтолкнет его мучителя к более решительным действиям. Он вновь ощутил чужие губы на своих губах, терзающие его, губы того, кто мог вырвать его из плена этой пытки. Он почти завизжал от радости, оставшись полностью обнаженным, практически вилял хвостом, как верный пес, ощущая, как капли влаги стекают по бедрам. Занзас — омега, и в этом его проклятие, С губ сорвался тихий стон, когда он ощутил внутри себя посторонний предмет. И тут же скулеж — это всего лишь палец, а он хотел гораздо большего. Откуда-то из другого мира, приглушенный, раздался голос того, кто был рядом с ним: — Не торопись, Занзас, - от этого голоса все внутри затрепетало, от этого уверенного и гордого голоса. — У нас будет достаточно времени. И он смирился, отдавшись во власть этому альфе, позволив ему делать то, что он считает нужным. Постанывая от каждого движения, от каждого прикосновения, бессильный перед Скуало и перед своими инстинктами, он мог только умолять. Не голосом — горло давно сдавил обжигающий обруч, язык прилип к небу, и с губ слетали только стоны… телом, и только им, подаваясь навстречу своему мучителю и выгибаясь в этой слепой мольбе. Он ощутил, как к бедру прикоснулась возбужденная плоть Скуало, и был почти счастлив в этот момент, поняв, что сейчас он получит то, что желает. Занзас подался навстречу первому толчку, чуть ли не визжа от удовольствия, вынуждая его сразу же набрать бешеный темп. Он не чувствовал ничего, кроме наслаждения, кроме члена своего альфы, кроме огненного забытия, которое овладело им. Занзас… Он был один и сейчас, блуждая в кромешной темноте своих желаний и тот, кто был рядом с ним, никогда не существовал в этом мире, в мире омеги. Он дарил ему удовольствие, он исполнял его желания, но не был допущен в мир Занзаса и только то, что он не мог думать, позволяло ему не выть от этого одиночества. Быть одним, даже ощущая бесконечно восхитительный оргазм, взорвавший мозг на сотни осколков, заставивший напрячься, заставивший почти закричать, заставивший почувствовать себя по-настоящему счастливым. Оргазм, прокатившийся по всему его телу, как волна цунами, оргазм, откинувший его еще дальше от понимания ситуации. Быть в одиночестве даже в эти мгновения — страшно и нелепо, но у Занзаса ни в том, ни в этом мире нет друзей, нет партнеров, нет любовников или любимых. И в темной комнате собственных мыслей всегда будет только он, что бы не случилось. Быть одним, ощущая, как внутри надувается узел, зажимая в прочную сцепку, заставляя почти вопить от наслаждения и кончать еще и еще… Быть одним, что бы не случилось — такова его судьба. И когда он пришел в себя, он совершенно не удивился, обнаружив себя в полном одиночестве. Только сперма на полу, на его бедрах и на одежде указывала на то, что все произошедшее было реальным. И чем отчетливее он это осознавал, тем сильнее хотелось убить того, кто воспользовался его слабостью. Застрелить, сжечь, расчленить, но сперва пытать, долго и очень болезненно. Он обязательно сделает это, едва разыщет этого человека: Скуало Суперби.