Все наоборот

Библиотеку озаряли лучи заходящего солнца, а стопка книг перед Мукуро, казалось, стала еще больше. Тишину нарушало только тиканье настенных часов, да шелест страниц. Здесь стало гораздо тише с того момента, как Хранитель Облака был вышвырнут за дверь. И чем дальше иллюзионист читал, тем больше убеждался в правильности своих действий. В тот момент, когда Хибари поцеловал его, он был не просто ошарашен — парализован шоком, не в состоянии даже сдвинуться с места, а в мыслях зияла пустота, не позволяющая ему построить даже простейшую причинно-следственную цепочку. И на пару секунд он даже забыл, кто он такой, с удивлением смотря в синие глаза и пытаясь понять… Пытаясь вспомнить, как надо реагировать. Потом пришло осознание. Пришло понимание того, что все это происходит здесь и сейчас, это не обман, не иллюзия, и не сон, его враг целует его, ввергая в пучину унижения, злобы и паники. Мукуро не позволит ему, никогда не позволит подобного, в тот момент в нем и всколыхнулась ярость. Она сожгла его проклятую душу и перетекла в иероглиф, шепча и подсказывая, как следует поступить. Ему хотелось убить Хибари, порвать в мелкие клочки, испепелить, уничтожить, но Хранитель был слишком силен, чтобы так просто умереть. Хибари был приятным врагом, тем, который всегда дерется честно, словно контрастируя с бесчестным иллюзионистом, искусство которого — обман. И даже когда его отправляли в тюрьму Виндиче, Мукуро не чувствовал себя таким униженным, как в тот момент. Его эмоции… О нет, это даже невозможно описать, люди еще не придумали слов, которые характеризовали бы его состояние. Есть бешенство, которому нет определения. Его нужно просто чувствовать. Рокудо откинулся на спинку кресла и прикрыл глаза, которые болели от перенапряжения. Все началось с той самой маленькой белой книжки, которая натолкнула его на мысль о запахе. Позже было еще много книг об альфах, омегах и бетах и одному Богу было известно, каких трудов ему стоило сосредоточиться на чтении. Перед его глазами раз за разом вставал этот поцелуй, и желание убить Хибари вновь обжигало все его существо. Но он иллюзионист, он должен контролировать себя, пряча ненужные воспоминания и ассоциации. Он — тот, кто может смеяться, даже зная, что шансов на победу нет, тот, кто может непринужденно разговаривать, зная, что у него осталось только пара секунд. Тот, кто способен убедить всех в том, что он жив, хотя на деле мертв. Он никогда не скажет, сколько ужаса таит пустота и тишина последнего этажа тюрьмы Виндиче. Пускай все думают, что заточение стало для него увеселительной прогулкой, ведь он никогда не признается, что ему тоже бывает страшно. Он знает свои цели и идет к ним, невзирая ни на что. Он — Хранитель Тумана Вонголы и кому, как не Рокудо Мукуро лучше всех известны способы спрятать свои чувства. Ни на секунду ему не пришло в голову то, что поцелуй может быть проявлением чувств. Такие, как он не знают значения слова «любовь», а если и слышали это, то давно забыли. Он верит совсем в другое. В боль, которая разливается по истощенному телу после очередного эксперимента; в страх, который подступает все ближе, облаченный в одежду мафии, ужас во плоти; в жажду мести, которая придает сил, когда ослабевшие руки и ноги уже не держат, когда алое иллюзорное небо адского пути вспыхивает, когда по спине ползет огромная ядовитая змея яркой раскраски и маленький мальчик для неё не более, чем любая другая пища, но ты знаешь, что должен пройти все до самого конца; в ненависть, безжалостную и ничуть не менее ядовитую, чем змея, которая сдавливает глотку и отравляет ядовитыми парами. В его жизни никогда не было ничего иного. Мукуро устало потер висок, пытаясь уложить все полученные знания в нужном порядке. В его голове осколки хаоса собирались в целую картинку, медленно, словно издеваясь над ним, стирая с его лица улыбку. Он был один, а значит мог позволить себе это — оглядеться, нахмурившись, бросить взгляд куда-то в сторону часов и позволить грусти на секунду промелькнуть в его глазах. Этот мир был ничем не лучше и не хуже той реальности, в которой он обычно существовал. Он никогда не назовет это жизнью — побежденный мафией, но оставшийся верным своим принципам. И неважно, что примешалось здесь — альфы или омеги, запахи или течка, влечение или потеря контроля, у него всегда есть, чем крыть очередную неудачу. Вечность в тюрьме Виндиче или ужас на адском пути — что по сравнению с этим значит рабство запахов? Тот, кто прошел сам Ад, никогда не сломается на земном пути. Он просто улыбнется, как, впрочем, и всегда. Мукуро поднялся на ноги, устало потягиваясь. Он узнал все, что ему было нужно, и чертовски важно было использовать эти знания верно. Подойдя к дубовой двери, иллюзионист провел пальцами по гладко отлакированной поверхности, чувствуя ладонью каждую золотую вставку. Он принюхивался. А ощущение дерева и холодного металла под пальцами позволяло сохранить контроль. Знакомый аромат стали, шиповника и морской соли был легким, но витал где-то совсем рядом, соседний коридор или окно с видом на лужайку — Хибари был там, Рокудо был почти уверен в этом. Внутренности практически скрутило в морской узел, и иллюзиониста обдала сладкая слабость. Каким бы слабым он ни был, этот запах оставался чертовски притягательным, наполняя рот омеги слюной. Пальцы вцепились в золотистую вставку на двери, заставляя его поморщиться от легкого укола прочного края. И он успокоился. Сиреневато-синий туман появился словно из ниоткуда, выползая из-под книжных полок, деревянных вставок на потолке, из-под стола, призванный тем, у кого была воля управлять им. У тумана была единственная цель — Рокудо Мукуро, и он стремился к ней, обволакивая фигуру иллюзиониста, запирая его в сиреневато-синей зыбкой клетке, что будет способна скрыть его от чужих глаз. Тихо усмехнувшись, он снял плащ и повесил на дверную ручку. Сам он своего запаха днем с огнем не чувствовал, но, по утверждению одной книжонки «повседневная одежда омег сильнее прочих вещей хранит запах своего обладателя». Этого вполне хватит, чтобы обмануть нос Хибари. Зная Хранителя Облака, Мукуро мог абсолютно точно сказать, что сам он в библиотеку до поры до времени не сунется, но и не отвяжется просто так. Тихо скрипнула открывшаяся дверь в библиотеку, но только легкий порыв воздуха свидетельствовал о том, что из неё кто-то вышел. Мукуро, сокрытый в тени своих иллюзий, шел по коридору, стараясь даже не дышать, концентрируясь лишь на одном — на поддержании иллюзии. Туман плохо пропускал свет и звук, предметы казались немножко расплывчатыми, но это совершенно не то, что могло причинить ему какие-то неудобства. Стоять часами где-нибудь в коридоре было для Хибари обычным делом, еще со школы, он мог проводить много времени, всматриваясь в окно, прислушиваясь к звукам, окружавшим его и не двигаясь с места. Он был напряжен, как струна, пальцы нервно постукивали по бледно-сиреневой стене, тихим эхом отдаваясь где-то вдали, а затем исчезая. Кея не мог простить того унижения, что он испытал по вине иллюзиониста. Слабый, ничтожный, поддавшийся инстинктам и соблазну — он избил бы себя сам, если бы мог. Он ненавидел слабость с самого детства, с того момента, как понял, что одна лишь сила может вселять в людей страх и уважение. Его поражения, одно за другим и низвержение в пучину отчаяния и ненависти к самому себе, ужас от проигрыша и грязь бетонного пола, пыль, которую он вдыхал, лежа там, не в состоянии пошевелиться, взращивая свою собственную ненависть по крупинкам. Предложение помощи было для него как удар ниже пояса — унижение, от которого бросало в дрожь. Унижение, сравнимое с этим, он испытал лишь однажды, стоя на коленях перед тем же человеком, который и сейчас посмеялся над ним. Тогда он, парализованный, не состоянии пошевелиться, мог только молча ненавидеть, и выжить лишь ради того, чтобы отомстить. Он, не терпящий групп, не знающий и не желающий знать, что такое зависеть от кого-то, стал пленником. Хибари был в ярости и свободная рука с силой сжимала тонфу. Мукуро пока не выходил из библиотеки, но когда-нибудь ему все равно придется. И тогда от иллюзиониста останется только обезображенное тело. Кея раз за разом подходил к двери и принюхивался, убеждаясь в том, что Мукуро все еще на месте Хибари прикоснулся рукой к ссадине на щеке, оставленной острием трезубца и поморщился. Он не считал это за рану, но ссадина являлась отпечатком унижения, видимым для всех. Волна чистейшей кристально-ледяной ярости накрыла его. Запах появился словно из ниоткуда. Горечь воздуха уступила сладости жасмина, кедр, что пах не просто деревом, а чем-то еще, разлил горячее томление, сладкое и жаркое, заменившее собой кровь, смола обдала резким желанием, заставила усомниться в своем выборе, из-за чего Хибари взбесился еще сильнее. Второй раз он не попадется на эту удочку, второй раз он не поддастся. Он неотрывно смотрел в сторону коридора — туда, откуда должен был явиться обладатель этого аромата. Рокудо Мукуро. Запах становился все сильнее, захватывая его в свои сети, оплетая, как паутина, а иллюзионист никак не появлялся. А паучок желания доплел свою сеть, сковал, парализовал, заставил разжать руки и выпустить тонфы, что никогда не происходило с Кеей. И лишь гулкий удар стали о пол вернул его в действительность. — Убью, — прошипел Хранитель, подбирая излюбленное оружие и быстрым шагом направился к библиотеке. Если бы кто-то знал, что для него значит сдаться. Он — человек с железобетонным стержнем внутри, стал таким, ограненный миром, как редкий алмаз, ледяная глыба начищенная до блеска, а не человек. Одиночка, с того самого момента, как появился на свет. Если бы у него было хоть что-то, возможно все сложилось бы иначе. Но его кошмары детства оживали, стоило ему хоть на секунду забыть о том, кто он такой. И сейчас, и десять лет назад, он, поверженный и сломленный, видел на месте врага собственного отца, и слышал фразу, что въелась в мозг, как вторая кора. — Ты слабый. И Кея падал в полумрак своего собственного детства, сжимаясь в комочек, чувствуя, как щека горит огнем, словно пощечина была получена от матери не много лет назад, а только что. — Никчемный, жалкий. Ненавижу тебя, — её голос всегда казался Хибари визгливым, а в его мыслях он заполонял все. Его родители, чьи голоса сливались в унисон раз за разом повторяли одно и то же, отдавая его в лапы паники и ярости. Никчемный. Слабый. Он прожил всю жизнь, стремясь опровергнуть это утверждение, стремясь стать сильным, стремясь сказать то же самое кому-то другому. Слабаки ничего не стоят — он впитал эту истину давным-давно. Как только появилась возможность, он перестал возвращаться в свой дом, который, даже пустуя, хранил в себе память о его слабости, как плохой магнитофон, воспроизводя все, что слышал. Хибари не мог находиться там и пяти минут. Так стоило ли говорить о том, как сильно он ненавидел тех, кто заставлял его вспомнить? Остановившись у двери, Хибари принюхался. Войти он не мог — не позволяла честь и смутное осознание того, что он сам виноват. Но караулить Мукуро, будто кот у мышиной норы, он никогда не устанет. Запах ударил в ноздри, заставил дернуться к дверной ручке, но Хибари не поддался. Иллюзионист все еще там — и это главное, а значит Кея может фыркнуть, развернуться и уйти туда, где запах не будет кружить голову. Уже на первом этаже, не рискуя быть никем замеченным, Мукуро скинул с себя оковы иллюзорной клетки и засмеялся. Хибари всегда был туповат, но вот так просто обставить своего врага — об этом Рокудо и не мечтал. Впрочем, через минуту, отстукивая каблуками ботинок одному ему известный ритм, он уже забыл о Хранителе, выставив в приоритет новую цель. Выложенный плиткой пол главного зала ловил каждый шаг и делал его громче, придавая моменту некую торжественность. — Мукуро, — наградил его презрительным фырчанием кто-то, стоящий за входной дверью. Кто-то, кто продолжал вполне оправданно не доверять ему, пусть он и стал Хранителем. — Гокудера Хаято, — Мукуро усмехнулся, делая шаг во двор, а затем оборачиваясь к Хранителю Урагана, что стоял, прислонившись к стене. — Чем обязан вниманием к моей скромной персоне? Сказал — и получил от Гокудеры взгляд, которым можно было бы испепелить. Глаза Хранителя сузились, блеснули яростью, и лишь одно желание читалось в них в этот момент — расчленить иллюзиониста на множество маленьких кусочков. — Не делай невинную мордашку, — Хаято почти шипел. — Опять подбиваешь клинья к Тсуне? Я слышал, ты набрался наглости, явиться к нему в спальню. Он — мой, и если я еще раз увижу, что ты пытаешься его у меня увести — я тебе ананас в зад запихаю. Самый большой из всех, что найду. Мукуро вопросительно вскинул брови, в упор рассматривая Ураган Вонголы Дечимо. В этом мире он казался даже более угрожающим, говорил сухо и уверенно, словно констатировал факт. И не скажешь, что он — омега. — Ку-фу-фу, спокойно, блондиночка, — Рокудо тихо засмеялся. — Не нужен мне твой обожаемый Тсунаеши. Сказал — и задумался. Что же такого есть у Гокудеры Хаято, что обладатель столь сильного запаха избрал его своей парой? Последующие дни проходили в постоянных бегах. Запаха, что исходил от плаща, хватило всего на день и когда Хибари понял, что его обманули, он просто озверел. Так все и происходило — иллюзионист искусно прятался, а Кея изо всех сил пытался его найти. К слову, никого кроме этих двоих, их игра в кошки-мышки не интересовала, никто не придавал никакого значения кравшемуся в ночной тиши иллюзионисту или Хибари, распахивающему двери одну за другой, прочесывающего каждый миллиметр особняка. Продержавшись еще сутки эти двое начали совершать ежедневные набеги на казенный холодильник, разумеется, в разное время, хватая все, что можно съесть в течение пяти минут и тут же снова скрываясь. В общем, веселились от души, особенно Мукуро, которому эти прятки на выживание доставляли неземное удовольствие, покуда он не пойман. На третий день просто бегать Туману Вонголы наскучило, и он начал откровенно дурачиться, оставляя в разных местах свои вещи, записки, что доводило Хибари до крайней степени бешенства. К слову, Мукуро, несмотря на всю сложность ситуации, передвигавшийся по замку вполне спокойно, умудрился найти себе таблетки и приобрести парочку спреев, дабы замаскировать свой неповторимый запах. Поэтому он был готов ко всему: к началу глобальной революции, к субботнику имени Десятого Вонголы, к течке… И Примо тому свидетель, просчитался на сущей мелочи. Очередной коридор на четвертом этаже, похожий на два других, как две капли воды, украшенный картинами и скульптурами, был последним на сегодня на маршруте Рокудо Мукуро, после чего он планировал вернуться в одну из комнат, которую бесцеремонно занимал, глотнуть пару таблеток и лечь спать. Ведь ноги слабели, ведь тело начинало сладко ныть — приближалась течка, и любое промедление было смерти подобно. Он шел по коридору, уверенный в своей сегодняшней победе, не сомневаясь в том, что просчитал все до мелочей, тихо смеясь, ибо был рад тому приключению, что устроил для него Хранитель Облака. Шел — и не думал ни о чем, концентрируясь на собственном состоянии, заставляя себя передвигать плохо слушающиеся ноги, как когда-то давно, в детстве. Сперва появился звук, а лишь потом — запах. Свист оружия, рассекающего воздух резанул по ушам, заставляя отпрыгнуть в самый последний момент, оставляя за собой след из синих волос, срезанных тонфу так, словно оружие было наиострейшим. Туман сложился в трезубец в руках иллюзиониста, но оружие подрагивало в ладонях, от слабости, от желания. Кея нашел его совершенно не вовремя. — Камикорос, — холодные синие глаза смотрели прямо на иллюзиониста, воплощая всю решимость, на которую способен человек. В них не было ни жалости, ни сомнений, ни-че-го. Только в этот момент, когда сердце бешено застучало, Рокудо вспомнил, что это не игра. Это — бой, с одним лишь известным финалом. Это — борьба, не на жизнь, а на смерть. Нельзя просто сказать «стоп игра», а потом осалить и убежать с радостными воплями «ты водишь». Потому что они — не дети. Они — враги, всегда ими были и навсегда останутся. Когда-то Мукуро воспользовался слабостью Кеи, теперь пришла очередь Хранителя. Ведь руки опускаются даже против воли, трезубец падает и, не долетев до пола, превращается в туман. Мукуро улыбнулся. Как и Хибари когда-то, парализованный и беспомощный, он не сдастся. Они оба такие — выкарабкаются из любого дерьма, не ради светлого будущего, а просто для того, чтобы жить. Впрочем, Мукуро все равно зовет это существованием, но даже за него он будет цепляться. Он почувствовал холодную сталь у своего горла, вжатый в стену, все еще пытающийся нормально дышать, пытающийся бороться с собой. Там, в комнате, таблетки, их просто надо выпить и все пройдет. — Отпусти меня, — Рокудо улыбнулся, стараясь не хрипеть. — Тебе же хуже будет. Осознание собственной фразы холодом обдало его существо. Рядом с ним — альфа, которому ничего не стоит воспользоваться его состоянием. И поняв это, Мукуро рванулся с новой силой. Позволить Хибари такую роскошь? Никогда. Ненависть плескалась в его глазах, ярость огненным комом росла где-то в районе желудка, а возбуждение обжигало пах. Иероглиф в глазу полыхнул и из пола ударил столб пламени, в котором потонул Хранитель, но его рука даже не ослабила хватку. Обмануть Кею сложнее, чем остальных. Каждая секунда отбивалась у него в мозгу, как стежок швейной машинки. Время утекало, будто песок, просачиваясь сквозь пальцы, порождая внутри липкий страх. Где-то там, на клеточном уровне, поселилась паника, которая росла и эволюционировала, как паразит, питаясь его эмоциями, оставляя место только для себя. Она смывала реальность, как плохой акварельный набросок, размазанный случайно пролитым стаканом воды, где краска стекает полосами, превращая белый лист в нелепую расплывчатую неправильную радугу. Такая же радуга плясала перед глазами Рокудо, и мир, нечеткий, расплывчатый, продолжал таять, уступая место тьме. В этот момент ему не осталось ничего, кроме как сделать первое, что придет в голову. Картинно закатив глаза, Мукуро бухнулся в обморок, поставив все на честь Хибари, понадеявшись, что он не станет добивать слабого, бессознательного врага. Кея был честным в драках, до безумия честным, это-то и спасло Рокудо. А еще — умение играть свои роли, да так, будто закончил актерский. О да, он был в высшей мере талантлив, когда это требовалось. Сердце бешено стучало, но дыхание его было размеренным и тихим, как и полагается человеку, находящемуся в отключке. Во тьме его собственных мыслей мир качнулся, отчего голова слегка закружилась, но открыть глаза и прогнать этот мрак Мукуро не мог. И в такт с каждым шагом Хибари, несущего его на руках, к горлу подступала тошнота. Хранитель вообще был не слишком-то аккуратен, примерно также он, вероятно, тащил бы мешок с картошкой. Рокудо мысленно проклинал и своего врага, и себя, сжимаясь перед неизвестностью, в которую его нес Хранитель Облака Вонголы. Руки Кеи чуть сильнее чем следовало сжали покорное тело, лежащее на его руках. Он был зол, весьма и весьма, он жил все эти дни ради момента, когда наконец поймает иллюзиониста и оборвет его жалкую жизнь, но… Он никогда не признается, что рука его дрогнула, повинуясь какому-то инстинктивному порыву, не смогла ударить Рокудо, срезав лишь клок синих волос. Хибари нашел Мукуро по столь ненавистному ему запаху, но и сам так и не смог устоять, вдохнув такой близкий и такой притягательный аромат. Он не смог бы убить его. К тому же, добивать того, кто не в состоянии драться, было не в правилах Хибари. Ему нужна была честная драка, после которой никто не сможет даже усомниться в его победе. Запах, что сейчас был столь близок, усилился, обдавая Хранителя волной жара, сдавливая его горло ошейником из колючей проволоки. Аромат, что стал еще слаще, чем раньше, наполнял его существо желаниями, странными и неестественным. Но боже, каким притягательным было это хрупкое покорное тело, неспособное сейчас даже оттолкнуть его! Соблазн въедался в мозг, шептал и уговаривал. Собственное тело подводило Хибари, оно желало, рвалось к иллюзионисту, оно молило и вместе с тем угрожало. Запах плотным коконом опутал его, мягкими невидимыми веревками опутывая Кею, проникая под кожу и, становясь частью альфы, делал все его инстинкты своими союзниками. И с каждым шагом все хуже слушались конечности, становилось все сложнее двигать ногами, все сложнее удерживать Мукуро. От этого никуда не деться… Мягкая перина стала для Мукуро желанным покоем. Он наконец-то смог расслабиться, избавиться от головокружительной тряски, которую испытал по вине Кеи. С каждым мгновением поддерживать видимость человека без сознания становилось все труднее, его тело начинало отказывать, руки, налитые слабостью, слабо дергались против его воли, а дышать становилось все сложнее, катастрофически не хватало кислорода. Катастрофически тянуло к обладателю солено-стального запаха, хотелось выгнуться ему навстречу, хотелось… Плевать. Он этого не позволит. В темноте своего собственного сознания он явственнее, чем в любой другой ситуации, ощутил прикосновение чужих губ к его губам, почувствовал, как тонкие пальцы скользнули по торсу вниз. С какой охотой откликнулось на это его тело, против воли изгибаясь навстречу, с какой ненавистью ответил разум, который Мукуро еще не потерял. Он с силой ударил по руке, которая лезла куда не просят, прикусил губу своего мучителя до крови и вывернулся из-под Кеи, сверкая глазами, как рассерженная кошка. — Не вздумай, — Мукуро мягко покачнулся, в последний момент все же удерживаясь на ногах. — Не смей надо мной издеваться, — Хибари потянулся ладонью к его щеке, но вновь встретил отпор. — Ку-фу-фу, тоже мне альфа самец нашелся, — как и в любой другой ситуации, даже, когда тело отказывает, у Мукуро оставались силы смеяться. — Не можешь справиться со своими инстинктами? Ну и ну. — Сдохни. Я клянусь оборвать твою жалкую жизнь, — в синих глазах плескалась ярость, что сравнима только с той, которую чувствует Занзас с похмелья, оставшийся без завтрака. — Так займись исполнением своей клятвы, а не… — Рокудо снова качнуло, на сей раз сильнее. — Я немного устал. Заканчивай скорее, — ноги подвели его и он завалился вперед, почти в бессознательном состоянии чувствуя щекой пол. — Если собрался убить меня, сейчас — самое подходящее время. Он вздрогнул, ощутив, как по бедру стекла первая капля влаги. Началось. И, почти потухшим взглядом заметил, как напрягся Хибари. — Чуешь, да? – Мукуро хрипло усмехнулся. — Смешно. Хочу я, а чувствуешь ты. Тело горело, жаждя прикосновений и ласки. Каждая клеточка стала чувствительной настолько, что даже холодная поверхность пола впивалась в кожу тысячами маленьких иголочек. Рокудо не увидел — ощутил, как Кея присел рядом с ним, как его рука прикоснулась к животу иллюзиониста, порождая тихий стон. Мукуро накрыл руку Хранителя своей, из последних сил удерживая её. — Когда тело и разум хотят разного, рождается безумие, — собственный голос помогал сохранить остатки контроля, поэтому он продолжал говорить, неважно, слышат его или нет. — Таблетки… Принеси их. Каким жалким он ощущал себя в этот момент, когда тело пылало, когда область паха ныла, когда до одури хотелось хотя бы прикоснуться к себе. Как он ненавидел себя, как презирал, как злился, что его враг видит его таким. — Нет, стой, не уходи, — Рокудо сковал страх, страх того, что оставшись один, он сдастся, что инстинкты возьмут свое. Пока Кея был рядом, иллюзионист прилагал все усилия, чтобы не пасть перед ним и это придавало решимости, что он обязательно справится. С трудом, но он все же смог поднять голову, фокусируясь на Хранителе, который казался расплывчатым и каким-то безумно далеким. Как будто зрение резко упало до минус шести, как будто ничего не осталось, кроме запаха. Но он смог увидеть синие глаза и ненависть в них, искреннюю ненависть. — Я тоже тебя ненавижу, — Рокудо перевернулся на спину и тихо засмеялся. — Из-за тебя… — прошипел Хибари и дернулся к иллюзионисту. — Ты повинен в этом не меньше меня, — Мукуро почти с наслаждением ловил ненавидящий взгляд глаз, которые теперь стали еще ближе. — Я буду ненавидеть тебя за это еще сильнее, — Кея наклонился к лицу Хранителя, обдав его своим горьким, сильным, стальным запахом, заставившим кровь застучать в висках, тело – взвыть, как противная сирена. — Не волнуйся. Я тебя тоже, — тихий шепот, последний на сегодня, за секунду до полного отключения разума их обоих. Рокудо слегка приподнялся, касаясь губами губ Кеи, принимая его ненависть, принимая его презрение, принимая его и свои желания. Его разум бился где-то в тесной клетке сознания, пытаясь вырваться наружу и остановить это безумие, но не мог, и горящее огнем тело диктовало свои условия. Одно прикосновение чужих губ к шее, один укус, одна волна сумасшествия. Один стон наслаждения, кайф, граничащий с ужасом, игра, граничащая со смертью. Их тела не созданы для любви или нежности, а хотят совершенно иного. Они верят в боль и ненависть, так пусть же Хибари будет ненавидеть Рокудо так глубоко и жестко, как сам этого захочет. Пусть на нем остаются красные следы от укусов, пусть алые царапины исполосовывают спину Кеи. Они сыграют новую Оду во имя их ненависти. Слабые руки омеги мало что могут сделать, они непослушны, они вроде как сами по себе. Мукуро словно немой, он забыл как говорить, ведь мозг давно отказал. Сейчас он похож на дикую кошку, завораживающе грациозную, до великолепия опасную. Кошка, которая даже находясь во власти инстинктов, даже прижимаясь всем телом к альфе, остается сама по себе, не принадлежа никому. Это кошка может быть близка сколь угодно, она может сдаться во власть, но только по своему желанию, и она всегда будет незримо выше того, кому якобы принадлежит. Даже сейчас, поглаживая бугорок на штанах Хибари, Рокудо не сдается, его гордость все еще при нем. Кея не берет его, это Мукуро ему позволяет. Они оба сами по себе, что бы не происходило, и оба понимают это. Тело Рокудо, словно податливая глина, откликается на каждое прикосновение, принимая ту форму, которую придает ей мастер. Каждый поцелуй, каждый укус жарким удовольствием устремляется в область паха. Их тяжелое горячее дыхание сливается в унисон, пропитанное желанием и ненавистью. Для ненависти нет прелюдий, лишь та, обязательная, чтобы скинуть друг с друга одежду. Мукуро это вполне устраивает, он хочет этого, чувствуя своим обнаженным телом кожу Хибари, он тихо стонет, запрокидывая голову, забрасывает ноги на бедра Хранителя, приглашающее выгибаясь, предлагая ему взять себя и завершить это произведение. Они не желают причинить друг другу наслаждение — только боль, но эта боль отзывается в душе бурей эмоций, эта боль превращается в несравненный кайф, эта боль держит их обоих на пике эмоциональных и физических ощущений. И Рокудо, чувствуя головку члена у своей дырочки, сам двигается навстречу, словно издеваясь, словно сам желая, чтобы его существо пронзила резкая боль. Она появляется, она впивается острейшими иглами в тело, и она же приносит покой. Альфа и омега, Инь и Янь, черное и белое — созданные для того, чтобы быть единым целым. Мукуро стонет в крепких объятиях, ни на секунду не забывая, кто сейчас с ним, даже немного радуясь этому. Никто не может дать ему того, что дает Хибари, с его бурей чувств, с его презрением. Самый желанный враг, самый волшебный голос будущей смерти. Самый яркий из всех возможных. Мукуро отдает всего себя, как в последний раз, не оставаясь в долгу, доставляя Хибари такое же удовольствие, которое испытывает сам. Его обязательно попытаются убить, потом, так зачем же сдерживаться сейчас, когда тело так жаждет этих мучительных прикосновений и движений? Он сам говорил — когда тело и разум хотят разного, рождается безумие. Сейчас желания его тела и разума сплелись воедино тонкими прочнейшими нитями, забываясь в этом море страсти, риска и огня. Яркие моменты, незабываемые, искренние, без единой капли фальши, намерения и желания неприкрытые ничем, как и их тела. Как волшебство в реальном мире. И бесконечно великолепный оргазм накрывает Мукуро с головой, оставляя в память о себе алые штрихи на спине своего партнера, окуная иллюзиониста в самую темную бездну, туда, где концентрация удовольствия — нереальная. Его мир, его враг, его мысли — все тонет в этом бесконечном тумане человеческой страсти и наивысшего наслаждения. Теряется все, забывается все, и глаза, что не видят, и уши, что не слышат, верят в самый небывалый обман — обман безграничного счастья. Он не успевает даже опомниться, когда внутри начинает расти узел, который порождает новые оргазмы, как фейерверки, что выстреливают один за другим, истощая тело, которое просто не выдерживает столько удовольствия. И, с очередной вспышкой наслаждения, приходит темнота… Когда Мукуро очнулся, он все также лежал на полу, тело сладко ныло, но уже безропотно повиновалось ему. В комнате было пусто и тихо, лишь шелест занавесок, раздуваемых ветром изредка разбавлял эту тишину. И, прежде чем начать что-то осознавать, Рокудо отправился в душевую, смывая с себя пыль, сперму, пот и ненужные воспоминания о той близости. Обычный день, только — чуть больше злости, чуть больше желания, которое больше подошло бы Хибари — отправить на тот свет того, кто видел его слабость. Иллюзионист был не в силах простить этого. — Проснулась, спящая красавица? — стоило вернуться в комнату, как там его встретил тот, кто набрался смелости явиться навстречу своей смерти. — Ку-фу-фу, повеселился? А ты слабый оказывается… — протянул Мукуро, завязывая мокрые волосы в хвост. — Забью до смерти, — в синих глазах мелькнуло привычное чувство, вызвавшее на лице у Рокудо улыбку. — Посмотрим кто кого, — и из углов комнаты пополз сиреневатый туман. Они посмотрели на друга и привычно усмехнулись, читая в глазах противника азарт. Воистину, ненависть — самое сильное чувство из всех известных…