Все наоборот

По странной иронии судьбы, только прятки кончились в Вонголе, ими тут же прониклись в особняке Варии. Точнее, единственным, кто втянулся, был Скуало. Первоначально, поняв что натворил, он тут же бросился разыскивать самую долгосрочную и дальнюю миссию, лет эдак на двадцать-тридцать, куда-нибудь в Австралию или в Антарктиду, иными словами туда, где боссу его будет искать банально лень. Со скоростью звука покидав в чемодан свои малые пожитки, он, исполненный уверенности в гениальности плана, направился к кабинету босса, возле которого волею судьбы столкнулся с Леви-А-Таном. Пирсингогубая усатая бестия, демонстративно бросив в сторону Ску что-то вроде «Босс просил его не беспокоить» заняла оборону, всем своим видом показывая, что не пустит внутрь ни Скуало, ни босса Вонголы, ни жареную курицу, утверждающую, что ей на роду написано быть съеденной Занзасом. Впрочем, стоило Суперби услышать о местоположении босса, его как ветром сдуло. Так план с миссией и провалился. Боевому командиру было отлично известно, что Занзас его не простит еще как минимум лет пятнадцать, и потом, впрочем, не простит, но если ему эти лет пятнадцать на глаза не попадаться, может и забыть. И сейчас не было времени разбираться в причинах собственных поступков, или поступать по принципу «лучшая защита-нападение», ибо в первую очередь Суперби был озабочен вопросами собственного выживания. Следует уточнить, что в доме, где омег больше, чем две, непременно что-то случается, потому что если альфы дерутся за влияние, то омеги делят территорию и самцов. А если говорить о такой ненормальной омеге, как Леви-А-Тан, то его можно считать за троих представителей этого прекрасного пола. Ему хватило всего-навсего одной минуты в комнате Скуало, чтобы убедить себя, что теория заговора имеет место быть. Логическая цепочка выстроилась мгновенно, едва Леви увидел на письменной столе таблетки Занзаса, которые Второй Император Мечей выложил из кармана, да и забыл про них. Именно так в мировоззрении командира Грозового отряда, Суперби был отправлен в отряд коварных интриганов, которые пойдут на все, лишь бы затащить босса в постель. Было бесполезно пытаться переубедить Леви в том, что Скуало не украл таблетки специально для того, чтобы Занзас стал беззащитен во время течки, и не подгадал момент, чтобы явиться к абсолютно безотказному в данной ситуации варийцу. Сам Занзас не отвел даже доли секунды на то, чтобы разбираться в мотивах Скуало, решив сразу отправить боевого командира на небеса. Однако, не найдя Суперби в его комнате, решил наказание временно отодвинуть до момента нахождения искомого объекта. А поскольку, осознающий последствия боевой командир, прятался хорошо, то вариец просто тихо бесился. Точнее совсем не тихо, а очень даже наоборот — из кабинета постоянно раздавался то грохот, то звук рвущейся бумаги, то звон стекла. И не было никому покоя ни в четыре часа дня, ни в три часа ночи, потому что всякий, кто начинал даже в теории рассуждать о том, что неплохо было бы босса успокоить, заочно причислялся к камикадзе. Мертвому камикадзе. Вонгола в это время находилась практически на осадном положении. Хибари и Мукуро, которые и до последнего инцидента не были лучшими друзьями, теперь окончательно слетели с катушек. Их первая драка, еще в спальне, закончилась тем, что восстанавливать пришлось треть этажа. После этого оба участника дебоша, разумеется, были вызваны на ковер к боссу, где продолжали демонстративно скалиться и шипеть друг на друга. Впрочем, едва в разговоре была упомянута тюрьма Виндиче, как Мукуро поменял свою точку зрения… ровно до того момента, пока не покинул кабинет Савады. И если раньше был хоть какой-то шанс сохранить вонгольское имущество в целости и сохранности, то теперь, когда оба желали стать причиной долгой и мучительной смерти врага, стычки стали ежедневной составляющей жизни особняка Вонголы. Иллюзионист более не играл и не дразнил Хибари, теперь он был серьезен и в действительности желал смерти тому, кто так поступил с ним. Его пытливый ум разрабатывал коварные планы, целью которых было загнать Хранителя в ловушку, но Кея каждый раз сводил все пункты на нет одним лишь ударом. Во второй раз за всю свою жизнь, эти двое стали настоящими врагами, которым не живется спокойно, покуда жив другой. Было забыто и потеряно совершенно все, что заставляло их питать некое уважение к своему сопернику. Двадцать секунд — именно таким был их личный рекорд более-менее спокойного поведения, при условии, что оба находятся в одном помещении. В какой-то момент каждый в Вонголе понял, что усмирить их просто так не получится. И, хоть причина и не была ясна окончательно, Дечимо распорядился отправить их в абсолютно противоложные стороны особняка, ограничив передвижения. Хибари было отдано северное крыло, Мукуро же — южное, и каждый, кто хоть немного дорожил тишиной и покоем, а также своей собственной жизнью, не позволял им ступить дальше запретной линии. Так и вышло, что величайшая мафиозная семья вынуждена была обороняться от своих собственных Хранителей. В семье Джессо царила тишина и спокойствие ровно до того момента, пока его божественное высочество не просыпался. Сарказм у Бьякурана теперь бил через край, а решения менялись также быстро, как направление шлюпок на море, попавших в шторм. Причем исключительно потому, что он получал садистское удовольствие от мучений собственной семьи, в особенности — альф. Ведь, едва только вернувшись, он открыл информационную сеть и узнал все, что ему требовалось, а, осознав в должной мере, что произошло, как с цепи сорвался. Маршмеллоу он теперь ел гораздо больше, чем обычно, а хрупкие предметы вообще следовало бы держать от него подальше, ибо свои силы Бьякуран не соразмерял абсолютно. Поэтому, по возможности, и еду, и питье, ему старались подносить в такой посуде, которую разбить практически невозможно. Однако порой белобрысый зло сверкал глазами и требовал принести его законные яства в нормальной посуде, чтобы спустя десять минут осколки очередного приступа гнева украсили пол в его комнате. Из комнаты Джессо не выходил принципиально, поэтому все, что касалось дел семьи, следовало приносить, а потом забирать, с величайшей осторожностью, надеясь попасть на время, когда босс будет в более-менее благосклонном состоянии. Его взгляд стал вечно холодным и колючим, а глаза теперь могли выражать всего-навсего несколько чувств: злость или ехидство. Второй вариант со временем стал более предпочтителен для всех, у кого был хоть немного развит инстинкт самосохранения. И, самое главное — стоило при Бьякуране упомянуть о Вонголе, как его лицо искажалось гримасой ярости, а тот, кто посмел о ней упомянуть, тут же отправлялся в мир иной. Иными словами, Бьякуран был сам не свой, его вечно холодный и здравый рассудок ныне находился в полной власти эмоций, которые фактически делали его совсем другим человеком. Разумеется, подобное не могло продолжаться вечно. Скуало осторожно выглянул из-за угла, стараясь по возможности даже не дышать, чтобы ничем не выдать своего присутствия. К его великой радости, на кухне было никого, кроме её вечного обитателя — Луссурии, который, поехидничав для порядка, все-таки занял нейтральную сторону, обеспокоенный сохранностью варийского особняка. — Проголодался, Ску-чан? — лениво повернув голову, поинтересовался офицер, не забывая при этом помешивать какое-то зелье, бурлящее в кастрюльке. — Конечно проголодался, — вполголоса огрызнулся Суперби, воровато оглядываясь. — Дай пожрать, а? — Сам виноват, — завел Лусс старую шарманку, с ехидной ухмылочкой. — Ты, конечно, герой теперь, первый, кому удалось уломать босса, только вот о последствиях нужно было думать. Альфе доставляло искреннее удовольствие упиваться положением Скуало, который хоть и сделал то, о чем остальные только мечтали, но и вляпался настолько, что и врагу не пожелаешь. Налив в глубокую тарелку пару половников еще горячего супа, Луссурия протянул её боевому командиру, желудок которого предательски заурчал, едва только почуяв желанный обед. — Спасибо, Лусс, — практически шепотом произнес мечник и уже развернулся, чтобы покинуть кухню, когда… — Ску-чан, ты же понимаешь, что не сможешь всю жизнь прятаться, — Луссурия задумчиво сверлил взглядом дыру в спине Суперби. — Тебя это достанет, или босс найдет — неважно. Не думаешь, что это надо как-то решать? — И как это решить? — рявкнул мечник, который от избытка эмоций совсем перестал контролировать громкость своего голоса. — Подарить боссу плюшевую игрушку и сказать «извини»? Да он меня на части порвет, как только увидит! — Думаю, тебе стоит обратиться за советом к тому, кто понимает в омегах гораздо больше тебя. И меня. Насколько я знаю, он и не из такого выкручивался, — Лусс серьезно посмотрел на пепельноволосого. — Ну и кто это? — Скуало нервно топтался на месте, ибо каждая секунда, проведенная без равноускоренного прямолинейного движения могла строить ему жизни. Последовала недолгая пауза, и лишь затем Лусс с усмешкой ответил: — Савада Тсунаеши. Если кто и знает, как приструнить омегу, то только он. — Босс, давайте уже что-то делать! — надрывался Леви, получивший пропуск в обитель своего кумира. Под «что-то делать», он имел в виду, разумеется, совместные усилия, но Занзас как всегда не обратил ни малейшего внимания на никчемный мусор, а если и обратил, то услышал только то, что лично ему показалось интересным. Очередной стакан, купленный только вчера, отправился в захватывающий полет с последующим приземлением на затылок А-Тана. — Эта патлатая тварь не сможет прятаться от меня вечно! — прорычал Занзас, скидывая со стола стопку отчетов, так некстати попавшихся под горячую руку. — Конечно не сможет, босс, — подобострастно взвыла омега, потирая макушку. — Так давайте ускорим процесс! — Если притащишь его в течение пяти минут, я буду несказанно рад, — вариец сверкнул глазами. — Что встал, мусор? Иди, ускоряй процесс. Устав наконец мельтешить туда-сюда и дебоширить, мужчина плюхнулся в кресло и на автомате потянулся к виски. С того самого момента, как все произошло, ярость сжигала его куда сильнее, чем прежде, мешая сосредоточиться хоть на чем-то. Стоило ему взять в руки отчет, или заняться чем-то другим, все мысли возвращались к Скуало. Воспоминания и собственная ярость мучили его день и ночь, и в какой-то момент Занзас понял, что все бесполезно, пока этот тупой мусор все еще жив-здоров. Лишь виски помогало ему забыться тревожным пьяным сном без сновидений, впрочем, действовало оно подобным образом исключительно в больших количествах. Занзас был уязвлен, растоптан, унижен, оскорблен и взбешен. В последний раз он чувствовал нечто подобное, когда узнал, что Девятый не является его отцом. Но, в отличие от той ситуации, сейчас он был бессилен. — Я не совсем то имел в виду, — тихо начал Леви. — Я думаю, если объявить Скуало предателем и привлечь к делу Вонголу, найти его будет гораздо легче. Не факт, что затея была хоть на четверть хороша так, как представлялась Леви, но Занзасу осточертело сидеть на одном месте, а в третий раз обыскивать особняк он не собирался. Именно поэтому он, пусть даже ради того, чтобы хоть немного справиться с собой, резко поднялся с места и зашагал к двери. К тому же, в таком состоянии удержать его было невозможно. Рокудо Мукуро уже битый час мерил шагами свою новую камеру, которая хоть и была существенно больше предыдущей, но оптимизма явно не добавляла. Его просто выводил из себя тот факт, что где-то там, Хибари, живой и здоровый, к примеру мирно попивает чаек. Но выйти за территорию своей новой тюрьмы он не мог, и это доводило синеволосого практически до белого каления. Иногда, чтобы успокоиться, он представлял, как расчленяет Хибари. Тогда на губах иллюзиониста появлялась улыбка, а в глазах — спокойствие. Однако, стоило ему понять, что это все не по-настоящему, и он возвращался к своему, ставшему обычным за последние дни, состоянию. Это было далеко не самым худшим, что происходило к его жизни. Когда ледяной раствор обволакивал тело, кажущееся чужим, когда из-за кромешной тьмы начинало казаться будто он ослеп, когда его тело практически ломалось от боли, когда не хватало сил и только хруст костей — связующих ниточек иллюзий наполнял его разум, когда боль охватывала его тело, бросая в мучительное состояние, близкое к агонии, а воздух проходил через него, будто через воздушный шарик с дыркой, когда пелена застилала глаза, когда было ТАК БОЛЬНО, что не забыть и не выкинуть из памяти, что не высказать словами. Если бы когда-нибудь у него спросили бы — что делают с беглецами тюрьмы Виндиче, он бы переломал все кости тому, кто спрашивал, одну за другой, а потом ответил бы «То, что ты сейчас чувствуешь». И то, что произошло между Рокудо и Кеей по сравнению с тем, через что он прошел, по сути дела, не несло в себе ничего страшного. Но унижение, испытанное им, едва ли можно быть сравнивать с болью физической. Он ненавидел любые ограничения своего передвижения, немудрено, после стольких-то лет в тюрьме. И создавать все новые иллюзии, воображая будто он сейчас где-то в другом месте, очень быстро надоело. Ни связующих нитей с чьим-то разумом, ни слабое тело, которое можно заставить двигаться как он пожелает, подобно марионетке, и сторожевые псы, натасканные на запах иллюзиониста так, что он не сможет скрыться даже под иллюзией — Десятый все продумал. Десятый. Хм… Эта мысль пришла к нему немного запоздало, перевернув все с ног на голову, но давая пусть маленькую и призрачную, но надежду. Резким движением Мукуро поднялся на ноги, покидая свою чрезвычайно большую и роскошную, но все же клетку. И при его приближении напряглись охранники, а лежащий на полу немецкий дог благородного палевого, уходящего в золотой, окраса, поднял морду и принюхался, спустя секунду вскакивая на все четыре лапы и глухо рыча. Рокудо усмехнулся. Нос альфы омега может обмануть, но собаку — никогда. — Спокойнее, спокойнее, мои четвероногие и не очень, друзья, — на губах иллюзиониста расползлась его обычная улыбка. — Я хочу повидать нашего босса, разве это преступно? Сердце предательски ускорилось, выдавая его волнение, но спокойный взгляд и улыбка, будто приклеенные к его лицу, сохраняли нужную маску неизменной. А то, что внутри — это гораздо сложнее увидеть. — Только в нашем сопровождении, — произнес один их охранников, беря дога за ошейник. — Это не обсуждается. — Ку-фу-фу, я и не собирался, — Мукуро примирительно развел руками, а улыбка на его лице стала еще шире… Хибари лежал на диване, стоящем в углу комнаты, и воображал, будто находится в кабинете главы Дисциплинарного комитета. Хоть и прошло уже достаточно времени с того момента, как он покинул Намимори, воспоминания о школе оставались самыми радужными из всех, что всплывали в голове. На кровать, занимавшую большую часть комнаты, Кея даже ни разу не присел, предпочтя ей более привычное для него место. Каждый день он совершал обход по вверенной ему территории (было легче, если думать именно так), хотя отсутствие тонфу, мягко говоря, расстраивало. Савада самолично отобрал у него оружие и куда-то спрятал, так что кары в виде божественного камикороса не могло предвидеться как минимум ближайшие недели две, а именно этого времени, по мнению Десятого, Хибари хватит, чтобы успокоиться. Как плохо Савада оказывается его знал. Могли пройти недели, месяцы, или даже годы, но подобные унижения не забудутся никогда. Кея искренне ненавидел себя за то, что так легко поддался на чары иллюзиониста, таким образом проиграв ему. Одно осознание этого факта было невыносимым, нанизывая Хранителя, будто подушечку для булавок, на острие ледяной ярости. Не было иных желаний, кроме смерти своего врага, не было и не будет, покуда он не забьет Мукуро до смерти. Любой, кто хоть немного знал Хибари, должен был это понять. Не легче было и смириться с тем, что его заперли здесь, как нашкодившего мальчишку, будто есть у кого-то подобное право. Не один раз Кея задавался вопросом, отчего не напал на Саваду, когда понял к чему идет дело. Ответ не приходил, на деле этого человека не волновали такие мелочи, как нападение на босса, он ведь никогда в жизни и не признавал его. Была лишь одна причина, которая никогда не пришла бы в голову Хранителя Облака, а если пришла бы, разожгла бы его чистейшую ярость пуще прежнего. Ни один альфа никогда не пойдет против воли более сильного. А Савада был не просто сильным — одним из сильнейших, и он, в отличие от Хибари, отлично знал об этом. Тело уже начинало слегка ныть от недостатка движения и, услышав в коридоре шум, руки на автомате дернулись туда, где обычно висели тонфу, но поймали только пустоту. Оружие и его хозяин — неотделимы и в полной мере целостны, словно чистейший белый лист, ныне разорванный надвое. В принципе, ничего от этого не изменится, но целый лист и его половинка — две абсолютно разные вещи. На половине никогда не уместится то, что поместилось бы на целом. Порой Хибари казалось, будто он чувствует сталь тонфу, однако на деле оказывалось, что это не более, чем игра воображения. Сильнее всего он страдал даже не потому, что был заперт здесь, а от чувства слабости, что накатывало каждый раз, когда он осознавал то, что он бессилен и безоружен. Едва ли Хибари Кея мог смириться с чем-то подобным. Ледяная ярость полыхнула с новой силой, практически вынуждая его встать с дивана. Страх, слабость, горечь поражения, боль — все смешалось где-то глубоко внутри, под изгибами ребер и костей. Там, в глубине еще существовала плоть и кровь, а также жизнь, та, которую Кея, вероятно, когда-то хотел прожить. Но сейчас все, что он ощущал и во что верил, умещалось в маленьком пространстве под ребрами, не покидая пределов импровизированной тюрьмы, огороженной панцирем льда, что Кея соорудил как снаружи, так и внутри. Защищенный ото всех и заключивший сам себя под замок. Он толкнул дверь, ведущую в коридор и покинул пределы комнаты, сам не очень представляя куда идет, но точно знающий цель. Рука вновь потянулась туда, где обычно висело оружие, когда путь ему преградила охрана. В очередной раз не найдя ничего, Хибари ощутил укол боли. — С дороги, травоядные, — синие глаза выдавали его состояние. — Хибари-сан, Вы отлично знаете приказ Дечимо, — хмуро произнес охранник, повторявший эту фразу уже не первый раз. — Я хочу поговорить с ним, — неясно, почему именно эти слова слетели с его языка, но, однако, если кто и знал, где находится оружие Хранителя Облака — то только Савада Тсунаеши. Очередной пакетик маршмеллоу подходил к концу, а Бьякуран все еще находился в состоянии, которое можно охарактеризовать лишь одним словом — бешеный. Белые кусочки отправлялись в рот не по одному, как обычно, чтобы подольше посмаковать дивный вкус, а огромными порциями, благодаря чему запасы лакомства заканчивались крайне быстро. Проходило время, а ничего так и не изменялось. Бьякуран Джессо впервые в жизни не мог совладать с собой, тогда, в особняке Вонголы и сейчас, размышляя о последствиях. Горше всего было осознавать то, что он сам тоже был виноват в этом. Поддался своему вечному желанию поиграть, рискнул и… был полностью разгромлен и уничтожен. В моральном плане, в мире не было существа, поверженного настолько, как Бьякуран. И главное — кто оказался виновником этого. Какой-то мечник, Хранитель Дождя, в глазах которого белобрысый всегда видел только отвращение. И, хоть он и прочел, что альфы также бессильны перед течной омегой, как и она перед ними, он продолжал думать, что Ямамото Такеши сделал все это нарочно, дабы потешить свое самолюбие и унизить Бьякурана, что ему, в общем и целом, удалось. Джессо был похож на бомбу, ярость копилась в нем днями, превращая его в ходячий катаклизм, спящий вулкан, который может проснуться в любой момент и сравнять с землей все, что попадется ему на пути. Чаша терпения была близка к переполнению, таймер застыл на отметке «одна секунда», остановившийся, но все еще работающий, готовый в любую секунду переключиться в последний раз и отсчитать последнее мгновение до взрыва. И вот остатки маршмеллоу отправились в рот, а смятый пакетик зашуршал, сжатый в руке Джессо. Простое действие и обычный, ничем не примечательный звук, но именно это стало последней каплей, заставив стрелку скакнуть на последнюю отметку и привести механизм в действие. Буря эмоций, возникшая в голове практически смела его, лишила разума, рациональности и хоть малейшей надежды на спокойное решение. Бомба взорвалась, а вулкан взметнул лаву вверх, и более ничего уже не представляло важности для Бьякурана. Маленький пакетик, ставший первопричиной, полетел вниз, отпущенный нас волю разжавшимися пальцами, и с тихим шуршанием коснулся пола. А Бьякуран, схватив первую попавшуюся куртку, резво двинулся к выходу, готовый убить любого, кто встанет у него на пути. Он не мог больше сидеть сложа руки. Тренировки перестали успокаивать Ямамото с того самого дня, когда он поддался на провокацию Бьякурана. Сколько бы сил он не вкладывал в удары, сколько бы не пытался забыться в движениях меча, ничего не помогало. Снова и снова его мысли возвращались в тот самый злополучный день. У него могли бы сотню раз спросить — что сподвигло его на подобные действия, и все сто раз он бы не нашелся, что ответить. Не было причин, просто в какой-то момент его тело взяло контроль над ним и прочно укоренившиеся инстинкты диктовали свои условия. И ненавистнее всего был тот факт, что человек на чью удочку он попался, был первым в списке тех, кого Ямамото искренне презирал. Находиться рядом с Джессо более двух минут для него всегда было испытанием, потому что улыбка начинала сползать с лица, а руки тянулись к любимому оружию в стремлении стереть с лица белобрысого его вечную улыбочку. Он абсолютно точно не желал, чтобы с этим человеком его что-то связывало. А теперь, несмотря на все попытки забыть, эта связующая нить была. Пусть не такой долгой и не настолько сильной, чтобы Ямамото окончательно возненавидел себя, но одного этого вполне хватало, чтобы вызвать жгучую ярость. Вновь и вновь он брался за меч, вкладывая все свои эмоции в каждый рывок и удар, в тщетной попытке избавиться от чувства, которое, будто игольчатый шар, крутящийся в районе ребер, уничтожало его изнутри. Шипы и иглы рвали плоть с той же легкостью, с которой кухонный нож разрезает хлеб, а размеры шара все увеличивались, грозясь не оставить после себя ничего, с новой силой впиваясь в органы и дробя кости. От этого было не скрыться и не спрятаться. Ямамото не мог спать, и под глазами залегли темные синяки, особенно ярко выделяющиеся на его обычно веселом лице. Стоило ему закрыть глаза и провалиться в дрему, как он видел один и тот же сон — порой повторяющий то, что было в реальности, а порой полный теней, одна из которых принимала очертания Бьякурана и произносила одну единственную фразу, после которой он всегда просыпался: «Ты проиграл, Ямамото-кун». Очередной удар, который вновь ничего не дал — и Такеши отбросил свой меч, чего раньше никогда не делал. Ведь меч, пусть даже тренировочный — продолжение руки и последняя надежды на спасение — его всегда следует держать так крепко, как только можно. Это он уяснил уже давно. Однако сейчас все былые знания казались ему какой-то глупостью, о которой легко можно забыть. Лежит ли его меч на полу, или находится у него в руках — это ничего не изменит. Так и не подобрав меч, Ямамото Такеши покинул тренировочный зал, все еще находясь в слепых поисках того, что избавит его от мучений. Служебная машина Варии притормозила перед особняком и Скуало поспешил покинуть салон. Автомобиль ему достался не без помощи Луссурии, который умудрился провернуть эту аферу, мастерски скрыв её от босса и остальных офицеров. Теперь дело оставалось за малым — спросить совета у Савады Тсунаеши. К слову, в любой другой ситуации, гордость не позволила бы ему это сделать, но сейчас, когда речь шла не о парочке оказавшихся не в то время не в том месте охранников вражеской семьи, а о его собственной жизни, он нашел в себе силы убедить себя в том, что это необходимо. И, мысленно считая ступеньки, чтобы хоть немного успокоиться, он буквально взлетел на второй этаж, на секунду останавливаясь перед дверями, что вели в приемную Десятого. Сердце в этот миг забилось с такой быстротой, будто он остался в одиночестве против дюжины врагов, и тоненько взвыла уязвленная гордость. Но проигнорировав и её, и бешеный ритм сердца, мечник толкнул деревянную дверь и шагнул внутрь. — Скуало Суперби, боевой командир Варии, — Гокудера Хаято вымученно вздохнул, отрывая взгляд от ноутбука. — Я думал, делами Варии занимается твой босс. — Вроой! Дела Варии здесь не при чем! — заорал Скуало, который уже изрядно устал от того, что говорить приходится тихо, чтобы его не нашли. — Скажи своему боссу, что я хочу его видеть! — Поэтому я и предпочитаю, чтобы здесь был Занзас. Он хоть и норовит что-нибудь кинуть, зато не орет, как резаный, — Хаято поднялся с места. — Я передам Дечимо, что ты желаешь его видеть. При общении с альфой, Хранитель Урагана вел себя в разы более спокойно, чем с любым омегой по вполне понятным причинам. Он вышел из приемной, плотно прикрыв за собой дверь и направился к кабинету Савады. Скуало между тем уселся в ближайшее кресло и стал ждать. Каждая секунда превращалась в минуту в его голове, каждая минута — в час. И через какое-то время ожидание стало просто невыносимым. Дверь скрипнула, и Скуало повернул голову, облегченно выдыхая. Разумеется, он ожидал увидеть там Десятого босса Вонголы, который наконец-то явился, но, к его великому удивлению, на пороге стоял… Занзас. Удивление, впрочем, уже спустя секунду сменилось паникой и Скуало, мгновенно вскочив на ноги, отпрыгнул за кресло, которому, по его собственным прогнозам, оставалось жить не так долго. Что касается варийского босса, то он первые секунд десять был удивлен не меньше, а потом глаза сверкнули яростью, что создавало какой-то полубезумный контраст всопокупе с удовлетворенной улыбкой. — Так вот значит, где ты прятался, патлатая сука, — прорычал Занзас, и пламя на его руке, казалось, появилось само собой. — Сейчас-то я с тобой и закончу. — Босс! Не кипятись! Я все объясню! — а что, в конце концов, еще оставалось делать в такой ситуации? Спрятаться за кресло и надеяться на то, что вариец решит, будто ему показалось? — Объяснишь? — огненный шар хрупкими ниточками оторвался от ладони и был метко запущен в сторону Суперби. — Апостолу Петру объяснять будешь! — Черт, босс, успокойся хоть на секунду, — Скуало в последний момент все же успел увернуться от шара, но палеными волосами в комнате все равно запахло. — Я сам не знаю, что это было! Я был не в себе! — Не в себе ты только будешь, — прорычал Занзас и, изловчившись, ухватил мечника за прядь серебристых волос. — Душа — отдельно, тело — отдельно! Первым, с чем встретилась голова Скуало, оказалось то самое кресло, которое просто-напросто оказалось ближе. Обивка быть может и могла бы смягчить удар, не будь он нанесен с такой силой. Скуало практически прочувствовал все жесткие части, каркас и крепления, сцепив зубы и не выдавая своей боли. А Занзас, не отпуская его волос, уже доставал пистолет. — Скуало-сама, Занзас-сама, немедленно прекратите, — раздался чей-то голос от двери. Вариец повернул голову, дабы посмотреть, кто этот камикадзе, посмевший помешать ему, но нехотя убрал пистолет, узрев личную охрану Савады Тсунаеши. — У меня есть на то причины, — прорычал он, встряхивая мечника. — Попрошу выяснять отношения вне особняка Вонголы, — ответ был холоден. Сверкнув глазами, вариец направился к креслу, не выпуская, впрочем, волосы Скуало из рук, так что каждый его шаг сопровождался шипением боевого командира. — Ку-фу-фу, а вы, я смотрю, веселитесь, — Рокудо Мукуро выступил из толпы своих охранников, с улыбкой наблюдая за ситуацией. Занзас, которому от присутствия иллюзиониста было не горячо, не холодно, проигнорировал это высказывание, уставившись куда-то в окно, время от времени впечатывая Скуало мордой в пол и изо всех сил надеясь на то, что охрана удалится. — А ты все также неразговорчив, Занзас, — синоволосый присел на край стола, принадлежавшего Гокудере Хаято. В приемной воцарилась гробовая тишина, которую периодически разбавляли шипение и фырканье Скуало, в очередной раз встретившегося с полом, да тихими смешками Мукуро, с неподдельным интересом наблюдающего за парочкой. — Травоядное. Забью до смерти, — шипение Хибари Кеи больше походило на вопль. — О, привет, Кея, — отозвался иллюзионист, который сразу же понял, что обращаются к нему, и хоть тон и был нарочито-спокойным, глаза сузились, и пятно сиреневатого тумана сформировалось возле его ног. — Никаких драк. Оба, — обычный ответ охраны, в котором никто не сомневался, может и заставил их слегка отложить драку, но лишь до того момента, когда никто им не помешает порвать друг друга в клочья. Они не сводили взгляда друг с друга, ни на минуту, ни на доли секунды, словно стоило одному ослабить оборону, и второй непременно посмеет напасть. И в глазах друг друга они продолжали читать ярость и ненависть, столь приятную обычно, но в сотни раз сильнее. Чистейшая концентрация ярости, доходящая до отметки «максимум». Она вырывалась из их тел, с каждым движением впитывалась в воздух вместе с дыханием, наполняло собой пространство вокруг с той же легкостью, с которой чашка наполняется водой. И ни единого слова, ни единого шага, ни единого намека на драку. Только слепая и искренняя ненависть. Хибари практически трясло. Оставаться на месте сейчас было так же сложно, как закрыть глаза на нарушение дисциплины в Намимори. Руки нервно подрагивали, а сам он был близок, вероятнее всего, к безумию, от подобного диссонанса желаний и действий. Он желал драться, но оставался на месте, желал говорить, но молчал, желал казаться спокойным, но тело подводило. И взгляд метался туда-сюда, не в силах смотреть на одно место более нескольких секунд, отчего зрачки выплясывали какой-то непонятный танец, словно сломанный компас, не в силах найти верное направление. Внутри Мукуро какие-то механизмы, отточенные до автоматизма, перемалывали его органы и кости. Все его силы уходили на то, чтобы поддержать иллюзию спокойствия. Снаружи — улыбка, внутри — разрушение и пустота, кровавая крошка и перемолотое мясо, адская боль — против смеющегося взгляда. Он смотрел в одну единственную точку — на угол шкафа, полного каких-то папок, и боялся, что отведет взгляд, то сломается. Кончатся силы удерживать пытку в себе. Тик-так, по бегу секундной стрелки середина правого нижнего ребра превратилась в пыль, придавленная массивными тисками. Тик-так, и печень стала фаршем. Тик-так. Каждую секунду — маленькая смерть. Будто он вновь в тюрьме. — Похоже, вы решили собраться старой компанией? — в голосе Бьякурана сочилась фальшь, которую он сейчас не мог скрыть. — Не хватает только Ямамото-куна, — фиолетовые глаза сузились. — Он присоединится к нам позже? Гробовое молчание было ему ответом. Занзас, лишь мельком глянув на Бьякурана, вновь обратил свой взор в сторону окна, Скуало, попытавшийся двинуться, чтобы рассмотреть что происходит, тихо ойкнул, взгляд Хибари метнулся к Джессо, задержавшись на нем на мгновение, не вызвав в глазах Хранителя даже намека на узнавание, а Мукуро нервно вздрогнул и поспешил вновь сконцентрироваться на видимости спокойствия. Джессо, в свою очередь, тоже не слишком-то горел желанием вести разговоры, слишком много эмоций буквально разрывало его изнутри. И одного упоминания Ямамото — пусть даже фраза была сказана им — хватило, чтобы предохранители, которые только встали на место, пока он ехал сюда, вновь слетели. Впору было бы хоть немного успокоиться, впору было бы вспомнить кто он, но Бьякуран не мог. В особенности, когда услышал столь ненавистный голос, тот, что был для него, как красная тряпка для быка. — Привет, ребята, — Ямамото Такеши приветливо улыбнулся, но улыбка сползла с его лица, стоило ему встретиться взглядом с Бьякураном. По воле судьбы — а никак иначе это нельзя назвать, они все одновременно оказались в одной комнате, в том самом составе, в котором явились в этот мир. В это мгновение никого это не взволновало, ни у одного из присутствующих разум не был чист, погребенный под плитой собственных эмоций. Те чувства, что сжигали их изнутри не позволяли им осознать одну очень важную вещь. Стрелка на карманных часах Вонголы Примо тронулась, с тихим скрежетом застывая на самом верху циферблата, тускнея и вновь разгораясь пламенем посмертной воли. Часы, которые остановились давным-давно, сделали один-единственный шаг, чтобы снова умереть, давая своему обладателю уверенность в том, что время пришло. — Пора возвращаться, — Джотто улыбнулся. Тихий щелчок закрывшейся крышки карманных часов эхом отдался в пустоте вне времени и пространства, словно самый последний звук, что будет услышан во все времена, воплощающий в себе последний всхлип по погибшим и вскрик последнего воина, пораженного врагом, грохот последней рухнувшей башни и скрип ворот, открывающихся в последний раз. Приемная потонула в чернильной пустоте, забирая шестерых людей в свое бесконечное нутро, чтобы проверить, воспользуются ли они шансом, данным им Вонголой Примо. Это будет их последним решением.