Все наоборот

Хибари Кея никогда до конца не верил в то, что видел перед собой, когда-то давно пойманный в тиски иллюзии, он каждую мелочь проверял на реальность. И как невероятно сильно ему хотелось заставить себя поверить в то, что все, произошедшее между ним и Мукуро — всего лишь мираж, очередной обман иллюзиониста. И не было той невероятно убийственной близости, пропитанной ненавистью, страстью, и не билось в его объятиях то гибкое, до одури презренное тело, к которому он никогда не желал прикоснуться. И будто не вырывалась из его груди пламенными языками чистейшая ярость и кристальное желание, будто не был его разум отдан в беспрекословную власть инстинктам. Словно не было желания ощутить эту взрывную волну ненависти, скашивающую все на своем пути и практически забыться в этой рваной реальности жаркой страсти. Всякий раз, стоило ему подумать об этом, как мелко начинали подрагивать руки, а ноги наливались свинцом, превращая каждый шаг во что-то невыносимое, в горле пересыхало и начинало дико жечь, из-за чего он начинал жадно хватать кислород, словно воистину верил, что ему это поможет. Горькие дорожки его влечения к Мукуро распространялись ядом в крови, заставляя его мучиться в этой агонии жгучего вещества. Оно разъедало Кею изнутри, как кислота. И за это он ненавидел иллюзиониста еще сильнее. Ему хотелось убить его просто за то, что он существует, за то, что в мире есть человек, способный сотворить такое с Хибари Кеей. Он один ставил Облако на колени дважды, физически — в Кокуе, морально — сейчас. Он будил в Хибари слабости, которые сам Хранитель уничтожал долгие годы, превращая себя в хищника, идеальную машину, служащую лишь дисциплине и не знающую ничего больше. У Хибари Кеи не было друзей, возлюбленных, чувства меры или страха. Ему не дарили шоколад на День всех влюбленных или подарки на Рождество. Зимой или летом никому не было дела до того, что он засыпает на крыше школы. Точнее, ему это было не нужно. Всех, с кем ему когда-либо доводилось пересекаться, он отталкивал на расстояние личного пространства и, стоило эту отметку перейти, — он переходил к грубой силе. Молчаливый страж средней Намимори, а чуть позже — Вонголы. И смена места не была связана с Савадой Тсунаеши или кем-то из его окружения. Ему было плевать на Коня с его вечным идиотским смехом, который так раздражал, и на маленьких травоядных, гордо именующих себя десятым поколением Вонголы. Просто он знал, что не сможет вечно оставаться в школе, а Вонгола была неплохой альтернативой. Ему было все равно, и единственное, что изменилось с годами — он стал чувствовать ответственность за этих маленьких травоядных. Но не более. Мукуро же одним своим присутствием заставлял Кею, еще будучи подростком, слепнуть от гнева, едва он видел знакомую дурацкую прическу на горизонте. Внутри него будто что-то ломалось, и пелена ярости расползалась перед глазами. Он, дороживший своей гордостью, как никто другой, был растоплен, раздавлен этим до ужаса сильным чувством ненависти. Так было всегда. Хибари никогда не мог сказать, что на Мукуро ему плевать. Когда они выросли, эта связь ненависти закрепилась где-то на клеточном уровне и частично переросла в уважение. Мукуро был тем, рядом с кем Хибари чувствовал себя живым, напрягаясь как хищник, готовящийся к прыжку. Они знали друг друга ровно настолько, чтобы при необходимости довериться друг другу безоговорочно, ибо не могли позволить кому-то другому, кроме самого себя, отправить своего врага на тот свет. Мукуро был единственным, кому Хибари мог довериться в тот момент, когда надежды уже не остается. Эта чертова близость все перевернула с ног на голову, нарушила привычный порядок вещей, словно по мановению волшебной палочки вновь превращая Хибари в подростка, не знающего, что такое держать себя в руках. Вгрызшись в холодную цепь собственной ярости, Хибари просто не мог вообразить себе иного разрешения проблемы, кроме смерти иллюзиониста. Тем хуже становилось при понимании, что, в тот момент, когда Мукуро не станет, Хибари останется один. Он всегда был один, если задуматься, но эта потеря его слегка напрягала. Он метался между маниакальным желанием убить Рокудо Мукуро и пониманием того, что никогда не сможет нанести последний удар. И за это ненавидел его в десятки раз сильнее. Рокудо Мукуро никогда не нравилась комната, в которую его поселили по приезду в особняк. Слишком большая, слишком роскошная, неподходящая ему совершенно. Рокудо Мукуро, привыкший к старому дивану в Кокуе, к холодным ночам, когда заброшенное здание продували ветра, к старому полу, который, казалось вот-вот обрушится, к грязным стенам и паутине в углах, или к холодной воде к стеклянной банке, темноте и тишине; для него была абсолютно непривычна мягкая широкая кровать и гладко отполированный письменный стол из благородных пород дерева. Эта комната не принадлежала ему ни секунды, он не мог бы назвать её домом, поэтому, в виду не слишком большой осведомленности о нормальной жизни, звал своей новой тюрьмой. Иногда, когда становилось совсем невмоготу, он создавал иллюзию развалин, скатывался с кровати на пол и, кутаясь в одеяло, сворачивался калачиком, как маленький ребенок, удовлетворенно улыбаясь той жизни, к которой уже давно привык. Ни Савада Тсунаеши, ни сам Вонгола Примо не мог изменить его, сделать хорошим или правильным, выкинуть из головы воспоминания, полные безумия и страха, заставить поверить, что все не так плохо, как кажется. До сих пор он продолжал свято верить, что он — заложник мафии, с возрастом став лишь чуть более снисходительным к Хром, Кену и прочим, окунувшихся с ним в кошмар до самого дна. Для него самого любой намек на что-то хорошее представлялся чем-то ужасным и он, в очередной раз оказавшись в его личном небытие, повторял что-то вроде «Я спас Хром ради того, чтобы её использовать». Он ни секунды не верил Десятому, пытающемуся доказать, что все его дела и поступки — от чистого сердца. Для Мукуро это казалось чем-то невозможным. В отличие от многих, кто наивно и искренне считал себя другом/возлюбленным Рокудо Мукуро, чувства Хибари Кеи были ясны и понятны ему с самого начала. Он, впитавший ненависть с молоком матери, если конечно таковая была, а не отшатнулась от него с криком «Чудовище!», понимал и принимал это чувство за единственное возможное. Ему было приятно драться с Кеей в прошлом или подкалывать его в настоящем, краем глаза следя за реакцией, спокойно выдыхая, убедившись в том, что в этом ненормальном особняке осталось хоть что-то привычное ему. Что нерушимая ненависть сильнее самых крепких уз. Хибари Кея был для Мукуро успокоительным, самым сильным и желанным из всех, уверенностью в том, что все нормально, ничего не изменилось, удерживая его шаткую личность на тонкой грани между жизнью и безумием. Его враг, поистине единственный достойный уважения и единственный человек, о котором он мог сказать, что будет скучать, если с ним что-то произойдет. Что касается остальных — Мукуро никогда бы себе в этом не признался. Лишь его действия говорили об этом. То, что произошло, разрушило хрупкую грань понятий, тщательно воздвигаемую Мукуро в течение долгих лет. В тот миг, когда он, забываясь в пучине страсти, стонал под Хибари Кеей, он верил во что-то иное, и что-то иное чувствовал, что-то, совершенно ему неясное. Это не было ненавистью или простым желанием перепихнуться. Да и в конце концов гордость Мукуро никогда не позволила бы ему быть снизу, кроме того, девушек, желающих провести с ним время было довольно много. Он не хотел Хибари, не захотел бы и тогда, если бы не гребанные инстинкты омеги. Он злился на себя, злился на Кею за то, что он оказался рядом совсем некстати, за то, что позволил этому произойти. И за то, что его губы все еще были не в состоянии забыть поцелуй чистейшей ненависти, что мог подарить ему только Хибари. В бессильной злобе от собственных желаний вновь поцеловать его, Рокудо бесился, шепча проклятия и воздвигая одну за другой новые иллюзии в попытке сбежать от этого странного желания. Он должен был уничтожить Кею, стереть с лица земли, чтобы больше не думать о подобных глупостях, чтобы это слепое желание не выводило его из себя. И вместе с тем не мог даже помыслить своего существования без взгляда синих глаз, обдающих его самыми кристально-реальными эмоциями. В этом замкнутом круге крепла его ненависть… и то, другое чувство, тоже. Десятый отстукивал пальцами какую-то мелодию, известную и понятную только ему одному, то и дело поглядывая на циферблат часов. Что Кея и Мукуро не придут сами, он был практически уверен и именно поэтому, прождав пять минут, отправил за ними Гокудеру. Ибо смирно придти и выслушать свое наказание обоим не позволит гордость, эгоизм и самолюбие, последние два пункта особенно ярко выражались у его Хранителя Тумана, чуть ли не перли изо всех щелей. С этими двоими вообще была куча проблем. Все из-за их тотального нежелания подчиняться правилам. Один составил собственный свод законов и был верен только ему, второй просто чхал на все с высокой колокольни, поступая по желанию левой пятки и других частей тела. Кея просто делал вид, что ничего не слышит и не воспринимает, и вообще для него слова жалкого травоядного — пустой звук. Мукуро же внимательно все слушал, разве что не записывал, а затем демонстративно делал все абсолютно наоборот. И черт поймешь, что хуже. Спасало этих двоих лишь то, что на поле боя и просто в момент важных дел они были незаменимы. Хибари оставался сильнейшим из его Хранителей, доказывая свою преданность на поле боя, Мукуро же был хитрейшим и, в любой операции, где нужно было четко, быстро и не светясь пробраться в стан врага или же вытянуть из кого-то необходимую информацию, ему не было равных. И, сказать по чести, вряд ли эти равные предвидятся. Но, во все остальное время, будто компенсируя, или же пользуясь своей незаменимостью, эти двое были совершенно и полностью невыносимы. — Джудайме! — дверь без стука распахнулась и пред ясным взором Десятого явился Гокудера, тащащий за собой обоих провинившихся. — Рокудо Мукуро и Хибари Кея прибыли. — Все что мне нужно — это чтобы он вернул мне мое оружие, — Хибари зло сверкнул глазами. — Ку-фу-фу, а тебе даже идет эта беззащитность, — иллюзионист ухмыльнулся, прячась за Гокудерой от Кеи, который вознамерился начистить ему морду и так. Хибари рванулся еще раз, и кольцо полыхнуло лиловым огоньком, указывая на весьма нестабильное настроение своего хозяина. — Даже если ты будешь драться с кольцом… — Мукуро многозначительно закатил глаза. — И что ты сделаешь? Натравишь на меня армию ежиков? Или я должен буду умереть от разрыва сердца при виде твоего эпичного плаща? — Нет, но сережка у тебя точно отпадет, — прошипел Хибари, поняв, что вырваться из рук Гокудеры не представляется возможным. Десятый, до сего момента спокойно наблюдавший за перепалкой, негромко кашлянул, привлекая к себе внимание. Вспомнив о том, что кроме них здесь присутствует и кое-кто еще, способный при желании отправить в нокаут обоих, Хибари и Мукуро притихли. — Я рад, что на меня наконец-то обратили внимание, — Тсуна улыбнулся. — Но, раз мне это удалось, я воспользуюсь случаем и озвучу ваше наказание. — Тсунаеши выдержал эффектную паузу, которая, по его мнению, была просто необходима и продолжил. — Вы будете мыть полы на первом этаже. Но, поскольку сим замечательным занятием у нас полагается заниматься только горничным, то соответствующие костюмы, необходимые для того, чтобы в некотором виде сойти за этих милых дам, вам обоим также будут выданы. — Ку-фу-фу, Десятый, на ролевые игры потянуло? — Мукуро нервно рассмеялся. — Мне не пойдет передник. — А я просто отказываюсь, — заявил Хибари. — Так что верни мне тонфу. — Верну, — Тсуна вновь улыбнулся. — После того, как ты закончишь отбывать наказание. Как уже говорилось выше, не было ничего, что Мукуро с Хибари ценили больше собственной гордости. И, после нескольких наказаний, включавших в себя грязную работу, Тсуна понял, что они что угодно могут вывернуть наизнанку. Физический труд тоже отпадал — Хибари подобным не испугаешь, в любой другой ситуации Мукуро будет способен его перехитрить. Поэтому осталось только одно — ударить по самолюбию обоих так, чтобы откреститься от этого было невозможно. — Помните, что на территории особняка установлены камеры и любая попытка привести себя в несоответствующий данному занятию вид будет караться лично мной, — прибавил Тсунаеши. — Как и изменение своего облика, Мукуро. Глаза Хибари сузились, а улыбка сползла с лица Рокудо, когда они поняли, что Савада не шутит. Ну что ж, а ему хотелось вдоволь повеселиться после того, что он вытерпел из-за их отсутствия на банкете. — Ку-фу-фу, тебе идет, Кея, — рассмеялся Мукуро, завязывая передник. — Тебе тоже, — прошипел Хибари, смеривая Рокудо убийственным взглядом. Затихнув мгновенно, Мукуро постарался сдержать злость, рожденную из-за стыда, что рвалась наружу, раненым зверем бросаясь на прутья решетки. Он, один из сильнейших иллюзионистов, вынужден расхаживать в таком виде, без возможности сделать что-либо. Он переводил взгляд так резко, что зрачки его, казалось, дергались, ибо смотреть на одно место дольше миллисекунды Хранитель Тумана был просто не в состоянии. Эта ситуация была бы до коликов смешной, если бы она происходила не с ним. Его руки подрагивали от гнева, и снова проснувшееся желание уничтожить мафию к чертям собачьим сжигало его существо. Тем хуже, что в таком виде он предстал перед Хибари. Кея изо всех сил старался не покраснеть. Впервые с ним, главой Дисциплинарного Комитета школы Намимори, сильнейшим человеком среди этой кучки травоядных, обращались подобным образом. Он был уязвлен, раздавлен, растоптан, его гордость была просто сровняна с землей и вершиной всего будет, если румянец тронет его щеки, делая его похожим на стеснительную девицу, впервые в жизни увидевшую обнаженного мужчину. Кляня себя, Мукуро, Десятого и всех остальных, Хибари старался не смотреть на Мукуро и не думать… да вообще ни о чем не думать. В конце концов, одна мысль о том, что иллюзионист видит его таким, обжигала все его существо, заставляла чувствовать себя котом, которого ни с того ни с сего решили помыть. Взяв в руки швабру, Кея отвернулся, не удостоив Мукуро и взглядом, чувствуя, что все-таки начинает краснеть. — Давай покончим с этим побыстрее, — прошипел он, начиная надраивать и без того, по его мнению, блестящий пол. — Отличная идея, ку-фу-фу. Я не в восторге от твоего общества, — вздохнул Мукуро, следуя примеру Хибари. Стоило Облаку появиться, как оба его желания выросли до невероятных размеров, просто разрывая существо иллюзиониста. Водя мокрой шваброй по полу, он подумал, что отдал бы все ради того, чтобы забыть то, что происходило с ними, в том ненормальном мире, разделенном между альфами и омегами. Он знал, что если бы не это, все осталось бы как прежде и их крепкая взаимная ненависть осталась бы бальзамом, лившимся ему на душу, успокаивающим, умиротворяющим. — Кея. Я тебя ненавижу, — почему-то вырвалось у него. Хибари вздрогнул, услышав эту фразу, что долгие годы была спутником жизни их обоих, фразу, казалось такую забытую за пеленой последних событий. На долю секунды он позволил себе расслабиться и поверить, что все так, как прежде, так, как он привык. Но всего на долю секунды. Потом в нем вспыхнуло с новой силой его ненормальное влечение, которое не желало, чтобы все было как раньше, а толкало его совсем к другому. В любой ситуации Мукуро продолжал выводить его на такие эмоции, на какие не смог бы никто другой. Было, наверное, намного проще будь они другими людьми, но Хибари Кея совершенно не знал, что с собой делать. Его никогда не тянуло ни к кому так сильно, как тянуло сейчас к Рокудо. Это было и раньше, просто он сам не знал об этом. Они оба бессознательно, с того самого момента как переступили порог этого особняка, тянулись друг к другу. Так им было спокойнее. Они оба были недолюблены и не знали иных чувств, кроме тех, что насильно вдолбила в них жизнь. Не знали, но это не означало того, что их не было. Мукуро буравил взглядом те пару метров пола, по которым возил шваброй, начищенные уже до такого блеска, что в них разве что не отражался потолок. Он пытался вести себя как обычно в своей расслабленно-издевательской манере, но что-то внутри него упрямо твердило, что он что-то делает не так. — Я тебя тоже ненавижу, — услышал он голос за спиной. — В таком случае… — Мукуро улыбнулся, переламывая швабру у самого основания. Его новое импровизированное оружие встретилось со шваброй Кеи, и деревянный треск, давший по ушам вместо привычного металлического лязга, заставил обоих поморщиться. Отразив удар, Хибари отскочил, разламывая свой обрубок пополам и перехватывая оба половинки на манер тонфу. Мукуро улыбнулся в свою очередь и глаз его полыхнул синим пламенем за мгновение до того, как он снова атаковал. Они улыбнулись друг другу, той ненормально-безумной усмешкой, что была ясна только им обоим. Тсуна, сидевший у мониторов, подавился кофе в приступе безудержного смеха, наблюдая за этим действом. Он понимал, что это совершенно не смешно и оба хранителя вновь начхали на его правило, но спокойно смотреть на то, как два взрослых парня в костюмах горничных дерутся на швабрах посреди гостиной было выше его сил. Не в состоянии успокоиться, он наблюдал за этим, мысленно записывая то, что видел сейчас, в самые эпичные схватки Хибари Кеи и Рокудо Мукуро. На смех босса в мониторную заглянул Гокудера и вопросительно посмотрел на Тсуну. — Джудайме, Вы в порядке? — на всякий случай уточнил Хранитель Урагана. — Не уверен, Гокудера-кун, — сквозь смех произнес Дечимо и жестом велел Хранителю подойти к себе. — Ты тоже это видишь или это мои галлюцинации? Хаято, все еще не понимая, что происходит, подошел к Саваде, но, кинув взгляд на экран, не смог сохранить беспристрастное выражение лица. Согнувшись в приступе смеха, он, казалось, совершенно забыл о том, что правой руке Десятого так вести себя не положено и, пару лет назад, сам прибил бы себя за такое поведение. Но за последние года многое изменилось и он понял, что порой Тсуне нужен не Хранитель, не та убийственная правая рука, вселяющая ужас во врагов, а просто друг. Что его боссу порой нужно подурачиться, создать иллюзию нормальной жизни, в которой нет и не будет места мафии. И сейчас был как раз такой момент — Джудайме… Их это… того… успокоить? — все еще безудержно хохоча, поинтересовался Хранитель. — Не надо, Гокудера-кун. Лучше попкорн принеси, — ответил Десятый, совершенно по-ребячески. — Когда мы еще такое увидим? От ручек швабры во все стороны летели щепки, дерево жалобно трещало после каждого удара, но эти совершенно не заботило ни Мукуро, ни Хибари. Они растворялись в этой схватке, становились в ней разве что не частью друг друга. Это было лучше, чем секс и самый дорогой виски, лучше сотен поверженных врагов. Это было тем, что напоминало о том, кто они такие на самом деле, не позволяя забыть об этом ни на минуту. Ярость и ненависть, что плескалась в синих глазах, отражалась в голубых когда-то, а ныне в одном голубом и одном алом глазу. Они были продолжением друг друга, связанные сильнее, чем кто-либо другой, но, однако, сейчас эта связь требовала от них большего, чем когда-либо ранее. Переломив одним быстрым ударом половину когда-то швабры, Мукуро, отшвырнул Кею к стене, прижимая к горлу свое импровизированное оружие. Он вглядывался в сверкающие злобой глаза, в черты лица, которые всегда помнил наизусть, даже тогда, когда они оба были подростками, и из последних сил пытался бороться со своими желаниями. — Травоядное… Не думай, что ты выиграл, — Кея сплюнул кровью куда-то в сторону, позволяя себе эту минутную передышку, прежде чем снова пойдет в атаку. — Знаю, — улыбка сползла с лица иллюзиониста. — Я проиграл. Он осознал это за миг до того, как порывисто потянулся к губам Хибари, сливаясь с ним в жестком страстном поцелуе.