Все наоборот

Вария уже который день находилась в состоянии, близком к апокалипсису. Каждый вечер варийцы разве что не собирались в кружок и не благодарили всех богов за то, что они смогли пережить еще один день. А виной тому Занзас. А именно — его ну просто фантастическая способность влить в себя сумаcшедшее количество алкоголя и не посадить печень. Причем после выпитого у него пробуждалась сверхспособность под названием «ходить по особняку и разговаривать со всеми, независимо от их желания». Пьяный рев, именующийся «песней» мог вообще зазвучать в любое время дня и ночи. С другой стороны, никаких планов Занзас на сей раз не строил, поэтому обязательного сбора объявлено не было, что давало хоть какой-никакой, а шанс не попасться ему на глаза. Воздев глаза к небу, Вария уже который день умоляла великого и ужасного Десятого послать им миссию и таким нехитрым образом вывести босса из очередного запоя. Этот день начался как обычно — со звука рухнувшего тела, звона бутылок и многозначительного «Бля!». Скуало, которому сегодня «посчастливилось» быть телохранителем (нянькой уж точнее) Занзаса, отставил в сторону тарелку с недоеденным завтраком и поспешил наверх. Нельзя не упомянуть, что мечник, в отличие от всех прекрасно знал, что послужило причиной. Во-первых, вопиющее неуважение к персоне босса, продемонстрированное Десятым в тот момент, когда он принял решение о том, что Занзас! Будет! Убирать! Конюшни! Такого позора варийский босс не мог пережить в принципе, поэтому в этом мире его поддерживало только виски, так услужливо помогающее забыть не только о конюшнях, но и обо всем остальном в придачу. Собственно, «все остальное» и было второй причиной беспробудного пьянства. Слова, сказанные мечником, видать крепко засели в мозгах варийца, а его такой расклад совершенно не радовал. И какое же решение принял Занзас? Ну конечно. Пить! Скуало толкнул дверь к комнату босса, вполголоса выругался, чуть не наступив на пустую бутылку и помахал рукой у себя перед носом, пытаясь прогнать запах алкоголя, стоящий в воздухе. Тщедушное, поддерживаемое в этом ужасном мире только порциями вискаря, тело, обнаружилось дальше, за завалами бутылок возле собственной кровати. — Тьфу, Занзас, ты свинья, — зашипел Суперби. — Вроой! Вставай, чертов босс, пойдем умываться! — Не ори так… тупой… мусор, — прохрипел вариец, выражая собой все муки и страдания этого мира. — Бестер! С другой стороны от кровати раздалось ворчание лигра, который в силу своей лени и периодически приходящей великой нужды Занзаса в собутыльнике, выглядел немногим лучше своего хозяина. Скуало вздохнул, припоминая, что в Варию он пошел для того, чтобы убивать людей, а не спасать их с похмелья. Впрочем, ему даже нравилось возиться с боссом по даже ему непонятной причине. Но гордость, как водится, заставляла делать вид, что он меньше всего хочет здесь находиться. Хотя на самом деле… Тот день в конюшне изменил многое. Суперби хотелось быть рядом с Занзасом, быть ему нужным, быть незаменимым. Первые несколько дней он безуспешно пытался излечиться от этой болезни, названной им «Синдромом Леви», но, поняв, что это бесполезно, а также понаблюдав за Грозой Варии и выяснив, что симптомы не сказать чтобы сильно совпадают, успокоился. Потому что «делать все для того, чтобы Босс похвалил его» мечник не собирался. Он вообще не был кретином на всю голову и отлично понимал, что скорее Бельфегор отрежет челку, Фран станет примерным милым мальчиком, Луссурия скажет, что его прическа — полная лажа, Маммон пустит все деньги на благотворительность, а Савада Тсунаеши женится на Базиле, и все это одновременно, чем Занзас кого-нибудь похвалит. — Вставай, алкаш несчастный, — Скуало фыркнул и раздвинул шторы, заставив босса поморщиться и выругаться от яркого света, осветившего комнату. — Мусор… Ты урод, — хрипло прошептал Занзас, со стоном пытаясь откатиться куда-то под кровать, где солнечный свет не достанет его. Но хрен там. Под кроватью уже было занято. Ибо лигр тоже не испытывал радости от внезапно появившегося света, но в силу своих природных кошачьих инстинктов под кровать заполз быстрее. — Бля, Бестер, пошел вон. Ответом ему было недовольное ворчание и полное нежелание вообще куда-то двигаться. А поскольку сдвинуть тушу лигра без его на то желания, особенно с похмелья, возможным не представлялось, Занзас смирился со своей участью и попытался встать, держась за голову и жмурясь от яркого света. — Давай вставай, — Суперби многозначительно закатил глаза и помог боссу принять вертикальное положение в пространстве, а после повел его в сторону ванной. Нет, слов благодарности мечник не ждал вообще, но и такой реакции тоже: — Мусор, че за дрянью от тебя пасет? Ты че, вылил на себя все духи Луссурии? — Тупой босс, у тебя с перепоя глюки, — огрызнулся Скуало, заталкивая Занзаса в ванную и закрывая дверь, а на всякий случай — еще и держа её. Если не заснет в обнимку с унитазом — все будет в порядке. Убедившись, что вариец на свободу не рвется, мечник отошел от двери и принялся собирать пустые бутылки, эмигрировавшие в комнату босса просто в запредельном количестве. В виду потери их волшебных свойств отправить их на родину не представлялось возможным, но вот переселить в мусорное ведро — запросто. Скуало как раз закончил разбираться с этими залежами стеклотары, когда из ванной наконец вернулся Занзас. Немного посвежевший и чуть больше осознающий окружающую реальность, а от того — злой и раздраженный сверх меры. — Ты че тут забыл, патлатый мусор? — Срач твой убираю, не видно что ли? — фыркнул Суперби, поворачиваясь к облаченному в махровый халат варийцу. — Свали отсюда, мусор. От тебя духами несет так, что башка кружится, — заявил Занзас, плюхаясь на кровать. — Врой! Ничем от меня не несет, сраный алкоголик! Я всегда так пахну! — рявкнул Скуало, которому нахрен не уперлось разбираться с закидонами босса. — Если бы ты пах так всегда, я бы тебя на хер из Варии вышиб бы! — рыкнул в ответ вариец. — Все, свали, мне одеться надо. Скуало вовремя прикусил язык, удерживая себя от высказывания в духе «че я там не видел?» и от мыслей вроде «неплохо было бы еще раз увидеть» и, удерживая в руках пакеты с плененными стеклянными захватчиками территории, послушно вышел за дверь. Каково же было его удивление, когда буквально через пару часов в дверь варийского особняка вломились люди в белых халатах с чемоданчиками наперевес. Все попытки выяснить у них, какого лешего они тут забыли, не привели ни к чему, пришлось спрашивать у Луссурии. — А, Ску-чан, ты не знаешь? Боссу плохо стало, — с улыбкой сообщил солнышко Варии. — Допился-таки… — пробормотал Суперби. — А я ему говорил, печень — не Девятый, вечно терпеть не будет! Тупой босс! Многозначительно фыркнув, мечник покинул кухню, терзаемый беспокойством. С миной а-ля «мне вообще пофиг, что там происходит», он демонстративно прошел мимо остального офицерского состава, окопавшегося в гостиной и обсуждающего, кто займет место главы к случае скоропостижной кончины босса, а после, убедившись, что его никто не видит, окольными путями направился прямиком в кабинет Занзаса. Волнение подступало к горлу, сворачиваясь в огромный тошнотворный комок, тонкими нитями опутывало мозг, мешая думать. Он очень хотел бы, чтобы ему было наплевать, но нет… Так или иначе, он продолжал волноваться за Занзаса. Вонгола уже в который раз находилась в положении «не дай бог этот маньяк доберется до своих тонфу». Вышеупомянутое оружие было предусмотрительно заперло в сейфе в кабинете Десятого и охранялось круглосуточно. Потому что никак иначе предотвратить возможный ущерб было нельзя. Не нужно быть экстрасенсом, чтобы понять, что Хибари отреагировал на поцелуй Мукуро не как славная девушка из романтической комедии и воплей: «Я так давно ждал, когда ты решишься!» не последовало. Хранитель Облака был в бешенстве, в каком не пребывал уже много лет, собственно, поэтому его не останавливало даже отсутствие оружия — он надеялся придушить иллюзиониста голыми руками. Но, поскольку Рокудо сдаваться не собирался и умирать во цвете лет желанием не горел, все попытки Кеи оканчивались провалом. Хибари Кея в тот злополучный день стоял на балконе и пытался отвлечься от мыслей. Губы горели так, будто Мукуро поцеловал его только что, а не энное количество дней назад. Вздохнув, Хранитель поднес руку к губам, силясь привести себя в чувство и перестать думать о том поцелуе. Он ненавидел иллюзиониста, но еще больше ненавидел себя. Потому что ему… понравилось. Кея тогда даже не успел сообразить, что происходит, а тело уже рванулось навстречу Мукуро, губы приоткрылись. Он не сопротивлялся — ни секунды, лишь через несколько минут, когда наконец все осознал, врезал Рокудо по ребрам. И еще хуже было осознавать, что это была лишь привычка — он не хотел, чтобы Хранитель Тумана отстранялся. Кея был бы счастлив продолжать, сдаваясь под напором хитрого тумана, чувствовать прикосновения его губ и ощущать его тело так невообразимо близко. И искренне презирал себя за эту слабость. У Хибари Кеи не должно быть слабостей — поэтому он в очередной раз вознамерился убить Рокудо, хоть и ловил себя на мысли, что в последнее время это происходит слишком часто. Сколько раз за последний месяц Хибари пытался убить его? Не как обычно, растворяясь в сражении, а всерьез? Три раза? Или четыре? Это было слишком много даже для него. Хиберд, приземлившийся на плечо, что-то радостно зачирикал и Кея улыбнулся. Птичка помогала отвлечься, забыть, сделать вид, что ничего не было. Хотя, по сути дела, отрицание фактов не давало ровным счетом ничего. Погладив Хиберда по крылу, Хранитель Облака обернулся, заглядывая в свою собственную комнату. Нет, он не мог просто смириться, что-то внутри упорно не позволяло этого сделать, разжигая где-то на уровне ребер настоящий пожар адского пламени. Стоило ему подумать о том, чтобы и правда сделать вид, что ничего не произошло, внутри срабатывала какая-то пружина, выпуская яд его собственной натуры наружу. По этой же причине он не мог признаться в том, что его тянет к иллюзионисту. Хотел бы… но не мог. Отпустив Хиберда, Кея вернулся обратно в комнату, надеясь выхватить из общей картины привычный блеск тонфу, лежащих, к примеру, на диване, но не вышло. Десятый так и не вернул оружие, несмотря на тот унизительный парад в платье горничной, одно воспоминание о котором вгоняло Хибари в краску. Собственно говоря, Облако уже начинал думать о том, что Тсуна находится в преступном сговоре с Мукуро, поэтому оружие и не выдает. С другой стороны, причин на это у него было еще меньше, чем у самого Хибари. Вздохнув, Кея покинул комнату, еще не решив, что сегодня он будет штурмовать — кабинет Тсуны или комнату Мукуро. Впрочем, ответ пришел сам собой, воплотившись в иллюзионисте, чешущем куда-то по своим грязным иллюзионистским делам. Как бы там ни было, Хибари решил, что это знак. Руки потянулись туда, где висело оружие и сомкнулись на пустоте. Хранитель Облака выругался. Почему-то он постоянно забывал об этом. — Травоядное, — окликнул он Рокудо и губы вновь ожгло воспоминанием поцелуя. — Ку-фу-фу, здравствуй, Кея… Что придумаешь на этот раз? — Мукуро с пафосом всех светских львиц мира соткал из тумана трезубец. — Или удивишь меня и не будешь пытаться убить? — Еще чего… — Хибари огляделся в поисках чего-нибудь, что могло бы заменить оружие. — Забью до смерти. — А может ты чего-то другого хочешь? — иллюзионист хитро улыбнулся. — Например… — Заткнись, — Хранитель Облака почувствовал, что краснеет. Больше всего он боялся, что Мукуро сделает именно то, чего хочет Хибари. Он ведь хотел… объятий, пламенных поцелуев, безумных ночей, пропитанных вкусом крови и ненависти, хотел видеть подернутые поволокой глаза иллюзиониста и насладиться еще один сорвавшимся с его губ «Я проиграл». Хотя это ложь. Проиграл Кея. В тот момент, когда родились эти желания. Не как в том, ненормальном мире, разбуженные наркотическим запахом, а здесь и сейчас, в здравом уме и трезвой памяти. Воистину, это было хуже смерти. — Когда же ты сдохнешь, травоядное? — зло выплюнул Кея, так и не найдя подходящих заменителей оружию. Он ненавидел чувствовать себя таким… беспомощным. Как маленькая собачка, которая только и может, что гавкать. Если бы он мог что-то еще… — Меня от тебя тошнит, — огрызнулся Мукуро в ответ. — Меня от тебя тоже, — мрачно заявил Хибари, хоть и был рад в душе, что их разговор перешел в более привычное русло. — Да нет же, придурок, — иллюзионист подозрительно позеленел. — Меня реально тошнит. Что делать в такой ситуации Хибари не знал. Он впервые сталкивался с подобным. Да и потом — мало ли как тошнит иллюзионистов? У них же все не как у людей. Мукуро между тем, не дожидаясь реакции оппонента, поскакал в сторону туалета, прикрывая рот рукой, все также подозрительно зеленый. Пожав плечами, Кея двинулся за ним. Все-таки этим потом можно будет оперировать в споре, если придется. Да и вообще… с чего это Рокудо Мукуро, который полжизни провел где-то в районе помоек, а остальную половину — в тюрьме, стало от чего-то тошнить? Уж не очередная ли это уловка? Из туалета показался бледный Мукуро, но, увидев Хибари, опять сложился в три погибели, закрыл рот рукой и уполз обратно. Хранитель Облака окончательно убедился в том, что это какой-то план. — Привет, Хибари, — из-за угла показался Тсуна в сопровождении своей Правой руки. — Ты что тут делаешь? В последнее время вся Вонгола крайне настороженно относилась к перемещениям Хранителя Облака, и Десятый в том числе. По крайней мере, после того, что он видел, он уверился, что Хибари — реально рисковый товарищ, от которого можно ждать всего чего угодно. Потому что он — единственный из четверых… то есть троих, Мукуро инициатор, он не в счет. Так вот, из трех рож участвующих/наблюдавших за поцелуем, один Кея даже не удивился. Чего не скажешь от Тсуне, который уронил чашку с кофе, и Гокудере, промахнувшемся мимо рта попкорном. — Мукуро, — односложно ответил Кея. — Что «Мукуро»? — Что-то замышляет. — И в чем это выражается? — осторожно поинтересовался Тсуна. — Его тошнит, — со знанием дела выдал Хранитель Облака. Тсуна устало вздохнул, посмотрел на Гокудеру взглядом «ты тоже это слышал? Он, мать твою, серьезно?» и, получив невербальный утвердительный ответ, задумался. — Хибари, людей иногда тошнит и это нормально. Съел что-то не то, — аккуратно попробовал донести дельную мысль до мозга Облака Десятый. На Кею это однако должного эффекта не произвело. Он посмотрел на Тсунаеши как на сумасшедшего и мрачно изрек: — Этого — просто так не тошнит. — Да от твоей рожи кого угодно стошнит! — включился в разговор Мукуро за дверью. — Ты думаешь я на это поведусь? — рыкнул Кея. — Блин… Ку-фу-фу, тебе лечиться надо… Мне реально хреново, — простонал иллюзионист. Тсуна, поняв что дельных мыслей до Хибари не донести, повернулся к Гокудере и тихо попросил: — Успокой его. И вызови врача для Мукуро, вдруг это что-то серьезное.. И вот тут до Хибари наконец-то дошло, что Рокудо не притворяется. И лучше бы он этого не понимал, потому что в груди тревожно защемило и легкая паника прокатилась по всему его существу. Самое противное ощущение из всех — волнение. Ведь волнение означает привязанность. А значит… Мукуро действительно стал ему дорог. Бьякуран сидел в своем кабинете и предавался мыслям о былом. О былом — это о том, как прекрасное тело мечника Вонголы лежало под ним, что-то глупо бормотало и временами краснело. Что именно бормотало — Бьякуран не слушал, ему и так было хорошо. А еще лучше было бы завершить этот день поцелуем и прекрасной ночью, но в самый неожиданный момент его отвлекла трель звонка. Звонил Тсуна, который сообщал о том, что время, отведенное на рабство Ямамото Такеши вышло, и он ждет, когда Бьякуран выполнил свои условия сделки. До сих пор глава семьи Джессо злился на себя за медлительность. Уже сто раз мог бы успеть поцеловать Ямамото, ведь так хотелось. С другой стороны, был у мечника один вопиющий минус. Даже два. Первый, в общем-то не главный — мужской пол, подобные связи в мафии не очень-то одобрялись, хотя по большому счету чхать Бьякуран хотел на это. А вот второй был посолиднее: всякий раз, стоило Такеши оказаться поблизости, карманный компьютер Бьякурана под названием мозг наглухо отказывал. Он не мог анализировать ситуацию и просчитывать ходы с той результативностью, что обычно. Он не мог придумать даже простейшей комбинации действий… что, мягко говоря, не радовало. Плюс ко всему белобрысый с самого утра себя чувствовал преотвратно. Любимое лакомство не лезло в глотку, более того, от слишком сладкого вкуса его начинало тошнить. Бьякуран с тоской посмотрел на нетронутый пакетик маршмеллоу и постарался заняться чем-то другим. Бездумно застряв на шагающем танке гетов и позорно откинув коньки раз десять, замарав свою честь и коммандера Шепарда за компанию, Джессо понял, что это совершенно не помогает. Голова налилась тяжестью, немного кружилась и отказывалась думать. Было найдено новое дело — работа, но дела семьи тоже не пошли. Закрыв ноутбук, Бьякуран с видом страдальца улегся на диван и прикрыл глаза. «Боже, боже, как мне плохо» — подумал белобрысый, переворачиваясь на живот и пытаясь унять тошноту. — Бьякуран-сама! — от мыслей о собственных муках его отвлек голос Кике. — Оставь меня, дай умереть спокойно, — пробормотал Джессо, не открывая глаз. — Бьякуран-сама, что с Вами? Вам плохо? Я вызову доктора! — зеленоволосый засуетился. — Правильно, пусть еще и он поржет над тем, что я не смог разобраться с гетами и забрать Лиару, — пробурчал Бьякуран, которого, в общем-то, эта проблема волновала куда больше остальных. — Бьякуран-сама… Мы ему не скажем, — выдал гениальнейшую мысль Кике. Джессо и сам пожалел, что до такого не додумался. Хотя думать сейчас совсем не хотелось, голова была тяжелой, он и двух мыслей-то связать не мог. И правда, доктор бы тут не помешал, ибо Бьякурану было реально паршиво. — Ладно, вызывай. Только уйди, — Бьякуран открыл один глаз и вынес вердикт. — Ты меня бесишь. Вообще было сто три раза неясно, что не так с зеленоволосым, но от чего-то один его вид и правда выводил из себя. Может дело в этой ужасной прическе… или голосе. Неясно. Ямамото Такеши в это время знать не знал о том, что происходит в семье Джессо, хотя мысли о Бьякуране упорно не хотели уходить из его головы. Он… нет, его отношение не поменялось, по крайней мере, он очень хотел в это верить. В то, что тот день не поменял ровным счетом ничего. Он только-только смог с грехом пополам смириться с тем, что произошло в другом мире, а теперь еще и это. Больше всего пугали глаза Бьякурана — пусть все еще такие же хитрые, но какие-то другие. В них появилось что-то новое, что-то, что пугало и тянуло к нему одновременно. Такеши вздохнул и почесал затылок. По крайней мере он твердо усвоил урок — не сваливать с банкетов, даже если в дело вмешиваются высшие силы и пытаются отправить тебя в другой мир. Никогда. Ни при каких обстоятельствах. Иначе попадешь в рабство к Бьякурану Джессо, а он… тело вновь охватила томная слабость. Пожалуй, лучше не думать о том, что сделал Бьякуран. Это было даже приятно. Хрупкое тело Джессо, лежащее на нем, его размеренное, спокойное теплое дыхание, щекочущее шею, фиолетовые глаза, ставшие вдруг какими-то неумолимо ласковыми. Ямамото был сражен всем этим и в какой-то момент ему бездумно захотелось потянуться к губам белобрысого… как хорошо, что в этот самый момент зазвонил телефон и избавил Такеши от самой большой ошибки в его жизни. Или не ошибки? Мечник окончательно запутался во всем этом. И все же гораздо легче ему было думать и убеждать себя в том, что все по-прежнему. Что они улыбаются друг другу на людях, но в душе недолюбливают. Хотя на самом деле меньше всего он хотел, чтоб все было так. Ведь так всегда — то, что сейчас априори лучше того, что было. Он был неисправимым оптимистом, который верил в то, что раз что-то случилось — значит так и должно быть. Впрочем, даже эта уверенность не всегда помогала смириться. Была одна простая вещь, которую мечник понял только сейчас. Одна маленькая неточность. Совершенно неправильным было то, что в том мире он был инициатором. Рядом с Бьякураном было спокойно, но только тогда, когда он понимал, что ему не надо напрягаться и что-то делать. И в том мире все было не так просто потому, что Такеши был не на своем месте. Если бы с самого начала это Бьякуран был альфой — все было бы иначе. Он — Третий Император Мечей, успокаивающий Дождь всея Вонголы и порой ему необходимо просто плыть по течению и знать, что рядом будет кто-то, кто не позволит оступиться. Такое простое желание. И все равно, было как-то не по себе из-за того, что Такеши думал о Джессо, как о мужчине. Это было совершенно новым, а потому ненормальным. Он хотел бы поверить в то, что это не какая-то хитрость белобрысого, что он не играется с ним. Все твердили о том, что в этом мире Бьякуран совсем не тот, с которым они сражались, что он добрый, но Ямамото так и не нашел в себе силы в это поверить. А сейчас думал — может зря? Один всего лишь день перевернул все и заставил Такеши перестать ненавидеть себя и Бьякурана за то, что произошло в том мире. Он перестал терзать себя и отступили кошмары, он перестал искать ответ на вопрос «Почему?» и это наконец-то даровало покой. Возможно, ему давно было бы пора расслабиться. Ведь быть Дождем такая тяжелая работа… Ямамото спокойно шел дальше, когда услышал голоса, доносящиеся из кабинета Десятого. Нет, так бы и прошел дальше, если бы не словосочетание «этот чертов Джессо». Судя по голосу, Тсуна был раздражен, поэтому соваться к нему Ямамото не рискнул, будь он хоть Дождь, хоть Вонгола Примо — Савада пришибет за милую душу. Поэтому было принято единственное верное решение — послушать. Такеши, в конце концов, не был Гокудерой, который имел иммунитет к скиллу «испепелить на месте», которым Тсуна в бешенстве владел виртуозно. — Что этот щенок себе позволяет? Переносить встречу уже в пятый раз? Да он издевается, — бушевал Тсуна. — Джудайме, Ваши же слова — людям иногда бывает плохо, — Гокудера тяжело вздохнул. — Иногда — да! Но у Бьякурана то понос, то золотуха. То отпуск, то турнир в КС, то маршмеллоу переел. Я что, похож на идиота? А теперь это… Плохо ему, видите ли, — Тсуна начал ощутимо успокаиваться, потому что под конец уже ворчал. — Хаято не сейчас… — Просто успокойся, хорошо? — голос Гокудеры был похож на мурлыкание. — Тсу-на. Ямамото стоял и не знал от чего охреневать больше — от того, что Бьякуран в пятый раз переносит встречу с Вонголой или от того, что Гокудера впервые на его памяти назвал Саваду по имени. «Плохо ему видите ли», — отозвался в голове голос Тсуны. Такеши уцепился за это «плохо», оно все никак не шло у него из головы. Он знал, что у босса семьи Джессо живот болит также часто, как у Ирие Шоичи, когда тот перенервничает, ибо никому еще не удавалось безнаказанно жрать столько сладкого. Впрочем, Бьякурана это не останавливало и, едва только придя в себя, он вновь принимался за старое. Вообще-то обычно Ямамото было пофиг на состояние Джессо, но сейчас… сейчас совсем нет. В его голову пришла совершенно безумная и ненормальная идея, граничащая с хроническим кретинизмом, но самая верная. Он просто не мог не узнать, что с Бьякураном. Сердце не позволяло. Наконец, решившись, он робко постучал в дверь, за которой уже все стихло, чем вызвал шебуршение, мрачное «Бля, кого черти принесли?» и матерный понос из уст Гокудеры. Дождавшись окончания тирады, Ямамото зашел. — А, Такеши… Что хотел? — поинтересовался Савада, поправляя галстук. — Эй, Тсуна, я тут проходил мимо и случайно слышал отрывок вашего разговора. А потом подумал — если хочешь, я съезжу к Бьякурану и поговорю с ним по душам, — на губах Ямамото появилась его привычная идиотская улыбка. — Бейсбольный придурок, вечно ты все портишь, — проворчал Гокудера и неожиданно встрепенулся. — Стоп, что еще ты слышал? — Да ничего больше, — Такеши решил предусмотрительно умолчать о вопиющем нарушении субординации, которой, впрочем, страдал и он сам, так не отучившись звать Тсуну по имени. — Езжай, если так хочешь, — Тсуна пожал плечами. — Можешь отправляться прямо сейчас. А Ямамото был и рад, ведь так он точно сможет узнать, что с Бьякураном. Он чертовски хотел это знать. Джессо был тем, кто, сам не подозревая об этом, оказал поддержку успокаивающему Дождю. А значит — незаменим.