Одержимость

Глава 14

Туманные, влажные сумерки трепетали на кончиках пальцев, Сифер готовился к смерти, к убийству, к самоотторжению, не в силах совладать с инстинктом, приняв неизбежное, как данность, часть своей проклятой, оскуделой натуры. Расползшееся полотно облаков оседало на город конденсатом тяжелых частиц, фонари колыхались и плыли в нем, мерно покачивая головками, соглашаясь с мотивами преступления: лучше малая кровь, чем большая трагедия; лучше убитый Пустой, чем разорванное сердце Принцессы. В пролеске за городом оттепель одуряюще пахла сыростью, талой землей, гнилыми растениями. Хотелось забыться, зарыться, нырнуть под траву, лежать до весны, разлагаясь, распадаясь на атомы, сбежав от бесконечной, бессмысленной битвы с собой ради чужих идеалов. День изо дня иссиня-черный морок безнадежного ожидания застилал уверенность в собственной непоколебимости, взгляды становились рассеянными, мысли — бесформенными, очарование победы сменилось горечью. Пустота разрасталась, становясь нестерпимой, обостряя животную чувственность так, что было невозможно дышать. Звуки, запахи, вкусы и образы — человекообразное множество, давящее массой, вибрирующее гипнотическим гулом низких частот, пожирающее всех несогласных, грозящее Сиферу отрезвляющим крахом надежд. Январская стужа осыпалась осколками туманной, душной, дурманящей оттепели. Границы миров размывались темных цветов акварелями, наполняясь опустошенными монстрами, готовыми принести в жертву любимые семьи в насмешку над «связью сердец», о которой столько рассказывала бывшая пленница. Тайны открыты, барьеры разрушены, запретного не существует. Сифер целовал каждый сантиметр тела Орихиме дни напролет, забывая дышать, замирая от трепетной нежности, терновым венцом оплетающим волю. Запах теплых волос. Он касался ее виска, до исступления переполненный почти истерическим восторгом. Светлая родинка под подбородком. Ничего не существовало важнее, ценнее, значительнее, никаких постылых, постыдных обязательств перед другим. Тонкий, едва заметный шрам под левой грудью. Когда он решит убить ее, вонзит пальцы именно в этот шрам — ориентир его бесчеловечности в будущем и беспечности, сердечности сейчас. Вкус солено-горького пота, вкус промежности, вкус ее губ. Он завяз, утонул, пристрастился. Он разучился думать, анализировать, знать — только чувствовать. Нет больше правил, нет верховных запретов, только упоительная, утомительная власть, сласть бытия. Он не знал, что жизнь полна наслаждений, что можно жить не в аскезе, не знал, что стены внутри него так хрупки, податливы, словно глина, — лепи, разрушай, собирай снова, делай, что хочешь. Не знал, что женщина может быть настолько подавляюще, порабощающе, отравляюще желанной. Он почти ненавидел ее за это, сгорая от жажды и жадности. Он ослаб, растворился, впал в интеллектуальную кому. Он стал рабом отвергаемых прежде страстей, он повиновался ее подлым поступкам и взглядам, он с радостью убил бы себя, если бы она приказала, лишь бы скорее завершить эту муку. И если это любовь, думал он временами, если это любовь, то нет хуже пытки. Если это любовь, то это самое страшное оружие на земле. Если это любовь, то ад существует. И если это любовь, то она синоним личностной неполноценности, ибо несправедливо жертвовать себя кому-то ради заведомо утвержденных страданий. Он шел на запах жухлых, мокрых растений, спасаясь от растляющей чувственности в туманной глубине зимних сумерек. Пахло по-осеннему пряно, приторно-сладко перегноем дико растущих трав. Восстанавливающаяся реацу сводила с ума, отравляла, оплавляла контроль клокочущим голодом. Кто знал, что сердце Принцессы его лишь распалит… Если бы он понял это тогда, то и не возвращался бы, не терпел бы эти унижения ежедневно ради пары часов рядом с ней. Он остановился в чаще, наблюдая, как голые ветви на ветру тянут тысячи стылых рук к нему, кланяясь и принимая, утверждая неизбежность его греха. Вот бы снова забиться в нору, сплестись с корнями дерев, вытравить память, просто исчезнуть. Он прикрыл глаза, растворяясь в шорохе, шепоте леса, нитями негасьона врастая в землю, в каждый опавший листок, каждое уснувшее дерево, замирая в зимней гармонии. Он мог бы простоять так вечность, не тревожимый ничем, не опустошенный, а освободившийся, не разочарованный, а смирившийся, не преданный, а предавший. Он мог бы принять форму одного из этих растений, влиться в единую экосистему, мог бы познать трепетно желанное ничто. Еще несколько недель назад он мог это сделать. Но не теперь, когда познал вкус обладания ею. Не теперь, когда она поглотила его аки голодный Пустой. Невдалеке зашелестела трава, ветки ломались под чьим весом — добыча сама пришла к охотнику. Он знал, что это место привлекает опустошенные души из-за скопления чистой энергии здесь, он приготовился атаковать, он решил проверить себя и новую оболочку, словно даже желая намеренно повредить ее в битве как что-то постылое, отвратительно бренное, насмехаясь над слабостью человеческих тел. Он затаился, напружинился, стремясь растянуть удовольствие, представляя, как поглощает рейши из липкого, парного мяса, как бездна внутри затихает, а женщина остается жива, — малые жертвы ради большой ненавистной любви. Пустой медлил, словно почуяв опасность, и вдруг зарычал, вздымая вверх стаи ворон. Сифер выругался, рванул из укрытия и на скорости напал со спины, рукой пробивая ребра добыче, ломая себе пальцы, не обращая внимания на разящую боль, ловко запрыгнул на плечи и свернул тому шею. Нужно было торопиться, пока обо всем не прознали синигами, нужно насытиться до рассвета, нужно скрыть все следы. Небо темнело, утопая в тиши, Сифер отстраненно, брезгливо смотрел на мертвую тушу: когда-то он даже мыслить о подобном не смел, не испытывал голода, не боялся регрессии, а сейчас, гляди, как настоящий Пустой! Проклятая женщина! И та, и другая… Он усмехнулся, вспоминая, как Рока, изможденная его восстановлением, упорно заставляла его поглощать рейши из чужих тел, потому что верила, что он может обрести счастье. Какой же абсурд. — Мне стоит пожелать вам приятного аппетита, Улькиорра-сан? — Урахара возник совершенно бесшумно, выступил из темноты, едва не заставив Сифера вздрогнуть. Он следил за ним. Как опрометчиво было думать, что его оставят в покое после нескольких обетов и соглашений… Они никогда не спускали с него глаз, наблюдали, как далеко он может зайти, — искали причину, чтобы избавиться. — Что ж, я наслышан о вашей «проблемке», — двусмысленно сверкнул глазами синигами. — И пришел с дарами — лекарством для контроля реацу и заглушения голода, — Сифер молчал. — О, как вы ненавистно смотрите, Улькиорра-сан! — и хотя они стояли в полной темноте, арранкар поклялся бы, что тот действительно его видит. — В прошлый раз, когда вы обещали мне помощь, я едва не умер, на годы лишившись сил, — укоризненно произнес он. — Ты же понимаешь, что еще немного, и ты не сможешь контролировать себя. Сегодня ты убил Пустого, а завтра это будет Орихиме Куросаки, — серьезно заговорил Урахара. — Значит, такова судьба, — равнодушно отозвался тот. — Не мне говорить тебе о безрассудности твоего поведения. Ты опьянен этой женщиной, ты плохо соображаешь, ты можешь погибнуть и потянешь за собой всю семью Куросаки, — продолжал давить синигами. — Думаешь, кому-то есть дело до твоей жизни? Все беспокоятся лишь о безопасности Орихиме, ее сына и Ичиго. И то, что ты связан с ними — большая трагедия и наша оплошность. Не следовало вообще позволять тебе появляться здесь, ни пять лет назад, ни тем более теперь, не следовало позволять тебе выжить, — Сифер опустил взгляд, словно вернулся почти на сотню лет назад, когда его сородичи так же оскорбляли его, готовые уничтожить. — Из-за тебя сила и развитие Куросаки Казуи трудно прогнозируемы. — Вот как? Что ж, это хорошая новость для меня и очень плохая для Сообщества Душ, — насмешливо произнес Сифер, прикидывая, успеет ли выбраться из гигая за доли секунды, чтобы обнажить меч и отразить атаку, если вдруг Урахара всерьез решит убить его прямо здесь, обставив все как устранение нарушившего правила Пустого. — Последствия этого могут быть ужасающими. Опыт Айзена Соске показал, что такую мощь нужно держать под контролем. И все из-за тебя. Сифер приготовился, ожидая, что тот в любую секунду атакует, но не хотел провоцировать и нападать первым, все же Урахара Киске был тем, боя с кем лучше избегать по возможности долго или вовсе не сталкиваться. — Я решу свои проблемы сам, — настороженно проговорил Улькиорра, не спуская глаз с противника. — Ты убил Пустого. — Считайте, что я оказал вам услугу, — одно неверное движение или слово, и Сифер мгновенно умрет. Сегодня он думал о смерти, он хотел обрести ее здесь, в гулком, влажном мороке черно-белого леса, стать частью природы, вытравить тревогу и горечь, жажду и ревность, зависимость от женщины на грани отчаяния. Возможно, ему действительно лучше исчезнуть, не нарушать чужих планов, позволить женщине и дальше гнить в псевдосемье, заболоченной счастьем, с подложными связями, отсутствием искренности, завязнуть в сладостном самообмане. — Что ж, тебе повезло встретить именно меня, — примирительно заговорил Урахара, словно придумал и решил осуществить очередной эксперимент, — будь здесь Рангику Мацумото или кто-то еще, так легко ты бы не отделался. Есть способ подавить твой голод. Приходи ко мне на днях, я помогу. И смири наконец свою ненужную гордость, — насмешливо бросил он. Синигами исчез также бесшумно, как и появился. Тело Пустого таяло, медленно распадаясь на мириады искрящихся рейши. Сифер выдохнул: следовало возвращаться домой. Он шел, зябло сгорбившись, сунув руки в карманы, когда почуял знакомую реацу женщины совсем рядом. Жажда поглощала разум, он, как зверь, брел на запах желанного тела. Вот она, совсем рядом, выйти из леса на свет, на дорогу, словно сомнамбула, не видя ничего впереди, не понимая последствий, вытянув вперед ладонь в попытке ухватить недоступное, вечно ускользающее сердце принцессы. — Улькиорра? — она окликнула его, и тот застыл в паре метров. — Мы искали тебя. Ты не ранен? — Это ты убил Пустого в лесу? — требовательно забасил Ичиго. — А ты так и не научился читать реацу, Куросаки Ичиго? — надменно ответил Сифер. — Улькиорра… Если кто-то узнает, — тревожно заговорила женщина. — Я спас ребенка. Убил Пустого. Это все, — солгал он, отрывисто дыша, пытаясь подавить голод, испарина выступила на лбу, и становилось все сложнее сдерживать себя. Хотя голод ли? А может, это была одержимость женщиной? Может, он был болен ею, придавлен ее безраздельной властью, и никак не мог насытиться. — С каких пор ты спасаешь людей? — синигами медленно двинулся вперед. — С каких пор тебе не плевать? — Надо же. Ты отрастил себе мозг? — провокационно проговорил Сифер. — Хватит! Перестаньте! — Орихиме схватила Ичиго за руку. — Прекратите оба. Улькиорра, уходи, возвращайся к себе, — тот не двинулся с места, неотрывно следя за ней, как за добычей. — Уходи, — настойчивее повторила женщина. Сифер опустил взгляд, отвернулся и в привычной манере, сунув руки в карманы, побрел в сторону города. Куросаки дернулся что-то выкрикнуть ему вслед. — Не надо, пусть уходит. Он не здоров, — подавленно прошептала Химе. — Это голод? — она молчала. — Это ведь голод. Так? Чего ты ждешь? Что он убьет кого то? — Куросаки был зол. Следовало присматривать за Сифером всегда, следовало перебороть свой гнев и ревность, следовало подавить злобу и боль от предательства. Он ответственный за этот город, он должен был следить за самым опасным и неуправляемым, непредсказуемым зверем в округе. — Не о чем переживать. Он ни на кого не нападет, — так же тихо прошелестела Химе. — Он убил Пустого, — сухо ответил Ичиго. — Но ведь у него была причина! Он не питается душами, ему это не нужно, — уверенно заявила женщина. — Не нужно? Ты хорошо его знаешь? Что ты вообще знаешь о нем? — подавляя обиду насмешкой, провоцировал Куросаки. — Ты думаешь, перед тобой тот же Улькиорра, что был на крыше Лас Ночес? Тот же, с которым ты гуляла под сводами замка? Он другой. Тот Улькиорра мертв. Он умер, Орихиме. А это его безумная копия. Плоть от плоти, набитая воспоминаниями прежнего. — Ичиго, я… не понимаю тебя, — отчаянно прошептала женщина. — Держись от него подальше, — с мольбой проговорил Куросаки. — Я… забуду обо всем, клянусь, я не заговорю о произошедшем никогда, если ты пообещаешь мне не видеться с ним. Ради твоей же безопасности, — Химе безмолвно качала головой. — Он ненормальный. У него в глазах только голод. Однажды он не сможет себя сдержать, и ты погибнешь. А может, он решит убить не только тебя, но и Казуи, и меня, и еще кого-то… Никто не может предсказать, о чем он думает. Он безумен. Он болен. Одержим. И он в отчаянии. А зверь, загнанный в угол, способен на все, что угодно. Потому прошу тебя, Орихиме, будь благоразумна. — Ичиго, я не… — ее губы дрожали, и она так и не смогла выдавить из себя ни слова больше. — Да что с тобой в конце концов?! Ты что, влюбилась в него?! — возмущенно закричал Куросаки. — Проклятье! — Все совсем не так… — отчаянно шептала Химе. — Я думал, тебе нужен кто-то, с кем ты можешь говорить. Ты всегда такая замкнутая, Орихиме, словно на другой волне, всегда закрытая, ненастоящая. Я думал, это из-за Рукии. Я признаю, что совершил ошибку и обидел тебя. Но у нас есть сын, а это все компенсирует. Я думал, если позволить тебе увидеться с Улькиоррой, то тебе станет легче. Но ты ничего не контролируешь! — и если это были попытки оправдаться, то они лишь заставляли чувствовать женщину себя еще более беспомощной, чем обычно, еще более уязвимой, зависимой от других. — Ты упала в его руки, как безвольная кукла! Неужели ты действительно могла полюбить кого-то другого? И кого! Такого, как он? Такого? Тот Улькиорра, которого ты знала, его больше нет! А этот — чудовище! — Он говорит то же о нашем сыне… — отрешенно произнесла Химе. — Что? — Куросаки замер на мгновенье, полагая, что ослышался. — Он говорит, что наш сын — неуправляемое чудовище, которое однажды погубит все миры… — И ты продолжаешь с ним видеться после этого? Да что ты за мать такая?! — он схватил ее за ворот куртки и едва не ударил. — Мама? — Казуи стоял посреди улицу и испуганно смотрел на происходящее. — Отец? Яд по капле сочится ему в левый глаз, разъедая роговицу — кап-кап, — воспоминания плывут, сменяя друг друга, обрывки, фрагменты, кусочки прошлой жизни. Его веко приклеено к глазнице, и он не может моргать, его тело разбито на предметном столе. Кап-кап — сколько тянется эта пытка, ради чего, что и кто стремится у него выведать, высмотреть, почуять. Он нем, и глух, и слеп, и как проектор, может лишь воспроизводить отпечатки прошлого. Кап-кап. Кап-кап… Кап. Кап… «- Айзен-сама, вы правда бог?» Он дергается, пытаясь закричать немым горлом, но выходит лишь сдавленный хрип. «- Вы правда способны в одиночку победить все Сообщество Душ?» Из правого глаза бежит слеза, и он снова что есть силы напрягает мышцы. Память-змея в голове вертится, вертится, ищет выход, кусает, скребет чешуей черепную коробку и наконец выбирается сквозь пустую глазницу потоком видений. «- Вы правда сойдете со мной в Ад?» Казуи Куросаки не имел особых успехов в изучении наук в Академии синигами, но обладал недюжинной силой и ловко ею управлял, а потому быстро снискал себе всякого рода славу. Завистники ненавидели его и травили небылицы о его тайных планах и дурном характере, приспешники льстили, поливая патокой каждый его поступок. Но сам он, достигнув 15ти лет и моменты выпуска из Академии, так и не научившись отличать ложь от правды, как его мать, и желая непременно всех спасти, как отец, получив должность пятого офицера в 13м отряде под командованием Кучики Рукии, начал стремиться к осуществлению изначальной цели, о которой грезил с самого раннего детства — устранить разделение между мирами, устранить разделение в силе и привести все миры к общему равновесию. Для этого он решил воспользоваться мудростью не кого бы то ни было, а именно Айзена, ибо считал, что именно тот был наиболее близок к его мечте. Научившись тайно использовать силы арранкар, он без труда сумел проникнуть в Мукен, оставшись незамеченным, и запросто рассказал бывшему богу о своих стремлениях. — Зачем я тебе? — спокойно спросил Айзен, выслушав сбивчивый рассказ юнца. — Ты вполне силен, и сможешь добиться всего сам. — Мне ни к чему ваша сила. Я хочу, чтобы вы научили меня всему, что знаете, — воодушевленно проговорил Казуи. — Я не ищу себе учеников. Иди домой, мальчишка. Твой отец расстроится, когда узнает, где ты был. Но Казуи приходил снова и снова, они беседовали, вели пространные разговоры о книгах, об истории Сообщества Душ, об истории людей, о природе силы, об опытах, которые проводил когда-то сам Айзен, о несправедливом распределении благ между мирами, о геноциде, устроенном сначала квинси в отношении Пустых, затем синигами в отношении квинси, они говорили обо всем на свете. Шли годы, и казалось, Айзен был рад, что у него появился, пусть и не такой способный интеллектуально, как Улькиорра, но все же ученик, готовый следовать его идеалам. — Значит, ты решился? — Айзен был освобожден от печатей и теперь спокойно прохаживался по Мукену. — Просто удивительно, что за эти шесть лет никто не заподозрил тебя. — Это… моя способность, — лукаво улыбнулся Казуи. — Я ведь единственный в мире обладатель двух банкаев, — его губы вновь тронула полуулыбка. Все случится сегодня. Я уничтожу границы миров. Сифер вскрикнул и проснулся на моменте, когда Казуи Куросаки разорвал пополам тело собственном матери, попытавшейся его остановить. — Что ты делаешь? — он больно схватил Орихиме за запястье и дернул в сторону. — Ничего! Просто хотела укрыть тебя. Ты весь дрожишь… — она заерзала на полу, пытаясь высвободить запястье. Тот неохотно разжал пальцы. — Давно ты здесь? Зачем пришла? — недовольно пробурчал он, снова откидываясь на футон. — Пару часов. Я приехала, когда не смогла дозвониться до тебя, — тихо проговорила она, поджимая ноги к груди и обхватывая их. — Следишь за мной? Беспокоишься, что я кого-нибудь убью? Куросаки Ичиго тебя послал? — он, как и прежде, давил на нее, но Химе чуяла в его тоне надлом и тревогу. — Он не знает, что я здесь. Он и Казуи у Куросаки-сана. Сифер нахмурился, но вздохнул чуть свободнее. Сон изъязвлял мозг предчувствиями неизбежности будущего. Казуи Куросаки уничтожит все вокруг. Казуи Куросаки необходимо остановить. Его невозможно убить. Но им можно управлять. Он всего лишь ребенок. Мысли метались в голове. Сиферу редко снились сны, каждый раз причудливо мрачные, метафоричные, но почти всегда приносящие образы будущего. — Ты с ним спишь? — вдруг спросил он, наблюдая, как женщина встрепенулась от неожиданности. — С Куросаки. — Уже полгода нет, — смущенно и неуверенно ответила она. — Из-за той девчонка-синигами? — допрашивал тот. — Почему ты думаешь, что не из-за тебя? — она взглянула исподлобья. — Я всего лишь бесполезная вещь для тебя, ты никогда не станешь жертвовать чем-то ради меня, — он произнес это совершенно спокойно, равнодушно, так, словно это самая заурядная истина, и Химе поморщилась, потому что вечером Куросаки кричал на нее и обвинял в том, что она влюблена в Улькиорру. — Это не так. Ты не прав. Потому что я люблю тебя, — она сказала тем же будничным тоном, что и сам Сифер секунду назад. Тот усмехнулся едва уловимо. — Ты приходишь сюда лишь потому, что это единственное место на земле, где тебе не нужно быть лицемерной, и потому, что я фанатично предан тебе, — сардонически проговорил он. — А это льстит твоей ничтожной гордости. Ты думаешь, что раз кто-то вроде меня отказался от всего на свете, пожертвовал жизнью ради твоего спасения, то ты ценность имеешь. Эти мысли заложил тебе в голову Айзен-сама, называя тебя Солнцем, богиней, а вовсе не я, — его мерный голос успокаивал и позволял думать, что за стенами этой квартиры вакуум. Сифер продолжал мыслить категориями мира Пустых, так и не привыкнув в жизни среди людей, это позволяло расслабиться и не думать о словах, сказанных Ичиго ранее. — Я не хочу возвращаться, но… — Ты говоришь это каждый день, — оборвал он ее. — И каждый день ты уходишь. — Я не могу оставить Казуи… — она тяжело вздохнула. — Это чудовище? Не переживай, ты ему не нужна. Как правило, существам вроде него, не нужны мать или отец, они самодостаточны в своей силе, — и неизвестно было, говорил ли Сифер это, стремясь оскорбить семью Орихиме или разогнать гнетущие мысли после тяжелого сна. Он напряженно, сдержанно, словно сам себя останавливая, поцеловал ее, подавляя острое, невыносимое желание прокусить ей кожу щеки, вырвать кусок и пережевывать, смакуя. Орихиме осторожно погладила его по волосам. — Тебя мучает голод? — Совсем немного, — глухо отозвался тот. — Скоро пройдет, — солгал он, принюхиваясь к ее коже, как хищник к добыче, напитываясь сладким запахом плоти. — Как я могу помочь? — грустно и понимающе прошептала Химе. — Никак… Надо терпеть. Он не хотел ее помощи сейчас. Жаждал на крыше, думал о ней в бункере, но не сейчас, когда это внимание растоптало бы и без того попранную гордость. — Спи. Я подпитаю тебя реацу, — чуть слышно прошептала она. А когда проснешься, принесу тебе Пустых. Станет легче, — снова ободряюще лгала она. — Нет, — превозмогая мучительную ломоту в теле, выдохнул тот. — Надо терпеть. Скоро все пройдет, — он снова принюхался, коснулся кончиком языка, завороженный запахом адреналина, исходящим от женщины, чувством страха, что она так отчаянно прятала. Желание сожрать ее буквально, кусок за куском, нарастало, щекотало мозг, как сотни кишащих мохноногих пауков, клонило чащу равновесия к соблазну попробовать. Ничего ведь не случится, если он всего лишь попробует кусочек. Орихиме видела безумие в его глазах, испепеляющие волны жажды, и понимала, что рано или поздно он кого-нибудь убьет, и лучше, если это окажется она, а не весь клан Куросаки, и нужно что-то решать, нужно выбрать, нужно жертвовать. Она обняла его так крепко, как только могла, зная, что сама развила, разлила этот алчущий океан голода внутри. Сифер застонал и перевернулся на живот. — Не уходи сегодня… — взмолился он отчаянно, пряча лицо в футон. — Ты всегда уходишь к этому ребенку… Ненавижу его… И тебя вместе с ним, — он бредил и продолжал бормотать бессвязные фразы, остатки сил бросая на то, чтобы удержать себя в границах разума. — А! Алло? — она вздрогнула от вибрации телефона в кармане и быстро вышла за дверь. — Да, это я. — Ты у него? — голос Ичиго был сдавлен и нарочито безразличен, словно все эмоции, все чувства он сжал, связан, спаял и бросил гнить в том влажном лесу. — Да, — выдохнула Химе, понимая, что смысла отпираться нет. Ичиго долго молчал на том конце провода. — Ты приедешь? — наконец произнес он. Орихиме вздохнула и замялась. — С ним снова что-то не так? — и снова его идиотское желание всех спасать взяло верх. Он заочно проклял себя за эти слова, но ничего не мог с собой поделать. Химе набрала воздуха в грудь и оборвалась. — Он заболел, — коротко выдавила она. — У него сильный жар, он бредит. — Это голод? — сухо и осторожно уточнил Ичиго. — Это голод. Я приеду. — Ичиго! — спохватилась она. — Это может быть опасно, не только для тебя, для меня и Казуи, но и для всех вокруг. Однажды он потеряет контроль и выйдет на охоту, — он снова повторял слова, сказанные ей вечером. — Тогда пострадают невинные люди. Это нельзя больше игнорировать. В конце концов, я отвечаю за этот город. Орихиме снова молчала. — Он спит? — спокойнее осведомился Куросаки. — Нет, просто лежит, — Химе была подавлена. — Когда заснет, сразу позвони мне. — Ичиго… Прости… Но тот уже повесил трубку. Он приехал ближе к 12ти ночи, мрачный, подавленный, расплескивающий свое настроение, быстро прошел мимо Орихиме в крошечную квартирку в шесть татами, не скрывая удивления от быта на грани нищеты. Сифер дремал на футоне в углу комнаты и в самом деле выглядел разбитым. На лбу выступила испарина, грудь его тяжело вздымалась, обнажая торчащие ребра. Куросаки, скрывая брезгливость (как она могла принять его такого?!) опустился на корточки и без проволочек приступил к делу, распространяя вокруг удушающий морок реацу, вынуждая того неосознанно поглощать, напитывать ей свое истощенное земными тревогами тело. Орихиме стояла в дверях, не решаясь уйти, словно ожидая разрешения, словно желая вновь свалить ответственность за свое будущее. — Езжай домой, — сухо произнес Ичиго. Та опустила взгляд. — Ты должна быть с сыном. Ее стремление изобразить неловкость от происходящего начинало выводить из себя. Конечно, ей не стыдно, — поймал себя на мысли синигами, — она вообще не может испытывать обычные человеческие чувства, все время играет в любовь, дружбу, заботу, — уловив презрение в тоне его голоса, Химе отступила на шаг, все также пряча глаза, — конечно, не стыдно, ведь если бы это было не так, стала бы она так позорить Казуи и меня?! — он тяжело вздохнул, коснувшись влажной груди Сифера раскрытой ладонью, навязывая тому поглощение реацу. — Плохая у нас семья, да? — словно прочитав его мысли, прошептала Химе и скрылась за дверью. Он хотел бы сказать ей многое на эту пустую, брошенную наотмашь и вслед реплику, хотел бы кричать, обвинять, ненавидеть. Он хотел бы выразить, вылить на нее весь гнев, что копил эти месяцы, он хотел бы ее удержать. Но чтобы сделать все это, нужно хоть немного любить. А Куросаки не мог отыскать в себе это, как ни старался. Она — жена, мать его сына. Они — ячейка общества. Он — уважаемый переводчик в этом мире. С ним считаются, советуются, к нему обращаются за переводами известных иностранных романов. И вдруг такое! Ичиго игнорировал происходящее непозволительно долго, проявлял чудеса выдержки, тщетно надеясь на ее благоразумие. Но о каком благоразумии может идти речь, если она спуталась с кем-то вроде Сифера?! Улькиорра был прав: эта поганая связь оплела их троих. Проклятая раковая опухоль! Он выдохнул. Невыраженный, нерожденный гнев так и остался лежать на дне черепной коробки, колыхаясь внутри океаном абсолютного безразличия к участи Химе, в котором он так боялся себе признаться. — Что ты здесь делаешь? — Сифер смотрел Куросаки, настроенный демонстративно враждебно. — Спи, — беззвучно прошептал тот, ощущая себя полностью вымотанным, снова прикрыл глаза и привалился к стене. — Где женщина? — он поднялся на локте, осматривая комнату. — Она тебя позвала? Ичиго неохотно открыл глаза, настороженно наблюдая за Пустым. Такой слабый теперь: убить его — проще простого, — вскользь подумал синигами. Он даже не успеет ничего понять, как лишится последнего вдоха. Такой бесполезный, беспомощный. Почему именно он?! — уязвленная гордость снова щипала глубоко за грудиной. — Только из-за Рукии? Только из-за мелочного желания отомстить? Тогда разумнее было бы выбрать Исиду. Хотя тот бы не согласился… Улькиорра поднялся, на ходу натягивая штаны и рубашку. «Проклятье», — вслух выругался Ичиго. Тот деланно игнорировал его, и это раздражало еще больше. — Ты знаешь, я ведь легко могу убить тебя, — холодно бросил синигами и взглянул исподлобья. — Я не просил тебя питать меня реацу, — отрезал тот. Куросаки цыкнул: тот, как всегда, игнорирует его слова, его эмоции, зацикленный на самом себе и женщине. Все остальные для него — безликий фон и мусор. Иногда на этом фоне возникает его, Ичиго, фигура, редко и явно не сейчас. Ну ничего, он заставит Улькиорру обратить на него внимание. — Это ради сохранения договора. Если ты на кого-то нападешь, пострадают не только Пустые, — занудно проговорил тот. — Так убей меня. Ты же этого хочешь? — по привычке провоцировал он. — Никто не хватится Пустого. Если бы внезапно умер человек или синигами, тогда бы все всполошились, а на Пустых всем плевать, — иронизировал он. Ичиго поднялся, рассматривая Улькиорру в упор. Он прав, конечно, он всегда прав, и не понятно, почему сам Куросаки тянет, ведь избавиться от бывшего Эспады так просто, никому не нужный, деструктивный элемент должен быть устранен ради сохранения баланса сил, потому что есть вероятность его влияния на Казуи и связи с ним, и всеобщего спокойствия. Он медлил, словно чего-то ожидая, словно происходящего все еще было недостаточно для чужой смерти. Пусть Улькиорра что-то сделает, скажет что-то провокационное, бросит в лицо очередную бесцеремонную реплику, пусть прекратит вести себя так, словно между ними тремя ничего не происходит или происходит ровно то, что должно. Какого вообще черта?! — Ты голоден? — меланхолично произнес тот. Слова ударились о сознание Куросаки и отскочили назад, как ультразвуковая волна. — Женщина должна была что-то приготовить вчера… — задумчиво протянул он, выуживая из холодильника кастрюлю и разглядывая ее содержимое. — Есть удон и отварное мясо с овощами. — Мы не друзья, — едва сдерживая ненависть, выдавил синигами, — мы соперники. — Но тот даже не взглянул на него. — Ты вторгся в мой мир и взял чужое, — напирал он, — ты разрушил жизнь Орихиме и нашего сына. И мою. Ты… — Очень в духе Пустых, не находишь? — не насмешка, подумал Куросаки, всего лишь констатация факта. — Заткнись! — огрызнулся синигами, а Улькиорра продолжил. — Там нечего было разрушать, Ичиго. То, как ты говоришь о них, выделяя каждого отдельно, указывает на то, что между вами нет ничего общего. Ты не говоришь «наша жизнь, наша семья», ты обозначаешь каждого обособленно. Это… — Иди к черту со своей аналитикой! Что ты вообще можешь знать о людях? О людских отношениях! — вспылил тот. — Тебе не кажется, Ичиго Куросаки, что чужое взял именно ты? — давай, Улькиорра, провоцируй, дай повод тебя убить, устрани сомнения на свой счет, покажи, какая ты на самом деле беспринципная мразь, — металось в голове синигами. Он выдохнул, раздувая ноздри, набираясь терпения. Давай, Улькиорра, ты можешь лучше, можешь больнее, грязнее, жестче, давай. И я вырву тебе хребет. — Женщина клялась мне в верности еще во времена правления Айзена-сама. Женщина добровольно пошла за мной. С тех пор она одна из нас и принадлежит пустыне. И мне, — давай, Улькиорра, не подведи, докажи, что не растерял свои навыки вызывать ненависть одним своим видом. Ичиго почти улыбнулся. — Вы утащили ее силой, — на автомате проговорил он. — Имеет значение лишь то, что я прав, — отрезал тот. — Ты вторгся в мой мир и разрушил его до основания, лишив целый народ дома. Ты забрал женщину, не спросив, хочет ли она возвращаться, — на этом моменте Куросаки едва не расхохотался: настолько абсурдно звучали слова Пустого. — Ты ничем не отличаешься от меня. А может, даже превзошел. — Это что, это какая-то идиотская месть? — выпалил синигами. — Это мое право и моя власть. Я беру то, что принадлежит мне, — это была не провокация, не стремление проверить чужую выдержку, не угроза, Сифер говорил серьезно, Сифер утверждал свое могущество, свое влияние. Ичиго отвернулся к окну, обдумывая услышанное. Это уже не игра, не взаимные уколы, укусы и ловушки. Когда Улькиорра становился серьезным, его стоило опасаться. Такой Улькиорра мог быть силен, мог вполне скрывать свою силу, лишь изображая голодную ломку, такой Улькиорра мог придумать далеко идущий план, просчитать все шаги. Он глянул на него через плечо, тот меланхолично, словно ничего не произошло, разогревал еду в сковородке. Хорошо, что он сдержался, хорошо, что не напал, могли пострадать люди… О чем он вообще думал, — корил себя Ичиго, как вдруг Сифер спросил. — Почему ты связался с ней? Он упорно продолжал игнорировать общепринятые обозначения отношений вроде «брак, свадьба, семья, любовь» и прочие, используя исключительно глагол «связаться» и производные от него, словно бы тот имел какое-то сакральное значение для дотошного, шизоидно мыслящего Сифера. Для непосвященного это могло показаться чем-то оскорбительным, пренебрежительным с его стороны, однако те, кто Сифера знал, понимали, что он воспринимает «связь» между людьми как нечто более глубокое и истинное, чем все ее синонимы. — Нет особой причины, — помолчав, честно ответил Куросаки. — Мне было 25, я закончил учебу, и нужно было создавать семью… — задумчиво протянул он. — Иноуэ всегда любила меня… — было забавно, как он вдруг назвал ее по фамилии, словно знакомую. — У меня не очень получаются отношения с женщинами, я типа робкий, знаешь, — усмехнулся сам своей откровенности он. — И все, кому не лень, этим пользуются. Мы поговорили с Рукией и решили, что Орихиме — подходящий вариант, — он не понимал, зачем вывалил все это Сиферу, лишь подтверждая сказанное им ранее. — Рукия подтолкнула ее к отношениям. Тацки тоже… Мы поженились. Она к тому моменту уже забеременела. Это ты и так знаешь, — с укором добавил он. — Кажется, у людей это называется «до-го-вор» — брак по договору, — по слогам проговорил тот, скрывая свои эмоции и мысли. — Сговор, — поправил Куросаки. — Но, да, что-то вроде того… Они помолчали, думая каждый о своем. Наконец, Ичиго выдавил. — Надо что-то решать, Улькиорра, — тяжело проговорил он. Сифер прислонился плечом к стене, оценивая предложение. — Это не может тянуться вечно. Мой сын скоро подрастет и начнет задавать вопросы, — тот продолжал молчать. — Ты говорил с ней об этом? — Она не отвечает ничего внятного, — отмахнулся арранкар. — «Я не могу оставить своего ребенка» или «я не могу бросить семью» — это все, что она говорит. Это не заслуживает внимания. Куросаки хмурился: значит, все же Орихиме не настолько безответственна, как ему казалось, значит, она не готова пожертвовать ради Пустого семьей. Это хорошо, на этом можно сыграть. Но только он открыл рот, как Сифер обозначил факты: — Можешь забрать ребенка себе, мне он не нужен, — скрывая, сдавливая злобу зашипел он. — Я заберу женщину. Договор. Куросаки долго молчал, обдумывал, предполагал. Стоило подготовить к этому Орихиме, стоило начать с ней разговаривать о разводе, позволять этой ситуации продолжаться было бессмысленно. Было очевидно, что женщина неспособна сама сделать выбор, как и было очевидно то, что Улькиорра не собирался никуда уходить. Он привык и обжился, он расслаблен и чувствует свою власть над ней, ему абсолютно комфортно, и только голод вносит некоторые коррективы в его быт и, возможно, останавливает от того, чтобы не вынудить Орихиме окончательно к нему переехать. Видимо, Куросаки вскользь взглянул на Пустого, он всерьез боится ей навредить и понимает, что плохо себя контролирует, но еще не готов принять помощь. Можно было бы подождать, потянуть время, пока он потеряет рассудок и ослабеет настолько, что станет управляемым, тогда убить его и отправить в Сообщество Душ под предлогом защиты города от обезумевшего Пустого не составит труда, но это может подвергнуть опасности Орихиме. В конечном итоге, как бы она себя не вела, она мать Казуи, — со вздохом подумал он. — Она не согласится, — выдохнул Ичиго. — Я заставлю ее это сделать, — как-то слишком нервно и неуверенно заявил Улькиорра, и синигами понял, что тот тоже находится на грани. — Прогони ее, ей некуда идти, она все равно придет ко мне, у нее не останется выбора. А дальше я разберусь. — Ты уже разобрался однажды… — мрачно добавил он. — Ты глупый, неопытный мальчишка, который всех равняет по себе, — тот взглянул на его исподлобья: Сифер едва сдерживает себя, он в самом деле не здоров. Голод поработил его самоконтроль, он больше не может мыслить рационально, и слишком опасно и дальше позволять Орихиме видеться с ним. Надо что-то решать, — снова подумал Куросаки, — да, притом как можно быстрее. Он вернется домой и поговорит обо всем с женой, он выскажет ей все в лицо, он не будет больше терпеть и сдерживаться, больше нет причин, потому что их связь с Улькиоррой не настолько глубока, как у него с Рукией, их связь с Улькиоррой — самообман, пелена на глазах и морок, история одержимостей, и ничего больше, а это проходит, перегорает и рассеивается, как только потребность удовлетворена. А значит, один из них бросит другого, как только насытится. Их отношения ничем не подкреплены, — как-то даже весело подумал Ичиго, в них нет ничего, кроме мести Орихиме и помешательства одинокого Пустого. Это просто, это даже он способен понять и разрушить. Но если сейчас Ичиго отпустит ее навсегда, она погибнет. Он ее не отпустит, он с ней поговорит. В конечном итоге, она мать его сына. — Мне стоило только появиться в ее поле зрения несколько лет назад, даже говорить не пришлось, как она сбежала ко мне той же ночью, — все продолжал уязвленно что-то доказывать Сифер. — Думаешь, я не смогу заставить ее отказаться от этого монстра, что растет в твоем доме?! Ичиго среагировал молниеносно, выцепив из общего потока слов только «монстр», схватил Улькиорру за горло и прижал к стене, и перестал давить, лишь услышав хрипы вместо дыхания. — Заткнись! Ты трахаешь мою жену, а я спускаю тебе это с рук. Говорить так о моем сыне не смей! — он разжал пальцы, и тот отошел, потирая горло, сохраняя непроницаемое выражение лица, словно ничего не случилось. — Говоришь так, словно тебе есть до нее дело, — надсадно просипел Улькиорра. Тот скрипнул зубами от досады, но сдержался. — Решай, Ичиго Куросаки. Меня такой договор устраивает. Каждый получает то, что ценнее для него. — Смотрю, ты в таких вещах мастер, да? — с грустной иронией отозвался он на его цинизм. — Решай, — Сифер словно приказывал, давал задание, не обращая внимания на трагедию, которая развернулась между ними. Чувства, эмоции, переживания других людей не имеют значения, ведь цель обрисована вполне конкретно и ясно, и неважно, какие методы необходимо использовать, чтобы ее достичь. Он позавтракал, выпил чая и в неплохом расположении духа отправился на прогулку, испытывая некоторое облегчение от того, что все определится в ближайшие дни, что наконец эта череда унижений закончится, что он добился своего и получил женщину. Мельком заметив детей на площадке, он припомнил свой сон. Казуи Куросаки, да? Чудовище, силой которого невозможно управлять. Если синигами завладеют такой мощью, это будет концом для всех остальных миров. Урахара Киске растит его, как свинью на убой, намереваясь сделать из него будущего Короля Душ после установления тотальной власти синигами над всеми. Неужели Куросаки действительно не понимает этого, не видит, что фактически находится в заложниках у Сообщества Душ?! Что ж… если его невозможно убить, то следует его подчинить, — мрачно подумал он, смиряя внутри ревность и смятение. — Алло? — раздраженно ответил он на звонок. — Это я… — Химе мялась и не решалась что-то сказать. - Ты что-то хотела? — в привычной отстраненной манере спросил Сифер, словно его отвлекли от чего-то крайне важного. — Я не приду сегодня… — невнятно промямлила женщина. Улькиорра молчал. — Прости, я. — Неважно, — холодно оборвал он. — Как ты? Тебе легче? — неловко беспокоилась она, стремясь сменить тему. — Он говорил с тобой? — прямо спросил тот. — Да… — прошептала Химе. — Что ты решила? — нетерпеливо потребовал Сифер. — Улькиорра, я… Я так не могу, ты ведь знаешь… Мой сын… — она растерялась и снова старалась уйти от прямого ответа. — Твой сын служит тебе оправданием, чтобы избегать ответственности, — давил он. — Улькиорра, это не так. Прошу, потерпи хоть немного,— взмолилась она. — Пожалуйста. — Я и так терплю полгода. Непозволительно долго, учитывая мой характер, - насмешливо добавил он, при этом загоняя ее в безвыходное положение. — До лета! Потерпи до лета! — умоляла она. — До лета, — мрачно согласился Сифер. — Это моя последняя уступка тебе, учти. Его слова должны были принести облегчение, но угроза, звучащая в них, наполнила страхом. — Почему тебе так дорог этот ребенок? — неожиданно спросил он. — Пять лет назад ты клялась мне, что оставишь его и уйдешь со мной. Что изменилось с его рождением? Я видел тебя в день выписки. Ты казалась болезненно счастливой. Даже неприятно, — он едва не передернул плечами от отвращения. — Что же я кукушка что ли?! — неловко, стремясь смягчить его настроение и стереть свою безумную ложь, необходимую тогда, но такую унизительную, постыдную теперь, рассмеялась Химе. Сифер молчал. Потом повесил трубку. Ему были чужды эти метания матери. Он не понимал и не хотел их понимать. Он не понимал, как можно любить дитя от человека, который никогда не был к себе привязан, который спасал по инерции, по инерции заботился и вообще все делал машинально, с выдуманной искренностью напоказ и для всех, не для кого-то конкретного, который лгал тебе и заставлял тебя страдать. Ему был неприятен факт, что между ней и Куросаки было нечто бОльшее, общее, единое, чего сам Сифер никогда не хотел. Его выводила из себя мысль, что даже если он заберет Орихиме себе, между ней и Ичиго из-за этого дитя всегда будет более прочная связь. И он просто отрицал факт принадлежности и связи Казуи и Орихиме. Он говорил: «ребенок Куросаки», «дитя Куросаки», «этот ребенок», но чаще просто оскорблял малыша, игнорируя принадлежность Орихиме к этому мальчику так же, как и ее связь с Ичиго, называя ее исключительно «женщина» или «эта женщина», но никак не «твоя». И такие детали, проскальзывающие в его речи, выдавали его мысли и эмоции с головой, и не нужно было разбираться в тонкостях психолингвистики, чтобы понять, с какой болью он каждый раз отпускал ее в дом, где ее ждали «чужой» ребенок и «чужой» мужчина.