Одержимость

Глава 18

Улькиорра сидел на крыше одного из небоскребов Каракуры, созерцая безбрежно чистое, глубокое, как дно горного озера, небо. Казалось, он не использовал поступь тысячи лет, ступни и икры все еще нещадно ныли от напряжения. Синигами, конечно, следили за ним, но сейчас это заботило его в меньшей степени. В конечном итоге он не сделал ничего противоправного, всего лишь немного размялся в надежде сбросить груз людской суеты и освежить мысли. Он оставил гигай в квартире, заботливо укрыв одеялом, нацепил скрывающий его присутствие браслет и позволил себе расслабиться вне бесконечно следящих и ожидающих его оплошности глаз. Он снял обувь и свесил ноги вниз, словно готовясь к прыжку. Солнце медленно, как гигантская древняя черепаха, сползало за ломаную линию горизонта, заливая небо огненно-красным пожарищем заката, разлившегося на стыке миров, по кромке разумного, реального и вымышленного. Город курил, чадил сотнями засмоленных труб, нервно и сдавленно выдыхая клубы густого дыма, пара, словно пытаясь снять стресс, успокоиться, но облегчение все не наступало. Мелко дрожащая тревога плотно въелась в каждый кирпич тротуара, блок дома, ствол дерева, каплю воды, все люди пропитаны ею, бессмысленно бредущие в попытке найти отдохновение, заполнить обезличенные, безразличные души. Не такие уж они и разные, усмехнулся про себя Улькиорра, вглядываясь в сизый смог. Он ведь тоже когда-то так бродил по пустыне, снедаемый бесцельностью своего путешествия. Он думал, что если обретет причину жить, все изменится, думал, душа женщины со всеми страхами и пороками послужит ориентиром. Отчасти это действительно было так. Он наконец понял, почему она не ушла с ним почти пять лет назад. Но именно эта ясность, прозрачность, доступность и рождали в нем ответные эмоции, реакции, желание прикоснуться к чужой связи и присвоить ее. И, противореча себе, он пуще прежнего хотел разрушить ее, уничтожить, причинить боль, не думая о последствиях, отказываясь признавать и мириться со все еще живущей внутри ревностью. Он отчаянно хотел обладать ею безраздельно, самозабвенно и самоотверженно, хотел, чтобы ее мысли были заняты только им, чтобы она плакала только из-за него, чтобы смотрела только на него, и до одури этого боялся. Он привязывал женщину к себе ласковым словом, внимательным взглядом, нежным касанием и тут же отталкивал, был груб и жесток. Он сгорал от жадности, когда она покидала его на несколько дней или часов, беззаботно сообщая, что едет проведать тетку или идет навестить подруг, памятуя, как она упоенно лгала Куросаки о том же и так же, и захлебывался беззвучной злобой, когда она возвращалась. Стоило ей заговорить о Казуи, он становился подозрительным и нарочито презрительным. Казалось, она забыла, как быть искренней, за эти полгода, постоянный страх за ребенка и психологическая, бредовая на уровне болезни зависимость от Сифера стали настолько привычными, что она не помнила, как жила без них. Она знала, как разрушить этот замкнутый круг, знала, что нужно сделать, но не хватало духу выступить против семьи Куросаки и тем более не было сил забыть о сыне навсегда. Улькиорра знал это тоже и, кажется, по-своему даже понимал, почему она тянет, рыдает и плохо спит. Нет, он не принял ее материнскую любовь, по-прежнему отрицал и пренебрегал ее связью с ребенком, иногда открыто, а иногда молча угрожая оборвать его жизнь, но вездесущая, всеобъемлющая тревога без конца, без послабления разливалась и в нем, и не зная, как с ней совладать, как выразить ее, вернуть прежнее равновесие, равнодушие, он срывался на Химе. Он и подумать не мог, что их совместные будни станут походить на изощренную пытку, на повторяющийся цикл страданий, исполненный безысходности, отсутствия выбора, отсутствия правильного решения. Он требовал от женщины, пусть и негласно, но перешагнуть через прошлую жизнь, он хотел ее всю, он не желал делить ее сердце с кем-то еще, и строя логические выводы, независимо от собственного желания, он понимал, что этого никогда не случится, мог себе объяснить, что она мать и никогда не откажется от Казуи навсегда, не поступит с ним так, как когда-то родители поступили с ней, но не принять этого. И дело не в любви к Куросаки, потому что за эти пять лет от этой любви ничего не осталось, не в том, что этот ребенок – сын драгоценного Ичиго, в которого она когда-то была безответно влюблена. К своему разочарованию, Улькиорра понимал, что она любила бы так любого малыша, потому что он ее, он часть самой Орихиме, он тот, кому от нее ничего не нужно, он дорожит ей без условий, в отличие от всех остальных. И понимал, что требует от нее невозможного. Все равно что просить кого-то отрезать себе руку или ногу добровольно. Он сидел на крыше небоскреба, размышляя о сцене, что произошла между ними утром, о том, что случилось позже, о том, что ситуация подошла к кульминации и разрешилась неожиданно быстро, и теперь слишком много зависит от его действий и поведения. На рассвете он снова привлек ее к себе, снова вывернул наизнанку и снова ударил в самое сердце, потому что мог и знал, что ему за это ничего не будет, потому что из мелочной, гнусной мести подло упивался своей садистской властью. Он не был по натуре злым, не любил причинять боль, но не гнушался этим, если того требовала ситуация. И сейчас, по его мнению, наказание женщины за то, что заставила ждать его слишком долго, бесчисленное количество раз предавала, должно было быть суровым и достаточным для того, чтобы она осознала свою беспомощность перед ним и свой проступок. Это становилось до тошного привычным, нормальным, естественным настолько, что постепенно отпускало даже чувство вины. Ранним утром, после завтрака она по привычке, которую завела недавно, взяла книгу и расположилась за столом на крохотной кухне, нашла нужную страницу, но так и замерла, уставившись бессмысленным взглядом в дрожащие строчки. В последнее время он часто замечал за ней подобное: она сидела, ссутулившись, оперев руки о столешницу, бесцельно, хаотично переворачивая листы, словно слепая, глухая старуха, дистанцировалась от неприятной реальности. Сифер сомневался, что она читала, скорее, искала причину избавиться от его навязчиво-придирчивых взглядов, под которыми ощущала себя неминуемо виноватой, осужденной на пожизненное, но не протестовала и в некотором смысле, как обычно, даже оправдывала его, уверенная, что заслуживает самой ужасной участи за то, что оставила сына. И он смягчился, сжалился, почувствовал укол за грудиной, встал за ней и принялся опытными, выверенными движениями массировать ей плечи, скованные неотвратимостью грядущего. - Что с тобой? – начал он самым примирительно-участливым тоном, на который только был способен. Убрал мешавшие волосы, отмечая, что женщина настолько напряжена, что не может даже глубоко вдохнуть. - Все в порядке, Улькиорра, - неслышно прошелестела она, взяла его ладонь и прислонила к холодным, обветренным губам. Женщина умирала, распадалась на слои и на части. Слезала ненужная больше искусственно созданная оболочка безмерно счастливой и всем довольной Химе, и ее место тут же занимала шероховатая, рубцеватая поверхность боли. – Просто хочу почитать. Книга очень интересная, - ложь въелась под кожу, в волосы, в ее поведение, каждое слово было пропитано ею настолько, что Сифер едва подавил желание вырвать женщине язык. - Что с тобой случилось? – снова повторил он растянуто, мягко, проглатывая гнев, поглаживая ее спину, чувствуя, как кончики пальцев немеют от напряжения и стремления содрать с нее кожу живьем. - Ничего, - притворно покорный тон, взмах головы, исполненный лживой благодарности – она словно все еще выступает на публике, забывая, что Сифер видит ее насквозь. - Это из-за ребенка? – вкрадчиво спросил он, задерживая руки на шее непозволительно долго. - Нет, Улькиорра, - скорбно выдохнула под его умелыми движениями, расслабляясь, наливаясь истомой и стыдясь этого, словно теперь обязана только страдать. - Чем я могу тебе помочь? Как я могу унять твою тоску? – он сел перед ней на колени, задрал юбку и без особых прелюдий коснулся промежности, неотрывно следя, как ее лицо покрывает горячечный румянец, а грудь взымается все тяжелее. – Как я могу утешить тебя? – если она так хочет лжи, - прекрасно. Он тоже обучен лгать, и настолько естественно, что все уверены, будто он самый искренний из живущих. В конце концов, ему десятилетиями удавалось обманывать бога. Что стоит обмануть никчемную женщину?! – Как я могу облегчить твою боль? – она откинула голову назад, запуская ладони в его волосы, не сопротивляясь больше влечению, приговаривая бессвязно, как в бреду: - Ты такой хороший, такой заботливый, такой добрый… - Только для тебя, - он развернул ее и взял под коленями, притягивая к себе, входя плавно, без спешки, размазывая похоть по краю сознания. - Я рада. Потому что если бы ты был таким со всеми, я бы тебя не любила, - она потянулась вперед и поцеловала его мучительно медленно, тягуче, каждой частицей тела впитывая его толчки. Спустя пару часов, опустошенная, уставшая, измученная бесконечной необходимостью притворяться сильной, равнодушной к участи своего сына, она призналась, лежа у Сифера на груди, обнимая его, боясь его потерять сильнее, чем собственную жизнь: - Я так устала от всего… Так много лжи… Солнце настойчиво вторгалось в каждый уголок их крошечной квартирки, снова и снова вынуждая этот мир к существованию, порождая циклы неизбежностей, затапливая все вокруг радиацией, начиная отсчет очередного витка.    - Я так больше не могу… Я заберу у него Казуи, я не могу так больше, - она стиснула Сифера крепче, тот поддался, как и прежде, безучастный внешне, даже сердцебиением не выдающий изнутри пожирающей ненависти. Она не плакала, но от этого как будто стало хуже, тоска копилась в ней, обесцвечивая ее образ, делая его монохромным, и Сифер боялся, что женщина выкинет что-то критически безрассудное, с последствиями чего не сможет справить ни он, ни тем более Куросаки. - Ты знаешь мое мнение на этот счет, - он положил ей на плечи теплую ладонь и слегка сжал. – Я убью его. И тебя. Стоит вам появиться здесь вместе. А затем убью себя, потому что у меня не останется причин, чтобы жить, - сухо проговорил он. Но Орихиме не верила. Знала, что он может так поступить, но не верила. Загнанная в угол безысходностью, безальтернативностью и зависимостью от окружающих ее мужчин, она и сама не заметила, как стала такой же упрямой и своевольной. Она благоразумно промолчала и лишь крепче обняла его, запуганная до такой степени, что становилось уже плевать на последствия и то, что случится с ней, с Куросаки, с самим Улькиоррой, но последней отчаянной судорогой парализованной воли она подарит Казуи шанс на другую, иную жизнь вне бесконечно бессмысленного противостояния Пустых и синигами, квинси и синигами, кого-то еще с кем-то еще, Сифера и Куросаки, она сможет вырвать его из плена чужих амбиций, даже если погибнет сама. - Я думал, когда Сообщество Душ будет довольно рождением этого чудовища и ты станешь им бесполезна, я заберу тебя. Я планировал это с самого начала, но ты меня обманула и предала, - снова заговорил он укоризненно, зная, что женщина непременно испытает приводящее к безусловной покорности раскаяние. Он воспринимал это как необходимый воспитательный элемент, часть ее наказания, которое та обязана выдержать, чтобы искупить причиненную боль.  – То, как ты жила эти пять лет, - дурная трагикомедия, - с легким цинизмом подытожил он. - А сейчас я живу правильно? – сдавленно прошептала Химе ему в шею. - Сейчас ты лишь оттягиваешь неизбежное, боясь признаться себе в том, что этот ребенок никогда тебе не был нужен, - он продолжал ловко управлять ее сознанием. Еще чуть-чуть, ее воля не должна быть полностью уничтожена, но должна быть на грани, только тогда Сифер может быть уверен, что она больше не уйдет, зависимая, бессильная, способная лишь отдавать, ничего не требуя взамен. - А неизбежное – это ты? – она всегда, с раннего детства осознавала свое одиночество и отличность от других, она знала, что ей так и не повезло стать важной, нужной, первостепенной, всегда она была лишь предлогом, поводом, условием, сейчас вот стала приложением к сиферовой пустоте, до этого – страховкой для сил Ичиго, в детстве – тенью Тацки. Она наивно надеялась найти понимание у такого же одинокого, как и сама, Улькиорры, и с разочарованием предположила, а в дальнейшем и убедила себя, что и на крыше, и когда он несколько лет назад заботился о ней, была лишь одной из причин для реванша, и приняв эту мысль, как данность, не пытаясь ее опровергнуть, тем более не стремясь что-то выяснять у подозрительного Сифера, решила надеяться только на себя. - Мне напомнить, что ты сама ко мне пришла? Из раза в раз ты сама приходишь ко мне, - он словно подтверждал ее мысли. И так прочертила окружность у него на груди. Она проглотила обиду и уткнулась ему между ключиц. Каждый внутри одинок, для каждого в итоге смерть – избавление. Каждый испытывает в той или иной степени облегчение, наконец перестав существовать. Прерывается бесконечный бег за бренными, незначительными, минутными целями. В жизни нет ничего возвышенного, нет ничего героического, о чем писали великие, все это блажь и романтический вымысел, потому что никаких великих нет тоже. - Ты не можешь вынудить меня забыть сына, - почти твердо, почти уверенно проговорила она, почти бесстрашно. – Я носила его под сердцем, слушала его дыхание, ловила его улыбки. Ты ведь заботился обо мне в те месяцы, ты был рядом, питал его реацу, ты… - Еще немного, и я начну хохотать, - надменно отозвался Сифер. Орихиме посмотрела на него затравленно, с отвращением. – Да он же не нужен тебе! Был бы нужен, бросала бы ты его каждый день четыре месяца подряд, лгала бы ты ему каждый день?! Только не говори, что это я виноват. И не говори, что у тебя не было выбора, - насмешливо добавил он, выпутываясь из ее объятий и садясь напротив. - Замолчи, - она прикрыла глаза ладонью, скрывая слезы. - А я тебе повторю, женщина: ты с помощью этого несчастного ребенка оправдываешь свою ложь, беспомощность и безответственность, - давил он, - свою неуверенность. Не во мне, женщина, и уж точно не в Куросаки. А в себе. Ты себя не знаешь, не разбираешься, не хочешь подумать о себе, хотя я сотню раз просил тебя это сделать. - Замолчи… - бессильно выдавила она. Отчасти Улькиорра был прав, но отчасти он рассуждал так, потому что не ведал материнской любви. Он понимал причину ее поведения, но отвергал ее, игнорировал, отрицал. Стоило ей начать говорить о ребенке, он бросал жестокое: «Ты сделала выбор, почему тогда рыдаешь?!» - сомневался в ней, уязвленный ее поведением, уверенный, что она играет на публику и лжет, не в состоянии понять, что та плачет не от сожаления из-за принятого решения, а от жалости и любви к своему сыну и осознания участи, на которую его обрекла. - Ты кукушка… - выдохнул он и повалил ее назад на футон, целуя шею, грудь, затапливая все вокруг своей маслянистой, властной, грязной пустотой, от которой не сбежать, не отмыться, не искоренить ее из себя. Коснувшись однажды, попадаешь в зависимость, больше не можешь быть, как прежде, счастливым, потому что познал великую истину, - смысла нет, и это нормально. - Мне так жаль тебя… - прошептала она, отстраняясь, раскидывая руки крестом. – Ты не должен так жить, ты не привык к этому. Ты так страдаешь… По обыкновению, она проецировала свои эмоции на других, словно крича: это мне нужна жалость, это я хочу любви и внимания, я хочу, чтобы мне помогли. Но Сифер извечно оставался глух к чужим надрывным мольбам, он видел их слишком часто, что заставило его принимать подобное за проявление слабости. Он слышал их и замечал, но считал необходимым игнорировать, уверенный, что так женщина станет сильнее, смирит свое сердце, и рана в ее груди зарастет. - Я давно об этом не думаю, женщина, - ожидаемо отмахнулся арранкар. – Может быть, раньше я и размышлял о подобном, когда только прибыл в Генсей, но не теперь. Я не особенно рассчитываю на что-то в этой реальности и в определенном смысле доволен тем, что имею, - конечно, Улькиорра никогда не признается, что ему тяжело, не даст повод относиться к нему снисходительно. – Я лишь сожалею, что мне нечего тебе предложить, нечего тебе дать, в этом мире у меня ничего нет. И все же ты здесь, потому, может быть, для тебя это не имеет значения, - в разрез со своими мыслями произнес он. - Ты такой замечательный, такой хороший, - убеждала она больше себя, чем Сифера, заставляла себя закрывать глаза на целенаправленно и с умыслом причиняемые им страдания. Он проверяет ее, хочет выяснить ее предел боли, спровоцировать, чтобы потом уязвить. Но та все молчала, терпела, покорная, сносила моральные истязания стойко, привыкшая к ним еще до знакомства с Пустым. - Хватит меня нахваливать, иначе я решу, что тебе все-таки от меня что-то нужно. Орихиме рассмеялась звонко, отчаянно и навзрыд, зная, что выход из этого ада может быть только один, и надо решиться, набраться смелости, взять на себя ответственность, как говорит Улькиорра, быть готовой рискнуть. - Ты немного успокоилась за это время, я заметил, почти не плачешь. Я рад. Хорошо, что тебе стало легче, - она хотела бы, чтобы это не звучало, как очередной приказ и невнимательное, неучитывающее ее эмоции безальтернативное требование, но Сифер никогда не был таким, каким она хотела его видеть, и если бы вдруг стал, она сошла бы с ума, сострадая ему. Она ничего не ответила, снова прижимаясь к нему горячей грудью, запрокинула его руки за голову и предложила болезненно, на грани безумия: - Давай сбежим. Сифер позволил себе едва заметную улыбку, издевку, довольный ее состоянием. - А как же твой сын? Та посмотрела горько, распознав стремление обесценить ее чувства и мысли, порывы и страсти, прочла безмолвное в его взгляде: «Я же говорил, он не нужен тебе». - Давай уедем, куда глаза глядят… - повторила она, продолжая смотреть на него прямо, принимая навязанное ей унижение. - Хорошо, - но пустота на острие его зрачков продолжала насмехаться над ее нелепыми попытками спастись.  Вечером случилось еще кое-что, подарившее ему, с одной стороны, повод для триумфа, с другой, - заставившее многое переосмыслить. Он сидел на крыше небоскреба, размышляя о том, на что сам готов ради женщины. Он требует от нее отказаться от всего, шагнуть за ним в пустоту, он хочет лишить ее самой сути жизни, он грозится отнять это сам, если она продолжит тянуть и вязнуть в тоске и рыданиях. А что бы сделал он, от чего готов отказаться он сам?.. Женщина прежде была уверена, что на крыше Лас Ночес он спас ей жизнь, пожертвовав собой, но правда была в том, что он действовал инстинктивно, отточенный бесчисленными боями разум молниеносно среагировал на возможность победить и использовал ее. Состояние пленницы на тот момент заботило меньше всего и лишь удачно легко на дальнейшее развитие событий, заложив ей в сердце образ погибшего ради ее спасения Сифера. Что готов был отдать он сам, от чего отказался бы он сам, что сейчас у него было?.. Он рассеянно взглянул вниз, словно ища подсказку. Он знал ответ всегда, он знал, что именно эта простая истина и есть причина конфликтов, страданий и боли женщины теперь. Он должен был отказаться от самого ценного, что у него осталось, что защищало его от мук, которые в этом мире переживал каждый, которые испытывала сама Орихиме. Он должен был пожертвовать пустотой. Сифер тяжело вздохнул и прикрыл глаза. Он должен был признаться себе в том, что женщина дорога ему, что это не банальная похоть, не жажда, а уже нечто бОльшее, ценное, о чем он вспомнил в лесу, когда она нашла его, что утолило его голод на грани безумия. Он должен был рискнуть, допустить страх неудачи, страх быть обиженным, отверженным, раненым, страх лишиться ее навсегда. И вместе с пустотой он должен был отказаться от безопасности, защищенности, которые она обеспечивала. Тогда бы закончились страдания женщины, тогда бы начал страдать он сам, как живой, как вся та безликая, бессмысленно бредущая масса, опутанная, пораженная, пожранная вирусом космической тревоги. И постепенно, наблюдая в течение последних месяцев метания женщины, в его голове созрел план, как использовать эту ситуацию себе во благо. Сифер не был бы собой, если бы просто уступил без страховки. И этой страховкой должен был стать Куросаки Казуи. Навязчивое внимание Урахары натолкнуло его на размышления об этом. Конечно, голод сразу внес свои коррективы, но лишь убедил в правильности выбранной цели. И последней каплей, склонившей чашу весов в пользу этого решения, стала ситуация с синигами, возомнившими, что могут безнаказанно его пытать. Потому после очередного скандала у Орихиме дома, ультиматума Ичиго, который сам Сифер вынудил того поставить, вложив ему в голову правильные мысли под маскировкой слова «договор» и простой формулы «ты получаешь ребенка, а я женщину», после того, как тот ударил Химе, а сама она пришла к Сиферу с крошечным чемоданом, словно сообщая, что готова оставить прошлое в прошлом, Улькиорра запасся терпением и принялся ждать, сгорая от злости и ревности, ненависти, наблюдая ее бесконтрольный поток слез и причитаний, но уверенный, что результат оправдает все лишения, унижения, с которыми ему теперь пришлось столкнуться. И сегодня вечером он был вознагражден. После обоюдных уколов, обид и взаимного презрения Орихиме сорвалась. Она прекрасно знала расписания Куросаки, знала, что по пятницам с утра он должен присутствовать на обязательном собрании в офисе, знала, что Казуи будет у Куросаки-сана и знала, что тот чаще оставляет его одного в бывшей комнате Ичиго, а сам пропадает в больнице, а дочери его на работе. Она знала, что дом по-прежнему не запирается, и потому просто вошла и забрала ребенка с собой, не скрываясь, никому ничего не объясняя, спустилась с ним в метро и под невинные расспросы малыша поехала к Сиферу. По пути она зашла в магазин, купила продуктов, готовая устроить сегодня грандиозный праздник по поводу своей маленькой победы над враждебным к ней миром. Она не представляла, как отреагирует Улькиорра, тот мог сходу, не произнося ни слова попытаться убить их обоих, а мог недовольно хмыкнуть и промолчать, он мог пригласить их в дом, а мог просто выгнать на улицу, в конечном итоге он мог улыбнуться и тепло встретить Химе. И тут ее фантазия начинала буксовать, путаясь в слоях и деталях. Ее трясло, пальцы не гнулись, но с лица не сходила истерическая улыбка, что она смогла, осмелилась, пошла всем наперекор, и плевать, что будет, потому что ее сын теперь рядом. Щелкнул замок, и она вошла в квартиру, едва способная скрывать нервное напряжение, за ней проскользнул маленький мальчик. Сифер впервые видел его так близко. Обычно всегда мельком, словно его стремились скрыть от бездонных, замечающих каждую мелочь глаз арранкара. Тот мелко дрожал, и было видно, что совсем недавно плакал, впрочем, может быть, от радости, решил тот, беззастенчиво его рассматривая. - Проходи, малыш. Давай снимем сандалии, - руки Химе тряслись, и она никак не могла расстегнуть застежку. Ребенок молчал, лишь боязливо озирался по сторонам. Сифер про себя отметил, что тот ненормально похож на Орихиме, словно выращенная в пробирке копия. - Что это значит? – требовательно спросил он и по привычке сунул руки в карманы джинсов, ничем не выдавая радость от полученного таким трудом превосходства. - Улькиорра, я… - растерялась та, отводя взгляд, и продолжая возиться с обувью. - Что это существо здесь делает? – он сделал шаг вперед. И женщина молча прижала мальчика к себе, не в состоянии ничего объяснить. Сифер и так знал все, что она скажет, предугадал ее реакции и использовал себе во благо, но должен был гневаться для проформы, чтобы показать и доказать ей твердость своих слов и непоправимость ее ошибок и непослушания. Он не мог оставить себя без защиты. Теперь этой защитой станет ребенок-монстр. Ты проиграл, Куросаки Ичиго, это конец. Он предупреждал его, он давал ему намеки, что неминуемо присвоит себе это чудовище, но тот не внял и списал все на блажь и безумие Сифера. Тогда пусть готовится платить, - он подавил вспышку надменного восторга и снова обратил уничтожающий взгляд на женщину, дрожащую, потерянную, такую жалкую сейчас, но сделавшую все в точности так, как он и планировал. Он мог ей гордиться, теперь, находясь в безопасности, он бы мог ее полюбить. - Улькиорра… - только выдохнула она. Мальчик жался к матери и начал капризничать. В этот момент дверь распахнулась, едва не слетев с петель, и в квартиру ворвался взбешенный Куросаки. Женщина шарахнулась, инстинктивно загораживая собой малыша. Ичиго узнал обо всем почти сразу, отец позвонил ему и сообщил, что соседи видели Казуи с матерью, и они куда-то быстро ушли. Догадаться, куда, не составило труда, потому что у Орихиме было только одно место, где ее ждали. - Отдай его! – проревел он. – Мне плевать, где ты будешь жить. Отдай моего сына! – он схватил женщину за руку, почти выворачивая ее, та вскрикнула от боли, и резко дернул на себя. Мальчик в ужасе отчаянно завопил, не понимая, что делать. Вот он – тот самый момент – кивнул себе Сифер, и в следующее мгновение подхватил ребенка на руки легко и умело, словно всю жизнь только этим и занимался, успокаивая, создавая демонстративный образ защитника, зная, что тот не оттолкнет его по двум причинам: он единственный в комнате, кто пока еще не причинил вреда его матери, и второе – из-за реацу. Как бы мал не был этот ребенок, он должен был распознать знакомую силу, которой пропитана комната и которая, Улькиорра знал это наверняка, скрыто жила в нем самом. - Тише, тише, не бойся, - отрепетировано, заучено повторял он, прижимая заплаканного, испуганного мальчика к груди, не сводя торжествующего взгляда с Куросаки, предвидя, что тот потеряет терпение, чем лишь усугубит свое положение в глазах малыша. - Не смей прикасаться к моему ребенку! – он перешагнул через осевшую на полу Орихиме и схватил Сифера за ворот рубашки, придавливая к стене. - Не бойся, он не тронет больше ни маму, ни тебя, - словно не замечая синигами, прошептал тот в рыжую макушку, чуть поглаживая мальчика по спине. – Как тебя зовут? – нужно было отвлечь его пустыми расспросами, показать, что Улькиорра – единственный, кто несмотря ни на что способен сохранять самообладание и кто интересуется именно им, а не происходящим вокруг ужасом, беспокоится о нем и о его матери. - К-казуи… - неразборчиво прошептал тот и снова трусливо прижался к его груди. - Меня - Улькиорра, - доброжелательно ответил тот. Куросаки готов был его разорвать зубами, если потребуется, перегрызть ему артерию и, отплевываясь от чужой крови, вернуть сына себе не потому, что Орихиме забрала его, а потому, что его забрал Улькиорра. - Ичиго, не надо, - Орихиме поднялась и встала между ними, оттесняя синигами к двери, с ужасом осознавая, что была лишь пешкой для Сифера, негласно выполняющей его указания и уверенная, что действует по собственной воле. - Сколько тебе лет? – продолжил арранкар, внешне полностью сосредоточенный на стремлении добиться чужого расположения. Завоевать доверие ребенка легко, еще проще, когда вокруг творится хаос. - Пять… - он раскрыл маленькую ладошку, показывая пять пальцев. - Вот как? Ты знаешь, я был рядом с твоей мамой, когда носила тебя, заботился о ней и о тебе, - доверительно сообщил тот под вопросительные взгляды ребенка. - У тебя есть любимый цвет? – он продолжал нашептывать бессмысленные вопросы, зная, что его голос действует, как гипноз, расслабляя, успокаивая, делая разум податливым, управляемым. - Зеленый… - слезы подсохли, и теперь он растерянно, но внимательно рассматривал Сифера. – Вы… Пустой? - Правильно, - согласно кивнул тот, словно ждал именно этого вопроса, словно именно этот вопрос и был определяющим, и Куросаки рванулся вперед, почуяв это тоже, практически сминая Орихиме. Сифер выставил плечо вперед и ловко втащил женщину за свою спину. Напуганный мальчик лишь крепче обхватил его за шею, с ужасом всматриваясь в лицо отца, чувствуя свою беспомощность. – Видишь, Ичиго, твой собственный сын боится тебя, - насмешливо дернул уголками губ арранкар. - Я тебя уничтожу, Улькиорра, - озлобленно, отчаянно грозил тот, - я тебя убью. - Все правильно, Казуи, твой отец убьет меня, потому что он синигами, а я Пустой. Синигами убивают Пустых, - ненавязчиво он вкладывал в голову ребенку основы его будущих решений, перевернувшие всю его судьбу. - Чего ты добиваешься, мразь? – захлебываясь ненавистью заорал Куросаки. – Мало тебе моей жизни и жизни Орихиме, хочешь сломать ее и нашему сыну? - Но ведь Пустые плохие… - неуверенно начал мальчик, словно личность отца разом поблекла для него, став совершенно неважной. - Это то, чему тебя учит отец? Пустые – зло? – он наигранно удивился. Ребенок кивнул. – Я Пустой. Я кажусь тебе злым? – и тот отрицательно покачал головой. - Прекрати это, - безнадежно попросил Ичиго, обращаясь к Орихиме. Та беззвучно рыдала за спиной Сифера. – Ты видишь, что ты натворила? Прекрати это немедленно! – потребовал он, почти срываясь на крик. - Я не верну Казуи… - надрывно и ломано, сотрясаясь всем телом, прошептала она. - Ты понимаешь, что ты сделала? Ты отдала нашего сына врагу! Ты понимаешь это? – ревел он обессиленно, не в состоянии что-то предпринять так, чтобы не навредить ребенку. – Хватит, Улькиорра, я умоляю тебя, остановись… - он готов был упасть на колени и молить, унижаться, если бы знал, что это поможет, он готов был пожертвовать всю свою силу, лишь бы вернуть сына домой. - Уходи, Куросаки, - тот мгновенно изменил тон на привычно холодный и требовательный. – Или ты хочешь причинить еще больше вреда этой женщине и этому ребенку? - Мне следовало догадаться, я должен был понять, что ты задумал. Ты ведь говорил мне, ты предупреждал. Я был убежден, что ты просто блефуешь и сходишь с ума от отчаяния и ревности. Ты запутал меня. Ты почти убедил меня, что это Сообщество Душ – угроза. Я должен был понять, что ты не отступишь. Ты гребаный псих, который «делает все необходимое». Ты думаешь, она с тобой будет счастлива? – он дернул подбородком в сторону Химе. – Она вообще ни с кем неспособна быть счастливой. - Это неважно, - равнодушно ответил тот. - А что важно? - Улькиорра слегка кивнул на ребенка, продолжая держать того на руках. – Нет… Нет, ты не можешь, - затравленно прошептал он. – Ты не можешь отобрать его у меня. - Уходи, Ичиго. Я не хочу быть с тобой грубым на глазах у твоего сына, - расчетливо пригрозил тот, зная, что малыш снова испугается, но вместе с тем и оценит его, Сифера, сдержанность, потому что уже не уверен в безгрешности своего отца. – Верно, Казуи? Пусть папа уходит, - тот неуверенно кивнул. – Скажи это, - безальтернативно потребовал арранкар, и Орихиме зажал рот ладонью, вспоминая, как тот и от нее требовал того же: послушания, подчинения и безволия, проверял ее выдержку, ее готовность чем-то пожертвовать и принять ответственность за решения. - Папочка, уходи… - прошептал тот, стыдливо пряча глаза. - Ты сам во всем виноват, Куросаки Ичиго, а это лишь закономерный финал твоих поступков, - подытожил Сифер. - Казуи? – синигами протянул руки к ребенку, но тот сильнее вцепился в плечи Улькиорры, отворачиваясь и снова начиная плакать, не понимая, за что ему так совестно, отказываясь верить, что его замечательный и сильный отец мог ударить маму, мог на нее накричать, а сейчас и вовсе вел себя совсем не так, как обычно, давил тяжелой реацу, пугал и выглядел страшнее Пустых. Это разочаровывало, приносило тоску, подсознательный страх и обиду на Ичиго, это отзывалось болью в кончиках пальцев, это закрадывалось особенностями будущей личности. Наконец, Куросаки ушел, расплескивая невыразимое отчаяние, готовый рыдать, исполненный бессильной ненависти. А Улькиорра все продолжал держать малыша на руках, признавая неохотно, что в реальности тот совсем не вызывает гнетущего отвращения, а, скорее, жалость, сострадание и печаль. Химе смотрела горько, устало, загнанно, затем протянула руки и переняла ребенка. - Приготовь что-нибудь. Ты же принесла продукты, - как ни в чем не бывало, напомнил он, указывая на брошенные возле двери пакеты. – Пойду прогуляюсь. Гигай останется здесь. Она ни о чем не спрашивала и испытала явное облегчение, когда тот вышел, получив возможность побыть с сыном наедине, привести себя и ребенка в порядок. Она тревожно обняла Казуи, пообещав себе больше не плакать при нем, смиряясь с ролью, которую отвел ей Улькиорра, и твердо решив, что теперь все будет по-новому. Сифер сидел на крыше небоскреба и размышлял, разбирался в произошедшем, в собственных чувствах, в готовности жертвовать. Сейчас наступил тот самый момент, когда он может позволить себе стать чуть более уязвимым, немного расслабиться, оставить в прошлом барьеры, созданные Айзеном и пустыней, и шагнуть в неизведанность иного, отличного от целей и планов синигами будущего, надежно прикрытый силой Куросаки Казуи, момент, когда он сам взрастит новую силу в этом ребенке, сам всему обучит его. И пока он на противоположной от Сообщества Душ стороне, пока его мать покорна и рядом, нет причин беспокоиться. Он должен ее наградить, должен во имя нее отказаться от участи оставаться навечно Пустым, должен хоть раз сделать то, чего она поистине хочет всем сердцем. Он должен открыться.     Он вернулся глубоко за полночь, Орихиме ждала его, формируя вопросы, копя темы для разговора, сидела у стены, не расстилая постель, расстроенная, измученная, напуганная и озадаченная не хуже Куросаки, поведением и поступками Сифера. Мальчик крепко спал на подушках у нее в ногах, укрытый теплым свитером арранкара и изнывал во сне от духоты.   - Ты могла бы уложить его на футон, а нам постелить простыню, - заметил тот шепотом, не желая будить ребенка, разворачивая матрас, считывая ее все еще взвинченное настроение. – Разве ему не жарко? - Ты ведь с самого начала задумал так поступить, – наконец, решилась она, машинально отвечаю ему также тихо и игнорируя его попытку сходу отвлечь ее от главного. - А ты с самого начала задумала его сюда привести. Так что мы квиты, - легко парировал Сифер. - Это не так, - попыталась оправдаться она, переодеваясь, натягивая на себя тонкое одеяло и снова садясь у стены, поджимая ноги к груди. - Не держи меня за идиота. Ты планомерно готовила почву своими бесконечными слезами и уговорами, - он лег на постель и потянул одеяло на себя, но Химе намертво вцепилась в край, Сифер недовольно хмыкнул и уступил. - Ты думаешь, все такие, как ты? Что-то анализируют, высчитывают и составляют план действий? – продолжала придираться она. - Ну ты точно не так проста, какой хочешь казаться, - язвил в ответ тот. - Нормально тебе так живется? – вспылила она, хмурясь и забывая про шепот. – Ты знаешь все наперед, каждый чужой шаг, каждую мысль, каждое действие. Не скучно? Мне было бы чудовищно скучно! - Зато позволяет обезопасить себя, - занудно пояснил арранкар, потянулся и заложил руки за голову, обнажая торчащие ребра, заставляя Орихиме брезгливо морщиться и укорять себя за то, что так и не научилась как следует готовить что-то вне японской кухни, вынуждая Сифера есть преимущественно лишь рис и удон. - От чего?! – напоказ и чтобы скрыть свои чувства, усмехнулась она. - Например, сейчас от чудовища, которое одним случайным всполохом реацу способно уничтожить все живое в радиусе ста километров, - проигнорировал ее тон Сифер. - Ты боишься его? – неподдельно и насмешливо удивилась Химе. - Не говори чушь, - отмахнулся тот, видя, что женщина подбирается к опасной черте. - Ты боишься его, - торжествуя, повторила она. - Глупости, - не поддавался на ее неловкие провокации арранкар, всеми силами пытаясь удержать себя от очередной ссоры. Достаточно конфликтов, по крайней мере сегодня. - Ты Пустой, а вы инстинктивно подчиняетесь и следуете за тем, кто сильнее, из животного страха. Ты интуитивно ищешь нового владыку в моем сыне, ищешь возможность служить, - спокойно изложила она, наблюдая за реакцией Сифера, изучая его недвижимое, по-прежнему равнодушное выражение лица. Конечно, он не признается, понимала Химе, станет все отрицать, даже если она тысячу раз права, но для себя отметит, что она в курсе его мотивов, и станет вести себя осторожнее с Казуи. - Очень проницательно, видно, что ты долго об этом раздумывала, - иронизировал тот, - но, увы, нет, я его не боюсь. Но, может быть, я боюсь за него, - неожиданно для той произнес Сифер. - Что это значит? – несколько разочарованная тем, что арранкар не стал спорить, уточнила она. - Боюсь, что он может стать чьей-то марионеткой, что разрушит все сущее, - как по шпаргалке, повторил тот. - Ты об этом, - она отвернулась, демонстрируя скуку. – Ты повторял это не раз и не два. - А чего еще ждать от существа, подобного ему? – раздраженный ее поведением Сифер поднялся и вытащил новую пачку сигарет из кармана джинсов, открыл окно и закурил, словно в отместку и из какой-то непережитой подростковой вредности. - Опять куришь? – сразу возмутилась Орихиме, подскочила и затушила сигарету. – Хотя бы не дома! Ты представляешь, как будет потом пахнуть одежда и волосы! Ты мне на зло сейчас это сделал? - Не неси ерунды, - отмахнулся тот, довольный своей небольшой шалостью. - Улькиорра, не обижай его, - вдруг серьезно проговорила она, облокачиваясь о подоконник и заглядывая арранкару в глаза. Сифер хмыкнул, не обращая внимания. – Я серьезно. Не обижай его. Он ребенок, он растет и впитывает все, что видит вокруг, - она устремила тяжелый взгляд на ночное шоссе, не зная, как еще обезопасить сына от самого изощренного манипулятора в мире. – Если ты не прекратишь повторять, что он монстр, он таким и станет. Не обижай его, - мрачно повторила она. – И меня. - Ты знала, на что шла, когда вела его сюда, - озвучил очевидную истину Сифер, ничуть нетронутый ее материнским беспокойством. - Я прошу тебя, - настойчиво произнесла она и взяла его за руку. Тот посмотрел на ее ладонь: такая худая, слабая, такая бесполезная. Айзен считал ее силу почти божественной, сам Улькиорра восхищался ее волей. А сейчас женщина была сломлена, разрушена, разворочена. Она умоляла, она унижалась, она скрывала свои мысли, она была запугана, забита бытом, суетой, поступками Куросаки, поведением самого Сифера. В ней ничего не осталось от прежней Химе, ничего, что бывший Кватро возводил в абсолют, использовал как ориентир, что хотел бы присвоить. Женщина потускнела, постарела, превратилась в тень и тени прежней себя. И не последнюю роль в этом сыграл сам Улькиорра, мучая ее, заставляя от всего отказаться, ничего не давая взамен, пользуясь своей безраздельной властью, взаимозависимостью, усугубляя ее безысходность и выворачивая одиночеством и болью наружу ее опустошенную личность. - Ладно, - выдохнул он, проявляя сдержанное милосердие к ее печальной участи. Затем снова замолчал, зная, что бессознательно она ищет его поддержки, понимания, которое он никогда не мог ей дать, защиты и надежности. Наверно, стоило, наконец, простить ее, стоило позволить ей крупицу счастья в этом аду, позволить дышать чуть свободнее, если он хочет ее удержать, стоило доказать всему миру, что даже такая Орихиме, уничтоженная, гонимая, презираемая этим самым миром, все еще способна улыбаться, находить радости в мелочах, как она делала в Уэко Мундо, мечтать о несбыточном и по крайней мере внешне казаться беззаботной. Он скучал по ней, по ее глупым вопросам, по неловким движениям, по опрометчивым поступкам, тосковал по звонкому смеху – по тому, чего никогда не имел сам. И сломленная Орихиме, конечно, привлекала его тоже, потому что казалась проще, понятней, в ней нечего было открывать и разыскивать, ее душу сожрала пустота так же, как несколько десятилетий назад у самого Улькиорры, но вместе с тем и бесконечно раздражала своим всеобъемлющим бессилием. И Сифер в тайне начал бояться, что она наскучит ему, сосредоточенная лишь на рутине, быту и страхе. Вероятно, так ее изменил ребенок, не раз размышлял Улькиорра, вероятно, она пожертвовала ему свою волю, вероятно, загнанная в клетку из обязанностей и роли прилежной жены и матери, она находила утешение лишь в безусловной привязанности сына. Потому и сейчас так цеплялась за него, как зависимая, старалась его защитить, обезопасить, в том числе от Куросаки. И если грамотно использовать ее связь, умело разыграть карту материнской заботы, можно было бы добиться ее доверия, расслабления и, может быть, снять бремя безысходности с ее плеч. Можно было бы попробовать построить что-то, кроме ужаса и отчаяния, научиться вместе жить, делиться печалями и привязать к себе этого ребенка невидимой нитью навечно, чтобы даже если он покинет Сифера, то, как и женщина, оставался бы под его безраздельной властью. Вероятно, на это уйдет ни один месяц, может быть, годы, но когда Сообщество Душ придет за ним, Казуи Куросаки откажет им добровольно. В этом безупречном плане изъяном был только Сифер. Важно было не допустить собственной привязанности, эмоциональных качелей, а если он собирался пожертвовать пустотой в обмен на управление этим ребенком и возможность будущего с Орихиме, сохранять внутреннее равновесие неизменным не представлялось возможным. Достаточными ли были его шансы на успех в отношении мальчика? Несомненно. Но не в отношении женщины. Он все еще не мог до конца ей доверять после того, как месяцами разочарованно и удивленно наблюдал ее упоение ложью. Не мог знать наверняка, что та не предаст снова, спеленатая очередной бредовой фантазией или чужой манипуляцией. Он размышлял об этом несколько месяцев и сегодняшний вечер стал определяющим. И он решил попробовать, рискнуть, принимая во внимание опасность и непостоянство человеческих чувств. - Ему же, наверно, нужны какие-то вещи для детей, да? – неопределенно, примиряющим тоном начал он. – Книжки, цветные карандаши, тетрадки. Что там обычно им покупают?! Какую-то детскую мебель, - он пожал плечами, перечисляя наугад, ловя недоверчивые взгляды Химе. – Что?! Ты вообще знаешь, чем интересуется твой сын? Или вы с Куросаки только и ждали момента, чтобы сбагрить его в Сообщество Душ, - не удержался и съязвил он. Дурная привычка, сразу укорил себя Улькиорра, стоит от нее избавиться, женщина должна чувствовать себя защищенной, должна позволить ему контактировать беспрепятственно с этим ребенком, должна убедиться, что Сифер не представляет опасности. - Замолчи, - хмуро прошептала она. И снова забрала пачку сигарет. – Я ее выброшу. Это вредно и для тебя, и для моего сына. - Ясно. Хорошо, я не против, - и она снова подозрительно на него посмотрела. - Что ты опять задумал? – прищурилась Орихиме, до невероятия уставшая от всего. - Нет. Я серьезно, - уверял Сифер самым искренним тоном. – Откуда я знаю, что нужно детям?! Я не воспитывал детей. Я вообще не люблю детей, - откровенно признался тот. – И был уверен, что у меня их никогда не будет. - Стол, - неожиданно произнесла Химе. – Сделай ему стол. Сможешь? - Стол? – он слегка вздернул брови, в самом деле несколько удивленный. - У него никогда не было стола в комнате*. Куросаки считал, что это не нужно. И Казуи всегда играл на полу, - с готовностью пояснила она. - Я не плотник, но, наверно, по чертежам смог бы собрать что-то простое, - не растерялся Сифер, добившись наконец от Орихиме одобрительно облегченной улыбки. - Отлично. У тебя есть дрель, шуруповерт? Нужны материалы, доски и другое полотно, – серьезно спросила она.  - А почему нельзя его просто купить? – на всякий случай уточнил Улькиорра, заранее зная, что женщина или расскажет слезливую историю, или будет апеллировать к его долгу и к чувствам ребенка. - Если ты сделаешь его сам, он будет благодарен тебе всю жизнь, ты сразу станешь для него очень значимым. А если еще позволишь ему тебе помогать или просто наблюдать, сидя рядом, то вы подружитесь, - она снова мечтательно улыбнулась. - Да плевать мне на его благодарность, - мрачно отмахнулся тот, мгновенно укоряя себя за спешку в реакциях. - Просто сделай так, как я тебя прошу, - ясно, она проверяет его готовность быть ответственным, Сифер поджал губы, несколько разочарованный, - пожалуйста. Потому что я тебя попросила. - Ладно, - неохотно согласился тот. - Я и забыла, каким маниакально заботливым ты умеешь быть, - она положила голову ему на плечо. - А что я должен был загнать его в угол, и пускай тихо сидит? Он же живой, по крайней мере пока, ему, наверно, нужны какие-то вещи, - не скрывая неопытности, рассуждал Сифер, - маленькие ложки там, тарелки, я не знаю, одежда, чем там еще пользуются дети?! Я могу сходить в библиотеку и почитать что-то о воспитании, изучить тщательно эту тему, - предложил тот. - О, нет! Нет! Только не это! Потому что тогда ты начнешь воспитывать и меня тоже, - сразу замахала руками Химе. – Я слишком хорошо помню твои занудные лекции о еде, сне, физической активности, когда ты даже за две недели до родов пытал меня прогулками на три-четыре километра, после которых я была уверена, что еще немного, и рожу прямо там, где стою. Нет! Нет, Улькиорра! – отрезала она на его попытки возмутиться. – Займись столом. Это будет самое лучшее, - тот смотрел исподлобья. – Но ты же все равно меня не послушаешь и пойдешь читать тома этих старых детских психологов… - А не должен? – искренне удивился тот. – Как иначе я смогу сформировать из него здоровую личность?! - Господи, ты же трудоголик, для тебя все – работа! – выдохнула женщина, касаясь ладонью лица. – Я и забыла, каким дотошным, исполнительным и чрезмерно инициативным ты бываешь… Для тебя же это как очередное задание… - уже сожалея об озвученной просьбе, проговорила она. – Единственная твоя задача состоит в том, чтобы не пытаться сделать из моего сына свою марионетку, - она серьезно посмотрела на Сифера, ожидая только утвердительного ответа. - А как я… - Орихиме продолжала требовательно заглядывать ему в глаза. – Я попытаюсь сделать для него стол. - Это правильный ответ, - кивнула она, чуть расслабляясь, и продолжила: - Не знала, что ты можешь таким быть. Такой сердитый, но как-то по-доброму. Растерянно-злой! - и рассмеялась, отпуская напряжение. - Смеешься? Смешно тебе? Лучше подумай, как мы будем жить здесь втроем, - он мрачно прошелся по комнате и замер напротив постели ребенка. - Тесно? – неуверенно предположила Химе. - Причем здесь это?! Он же крошечный. Я даже удивился, - пожал плечами тот. – Он не занимает много места. - Деньги? – совсем отчаялась женщина. - Я не думаю, что твой ребенок настолько много ест, что мне придется в дальнейшем переживать о деньгах, - возразил он. – Я имею в виду шум. То есть дети же шумные, нет? Когда я иду в парке мимо детской площадки, мне хочется сдохнуть. Они же все такие, нет? – Орихиме рассмеялась в голос, звонко и беззаботно, совсем так, как прежде, какой запомнил ее смех Сифер, и сам невольно улыбнулся ей в ответ. - Нет, - тепло прошептала она. – Из-за того, что Ичиго всегда работает из дома, Казуи привык вести себя тихо. - Бедный ребенок, - сочувственно выдохнул он. - Почему? - удивилась та. - Столько ограничений. Я думал, пока они маленькие, к ним относятся снисходительно, потому что они очень слабы и бесполезны. То есть это же дети, да? – сказал он так, словно ожидал ее подбадриваний и одобрения. – Разве их не надо обучать, кормить и присматривать, чтобы они случайно себя не убили. Примерно так же, как с домашними животными, - на этом моменте Орихиме поморщилась, давая понять, что аналогия неуместна. - Когда ты видишь чужих детей, то так себе это представляешь? Раздражающий быт и отсутствие любви, да? – ее лицо вдруг сделалось печальным. – Если у нас с тобой этого не было, Улькиорра, это не значит, что у всех так. Детей в первую очередь любят. - Они шумят и бесконечно бесят, - настаивал тот. - Они нуждаются в тебе и в ответ дарят свою безусловную любовь, - уверенно спорила она. - Как собаки, - кивнул Сифер, не сводя глаз с ее лица. - Замолчи, а? – устало отвернулась Химе. – В самом деле, иди читай книжки, может, и правда что-то почерпнешь из них, - она тяжело вздохнула, исполненная разочарования. - Я был не прав, - он подошел сзади и обнял ее за плечи. – Я не знаю ничего о детях, о воспитании, и я слишком долго ненавидел этого ребенка, чтобы ты позволила мне заботиться о нем, - если она так ждет от него открытости, прекрасно, сейчас самое время. – Но сегодня я подумал, что, возможно, с самого начала ошибался. Он так мал… Такая чудовищная сила заключена в столь крошечном теле. Так неопытен. И так одинок, что сегодня, когда я увидел, как он в ужасе отшатнулся от Куросаки, мне действительно стало его жаль. Я говорю правду. Все эти события, несомненно, оставят отпечаток в его личности и будущем. Мне бы не хотелось остаться в его памяти дурным воспоминанием. _________________ * В манге в комнате Казуи действительно нет стола. В Бличклабе фанаты спрашивали об этом Кубо, и тот ответил что-то вроде: "Ичиго решил, что стол ему не нужен".