Одержимость

Глава 20

Мерно покачиваясь на волнах, пришвартованный у берега стоял тоненький парусник, проглатывая пенистые облака, переливаясь на солнце перламутровыми тканями, матчами, бортами, ослепительно сияющими в бликах бирюзовой воды. - Давайте сфотографируемся на память, - предложила Орихиме, задевая Сифера плечом. Его белая, льняная рубашка, завязанная узлом на талии, флуоресцировала в кипенных лучах горячего июльского солнца. Черные, длинные волосы выгорели, стали жесткими, непослушными, выбивались из низкого, небрежно завязанного хвоста. Он щурился и прикрывал глаза ладонью, наблюдая, как ребенок любуется с причала яхтами и лодками, танцующими в ритме волн. – Смотрите сюда, - позвала Орихиме, - улыбайтесь. Улькиорра, хоть немного! – настойчиво попросила она, выравнивая стойку полароида. Щемило в груди так, что хотелось схватить этого мальчишку и женщину, выпрыгнуть из гигая и бежать прочь, не разбирая дороги, выше, выше, дальше, преодолевая барьеры, заслоны, преграды, обязательства и законы, условности и приказы, спасаться в страхе лишиться всего. Сифер прикрыл глаза, подавляя приступ парализующей волю паники. – Еще раз! Улькиорра моргнул. Улыбайтесь, - настойчиво повторила Орихиме, и сама улыбнулась так, словно это последний счастливый день в ее жизни, а дальше только беспросветная боль. Бесконечный океан ее бархатным саваном окутает тело, вырвет и вытравит по капле росы все мгновения покоя, умиротворяющего расслабления. – Отлично! Замечательная фотография, - на фото Казуи сидел на коленях у матери, а Сифер обнимал их обоих. Безмятежность момента застыла на глянцевой бумаге, остановила время на сотую долю секунды. Улькиорра потом всегда будет носить этот снимок с собой, как символ того, что он потерял; что даже такой, как он, был способен ощутить и увидеть, сохранить и запомнить сверкнувшее, как метеор, мимолетное, простое человеческое счастье. И нет в этом ничего постыдного, рутинного, заурядного, только доступное всем стремление продлить этот миг подольше, запечатлеть его, заморозить, выкрасть у бесчисленной череды бед. – Каждому по фотографии. А теперь давайте есть! – Орихиме расстелила тонкий плед на траве, приглашая всех сесть, расставляя тарелки с невероятно острой и странной едой. Улькиорра все стоял поодаль, всматриваясь в трепещущий, прибитый к берегу парусник, не решаясь подойти ближе к женщине, боясь, что его затянет, боясь разрушить все своим проклятым отчаянием, заочно, заранее во всем обвиняя себя, забывая, что в каждом из них плескается часть его силы, а значит, и часть его боли, и они уже отравлены, уже заклеймены, уже поражены. – Присаживайся, - доброжелательно улыбаясь, кивнула Орихиме. Сифер навсегда запомнит ее улыбку, залитую белесым, выжженным солнцем, каплю пота на шее, рыжие влажные волосы и аметистовые глаза, всегда немного печальные, всегда подернутые призрачным покрывалом тоски. Запечатлеет и мальчика, внимательного, слушающего, запоминающего и принимающего каждое слово, произнесенное им, - чужого ребенка, связанного с Сифером больше, чем с родной семьей, доверяющего Сиферу, заблаговременно скучающего по нему на годы вперед и бесконечно любящего чистой, преданной детской любовью. – Таблетки? – Орихиме удивленно захлопала ресницами, заметив, что Улькиорра достает из нагрудного кармана капсулу антацида. - Надо подготовить желудок к обилию твоей стряпни. Я не люблю острую пищу. И не люблю все эти пряности, и все эти травы и специи… - Ты, как всегда, ворчишь, - рассмеялись и мама, и малыш под хмурым взглядом Пустого. - И жирное мясо я ненавижу тоже, и чеснок, и горчицу, и натто, - они все продолжали хохотать, уплетая бутерброды с рыбой, васаби и жареным луком. – Ты не подумай, я не жалуюсь, просто мой желудок недостаточно крепкий, потому что в Уэко Мундо я питался совершенно иначе, более скудно в плане разнообразия вкусов, а здесь почти всегда готовил сам, используя только соль из всех приправ, потому все еще не могу привыкнуть к твоей еде. Но постепенно привыкну, потому что даже твой ребенок привык, - и она смеялась до колик, до слез, едва не давясь, наполняя этот день волнующе тревожной радостью, беззаботностью, словно завтра никогда не наступит, словно их уничтожит ядерный взрыв, сместится орбита земли, желтый карлик превратится в красного гиганта, уничтожив планеты. Словно это сон во сне, от которого никогда не очнутся. - Прости, - она вытерла лицо платком и поправила растрепавшиеся медные волосы. – Я приготовила тебе отдельно все, что ты любишь, - тепло улыбалась Орихиме. – Бутерброды с овощами и сыром, отварным мясом и листовым салатом, а твой любимый черный чай - в термосе, - Сифер невольно ответил на ее улыбку, задавленный предвестием, предчувствием надвигающегося конца, видя, как рушатся стены их маленькой комнатки на 27 этаже, впуская внутрь всю пошлость и грязь этого мира, облепляя их пустой суетой, сжирая выстраданное, выкраденное, выстроенное такое хрупкое, искрящееся под выбеляющим, выедающим солнцем новообретенное, новорожденное счастье. – Иди ко мне, - Сифер, повинуясь порыву, сел по-турецки и принялся за еду. В будущем Орихиме постарается забыть этот день, чтобы хватило сил выжить, не покончить с собой, не думать о том, что такой могла быть вся их жизнь, если бы она все не испортила, если бы она всегда его слушала, всегда подчинялась, старалась быть мудрой и не подражала по привычке другим – если бы продолжила оставаться собой рядом с ним. – Вкусно? – тот кивнул с набитым ртом, как и любой мужчина, слегка раздраженный необходимостью ждать приглашения к еде. – Казуи, тебе налить газировки? - Нее! Я буду чай, как Улькиорра, - и она снова рассмеялась. Парусник трепетал, рвался на волю, ему бы гонять по волнам, наслаждаясь свободой, рваными касаниями ветра, музыкой чаек, шумом дождя. Но он, бедолага, скован цепями у пристани – чья-то собственность, вещь, бездушный, бессмысленный, обезличенный предмет. Впоследствии не было ни дня, чтобы Улькиорра не вспоминал этот момент: звучащие эхом сквозь шум воды голоса, силуэты, обесцвеченные июльским солнцем, смех словно в отдалении и чужой – как будто он наблюдает со стороны, сверху из пасти гарганты перед тем, как все выжечь дотла черным серо оскурас, испытывая смешения ужаса и восторга. И сейчас еще не конец, но предтеча, предчувствие катастрофы. Никто не знает, когда рванет, и каждый живет в напряженном ожидании, осознании, сковывающем внутренности спазмом, судорогой. Все рушится, разваливается, медленно, но никто не верит в это, не принимает, избегает реальности. И когда нечего собирать, сохранять и беречь, каждый шокирован, но вместе с тем и освобожден. Все плавится и горит, обнажается, выворачиваясь наружу чужими желаниями, калькой чужих жизней. Как хрупко человеческое счастье – одно неверное, вскользь брошенное слово, и все обращается в труху, обесценивается, обезображивается. Впоследствии Орихиме ненавидела себя за сказанные в тот день слова, ставшие отправной точкой, отсчетным моментом, и оставалось только ждать, когда все со скрежетом развалится и сгниет, погребая под обломками такие тривиальные, обыденные, совершенно обыкновенные надежды и мечты Пустого, простой человеческой женщины и ребенка-бога. Они вернулись домой за полночь, пропитанные запахом соленой воды, уставшие, но согретые теплотой воспоминаний и друг друга. Сифер, не переодеваясь, сразу разложил на столе книги и принялся за работу, нещадно опаздывая с выполнением заказа, намереваясь не спать всю ночь. Орихиме уложила сына и присела рядом с арранкаром, рассматривая его точеный, как будто даже слегка загорелый, профиль. Такой старательный, ответственный, серьезный, умный Улькиорра – неприспособленный Улькиорра, ничего не понимающий в жизни людей, обесценивающий все, что не влезает в его систему взглядов и принципов, отвергающий, отрицающий, отторгающий – опустошающий, умерщвляющий, отнимающий Улькиорра. Она задержала дыхание, набираясь смелости. - Ты работаешь? – любой из людей понял бы чужое молчание рядом и риторические вопросы как намек на серьезный, длительный разговор, но только не Сифер. Он не считал необходимостью вникать в условности поведения других и делал это лишь тогда, когда ему самому было что-то необходимо. - Да, - не глядя кивнул он. Он так сожалел позже, что беспрекословно подчинялся Орихиме в вопросах быта, выживания в обществе, принятия решений, связанных с этим, что не настаивал на своем, доверяя ей, как более опытной, знающей, отказываясь принимать истину, что она такая же – ни черта не знает об этом мире, не разбирается, не анализируя, копирует чужие жизни, давно утратив свою под гнетом бесчисленных бед и неосуществленных стремлений, думая, что если делать всё, как и все, то точно не ошибешься, точно не проиграешь, точно не придется рыдать ночами в подушку, воя от одиночества даже внутри семьи. - Можешь немного поговорить со мной? – она подперла ладонью щеку, заглядывая в сосредоточенное лицо Улькиорры, зная, что он занят, но не в состоянии дотерпеть до завтра. Потом она так ругала себя, что забыла простую и очевидную истину: Сифер всегда прав независимо ни от чего. В какой бы ситуации они ни находились, что бы ни происходило, он абсолютно прав. Ничего не предпринимай и слушай, выполняй указания. Но сейчас ее захватила идея, что он неопытен, как дитя, и следует его наставлять, обучать и подталкивать, ведь он позволяет, а значит, он доверяет ей. - О чем? – рассеянно спросил тот, продолжая что-то записывать, больше переживая о проваленном задании, чем о бессмысленных беседах с женщиной. О, если бы он всерьез считал все ее рассказы, тирады, длительные монологи, вопросы и провокации бессмысленными, как бы ему легко жилось, как бы просто все было: не обращай внимания на ее слова, пусть болтает, лепечет, бормочет, все равно все это пустота и нелепица такого же, как он, неприспособленного и оторванного от реальности человека. Если бы он только знал наперед, он бы зашил ей рот, вырвал язык, а себе выжег уши. - Тебе нравится твоя работа? – шелестела Орихиме елейным голоском, рассматривая книги на чужом языке. - Это удобно, - машинально ответил тот, не вслушиваясь в ее болтовню. - Понимаю, - согласно кивнула женщина. – Ты берешь заказы, когда тебе выгодно, выполняешь задания, получаешь оплату. Хватает, чтобы платить за квартиру, покупать еду и одежду. Тебя не интересует карьера и статус. Тебе не нужно много денег, да? – издалека подходила она к волнующей теме, о которой пыталась завести с Сифером разговор все три с половиной месяца их совместного проживания. Если бы она знала, чем все обернется, то согласилась бы вечно жить в нищете в грязном подвале и питаться засохшим, заплесневелым хлебом, лишь бы никого не терять. Она следила за выражением лица Улькиорры, пытаясь прочитать на нем отголоски заинтересованности, но тот был слишком сосредоточен на переводах, пытаясь работой убить нарастающую тревогу. За окном шумела стая ночных птиц. Город жил вне зависимости от личных переживаний кого-то отдельного. Для города ты всего лишь живая масса, обезличенная часть механизма, ничего не значащая, ни за что не отвечающая, не приносящая значительной пользы. Что с того, если разрушится одна судьба. Никто ведь не переживает, если случайно раздавит муравья. - Все верно, - согласился он. - В быту ты привык жить одним днем, ничего не планируя наперед. Тебя всегда все устраивает. Из-за того, что тебе не с чем сравнивать, ты доволен любым качеством жизни здесь, лишь бы было место для сна и пара картошин на завтрак, - подначивала она. - К чему ты ведешь? – Сифер наконец перевел на нее усталый, скучающий взгляд, раздраженный тем, что вынужден реагировать на столь примитивную провокацию, и настойчивостью женщины. - Понимаешь, я думаю о том, что будет дальше… Если мы планируем жить вместе, то со временем нам следует пожениться, - но тот сохранял непроницаемое выражение лица, даже когда Химе коснулась важной, как ей казалось, темы. – Ты меня понимаешь? – чуть повысив голос, повторила она. Но Сифер продолжал молчать, давая ей время выговориться. – Нужно будет думать о пенсионных накоплениях. - Зачем мне это? – перебил он ее. - Я понимаю, ты не стареешь и можешь работать всегда. Но я, к сожалению, нет. Наших денег совсем немного. У меня нет образования, и я не могу рассчитывать на высокие выплаты в старости, - она, как могла, старалась донести до него людские тяготы. - И что? – переспросил Сифер. - Мне следует оплачивать детский сад для Казуи, затем нужно будет оплачивать школу и университет. И если мы с тобой останемся вместе, то мне будет нужна твоя помощь в этом, - мягко добавила Орихиме в надежде, что тот сам все поймет и с радостной непосредственностью поддержит ее, как бывало раньше. Бессмысленный набор слов, правил и обязательств, которыми она пыталась заполнить пространство крошечной квартиры, теснился, жался по углам, завоевывая каждое свободное место, не оставляя ничего ни Сиферу, ни Орихиме, ни тем более маленькому Казуи. Рамки, рамки, границы, устои: ты должен соответствовать, не должен выделяться, долой личное, даешь общность, ты должен принять условия, потому что даже эта женщина сломалась и сдалась, ты должен тоже. - И чего ты от меня хочешь? – недовольно выдавил Сифер, скрестив руки на груди. - Будет хорошо, если ты попробуешь найти постоянную работу. Ты думал об этом? – Орихиме старалась казаться серьезной, знающей, а на деле лишь скрывающей свою некомпетентность. - Вряд ли это возможно в моем случае, - хмурился Сифер. Дневное солнце обожгло ему сетчатку глаз, и он, заправив прядь волос за ухо, достал платок и вытер скопившиеся слезы каким-то бесконечно детским движением. Внутри Орихиме что-то оборвалось: чего она от него хочет?! Здесь он не в силах даже позаботиться о себе. Зачем навязывает ему ложные цели... - Из-за документов? – вопросительно взглянула она, запрещая себе жалеть Сифера. - Видишь, ты и сама все знаешь, - отмахнулся тот. Ему действительно ничего не хотелось менять, более того, он не видел причин для этого. Они жили скромно и тихо, ничем не привлекая внимание, много проводили времени вместе, создавая общие воспоминания, - именно то, о чем прежде говорила Химе. Так почему теперь она недовольна?! Сифер хотел бы иметь власть, как в Лас Ночес, и приказать ей замолчать, хотел бы вынудить ее слушаться, но он абсолютно ничего не знал об устройстве быта людей, извечно пренебрегая подобной информацией, и даже время, проведенное вместе на плато в Адской долине, не могло служить образцом, потому что в те дни от него ничего не зависело. - Я могу поговорить с Урахарой-саном об этом. Он же помог Гриммджоу, поможет и тебе, - бывает, что даже незначительная мелочь может разрушить то, что выстраивалось годами, трепетно охраняемое связью сердец. Орихиме никогда не догадалась бы, что этот день приведет в будущем к настолько чудовищным последствиям. Позже она многократно сожалела, что вообще связалась с Сифером, стремительно вытравливая память о времени, проведенном с ним, о его безумной одержимости, о своей болезненной любви, о влиянии, которое он оказал на Казуи, полностью изменив его судьбу, обо всем общем, что случилось между ними, даже о том, что Улькиорра родился. - Он мне отказал, - холодно бросил Сифер. В целом он почти не лгал. Урахара предлагал арранкару решить вопрос с документами в обмен на то, что он оставит в покое Орихиме. – Кроме того почему о нуждах ребенка Куросаки должен заботиться я?! – недовольно пожал плечами Улькиорра. - Потому что если мы поженимся, тебе будет необходимо добиться опеки над ним. А для этого будут нужны полный пакет документов, постоянная работа, дом, репутация. Мы можем взять ипотеку, - занудно, безынтересно поясняла Орихиме. - И что это? – пренебрежительно процедил тот. - Многогодовой займ под проценты у банка на покупку жилья, - вздохнула женщина. - Я не понимаю. Почему нельзя жить здесь или просто переехать куда-то?! Конечно, он ничего не понимал. Не понимал, зачем Орихиме все усложняет, зачем беспокоится о том, что не имеет значения, зачем все эти препоны и трудности, когда можно было бы просто договориться с Куросаки, уж с этим бы Сифер справился точно. Но та обязательно требовала все узаконить, бюрократизировать и разрушить простоту и удобство их текущей жизни, не понимая ни причин, ни последствий. И догадался лишь спустя много лет, когда уже достиг самостоятельно всего, что Химе требовала тогда, но это никому не было нужно. - Потому что без всего этого суд не оставит Казуи со мной, - вспылила она. – В Японии мнение ребенка не учитывается, его не спрашивают, хочет ли он быть с мамой или папой, и у нас нет совместной опеки над детьми, а это значит, что суд выберет семью отца как более обеспеченную, и я никогда не увижу сына. Решают только деньги, Улькиорра, независимо от наших желаний, - продолжала сердиться она. – И у нас с тобой сейчас их нет. Но я ни за что не оставлю Казуи. Я не могу этого сделать, понимаешь? – плавно подводила к выгодному ей решению женщина. – Он мой сын. Я люблю его, люблю даже больше, чем тебя. - Ведь никто из вас еще не подал на развод, так? – придирчиво скосил взгляд Улькиорра. - Да, - обреченно вздохнула. – Ичиго знает, что я буду до конца бороться за сына и судебная тяжба растянется на месяцы. - Тогда какой смысл беспокоиться об этом сейчас? – продолжал недоумевать Сифер. - Потому что нужно использовать это время, чтобы решить наши социальные проблемы, - настаивала Орихиме. - Бред какой-то… - он снова принялся за перевод, злясь из-за того, что утром придется звонить заказчику и оправдываться за задержку. За окном что-то громко ухнуло, Казуи проснулся, закапризничал и позвал мать. - Это не бред. Так живут люди, - она взяла сына на руки и принялась ходить с ним по комнате, баюкая, как младенца. Ночь несла раскаленный воздух по спящим улицам Каракуры, делая их непригодными для жизни. Сифер ненавидел этот город, эту страну и людей здесь. Он бывал во многих местах, многое видел, не привлеченный и не удивленный особенно ничем, но именно в Японии общество было маниакально зациклено на устаревших порядках, постулатах и правилах. Все эти поклоны, отвратительно любезные улыбки, институт репутации, настороженно-презрительное отношение к тем, кто выглядит и живет не так, как ты, выводили из себя настолько, что если бы была необходимость начать уничтожение Генсея, он непременно начал бы с Японии. – У меня ничего нет, Улькиорра, нет дома, нет образования, - в очередной раз повторила Орихиме, придавленная все теми же условностями, что и Сифер, но решившая им подчиниться, - из-за этого я никогда не смогу получить высокооплачиваемую работу. И я не могу пойти учиться, потому что у меня нет денег. У меня нет богатых родственников, которые могли бы мне помочь. Я могу рассчитывать только на тебя. Ты умен, и если бы ты каким-то образом сумел бы получить документы, то прошел бы ускоренный курс подготовки на любую специальность, например, инженерную, мы нашли бы деньги на это, чтобы затем устроиться в престижную компанию. Мы бы смогли позволить себе и дом, и хорошее образование для Казуи. Но сейчас наших денег едва хватает только на оплату жилья и покупку еды, - тот напряженно молчал. – Это быт, Улькиорра. Ты должен это понять, нравится тебе это или нет. Если ты откажешься или не станешь ничего менять, я просто буду вынуждена вернуться в семью Куросаки из-за сына, - тот продолжал следить за ней, как за тем, кто приговорил его к смерти и теперь готовится расстрелять. – Я много думала об этом, Улькиорра. Я думала об этом с самого первого дня, как переехала к тебе. Я знаю, что ему там будет лучше, знаю, что сестры Ичиго позаботятся о нем, знаю, что там он получит безбедную жизнь. И знаю, что, возможно, в будущем Ичиго даже найдет себе новую жену, которая заменит Казуи мать, - горло запершило, но она надсадно продолжила, сдерживая слезы, - я знаю все это и знаю, что поступаю подло и эгоистично по отношению к своему сыну, знаю, что все считают меня плохой матерью и шлюхой, и пусть, мне плевать, но я думаю только о том, как сильно люблю тебя, а ты меня. Эта чудовищная связь заставляет страдать нас обоих. Мне жаль, что моему сыну приходится смотреть на все это… - слезы предательски покатились по щекам, и Орихиме быстро стерла их ладонью, стараясь не разбудить мирно спящего у нее на руках мальчика. – Но я не могу его оставить, просто не могу. Я знаю, что Казуи стал дорог и тебе тоже, и привязался к тебе в ответ. - С чего это взяла? – в Лас Ночес он бы приказал ей замолчать, он бы насмехался над ее примитивным вИдением мира, он доказал бы, что от нее ничего не зависит, ведь вся власть в его смертоносных руках. - Вижу, как он смотрит на тебя, как он слушает тебя, как ты с ним разговариваешь. Он не общается так с Ичиго. Ичиго всегда либо пропадал в Сообществе Душ, либо работал из своей комнаты, требуя идеальной тишины. А ты, не таясь, говоришь с ним о Пустых, синигами, обо всем, что может быть важно, ничего не скрывая, принимая за взрослого. Мне это нравится. Пусть это выглядит немного жестоко, но зато честно по отношению к моему сыну, - она говорила так быстро, почти задыхаясь, словно боясь не успеть, беспокоясь, что им не хватит времени. О, времени на скандалы, конфликты, обиды всегда достаточно, это только у счастья есть часы. - Ты знаешь, о чем я думал, когда ты носила его, - напомнил, ничуть не изменившись в лице, Сифер. – И ты знаешь, что я все еще не простил тебя за предательство. Даже когда ты пришла ко мне снова спустя почти пять лет в ночь перед Рождеством, когда ты целовала меня, когда раздевалась, когда стонала подо мной, я думал только о том, как вырву твое сердце и скормлю его монстру, которого ты родила. Даже сейчас, когда ты привела его сюда, я иногда думаю о том, что следует стравить его и Сообщество Душ, пусть уничтожат друг друга, а я посмотрю со стороны и буду смеяться, потому что временами я все еще ненавижу тебя и его за то, что посмел появиться на свет, - Орихиме не единожды слышала эти полные отчаяния угрозы, зная, что Сифер ничего не сделает, ему слишком больно, он стал слишком зависим, слишком уязвим, слишком очеловечился. И в будущем она многократно сожалела о том, что заставила его принять людскую реальность; лучше бы он убил их, как обещал, лучше бы сожрал ее сердце, как настоящий Пустой, но не выглядел так трагически жалко. – А сейчас ты просишь меня позаботиться об этом ребенке так, словно я должен принять на себя обязательства стать его отцом. Это нелепо, женщина. Это отвратительно. - Ты закончил? – тихо прошептала она, видя, как тот поджимает губы, разочарованный, что угрозы не достигли цели. – Я сказала, что если ты ничего не изменишь, я уйду, - строго произнесла она. - Ты блефуешь, - проговорил он, не сводя с нее глаз, отмечая, что женщина тоже наловчилась ставить ультиматумы. - Нет, Улькиорра. Это мой сын, и я люблю его. Ты должен понять, что в этом мире есть кто-то, кого я люблю больше тебя и Ичиго. Я сделаю для него все, понимаешь? Даже если ты ненавидишь его и меня, ты не причинишь нам вреда, просто не сможешь. И даже если ты каким-то образом сделаешь это, Куросаки тебя убьет. И ты знаешь, что случится потом. Потеряв вас обоих, я покончу с собой, - ее голос звучал спокойно и уверенно. - Ты блефуешь, - брезгливо повторил Сифер, сдерживая гнев. - Нет. К сожалению, нет, - удрученно прошептала Химе. И это был единственный раз, когда он не смог определить, лжет ли она или говорит правду. Позже Улькиорра думал, что следовало вообще любые слова женщины принимать за ложь. - Ты меня шантажируешь? – бросил он, стремясь за насмешкой скрыть кольнувшую растерянность. - Мне жаль, что ты понимаешь только такой язык, Улькиорра, - уложив мальчика, отозвалась Орихиме. - С чего ты взяла, что мне не плевать на смерть? – в привычной манере продолжал он. Напряжение нарастало, и Улькиорра понял, что пропустил момент, когда женщина научилась манипулировать им так же легко, как он сам когда-то управлял ею. - Потому что ты не готов умереть сейчас, - терпеливо, как на экзамене, поясняла Химе, - ты слишком многое приобрел. Раньше, когда у тебя ничего не было, ты мог легко лишиться или лишить себя жизни. Но не сейчас. Ты не хочешь потерять все слишком быстро. - Очень ловко, женщина, - сдержанно отметил ее старания Сифер. - Я рада, что ты признаешь мою правоту, - позволила себе легкую улыбку Орихиме. - Я этого не сказал, - он проиграл и поддался, и для него безопасности не существует. Улькиорра не раз размышлял потом, что именно с этого разговора и началась череда неудач, с глупой попытки женщины стать, как все, и заиметь то же, что у всех, с попытки его, Сифера, приспособить, очеловечить и лишить всего, чем он дорожил прежде, всего, что составляло его личность и сущность, отнять и забраковать почти всю его жизнь, объявить ее неверной, не имеющей ценности его память. И он сожалел о том, что всегда был до идиотизма правильным, исполнительным и ответственным, неспособным на импульсивные поступки, а необходимость рисковать, не имея запасного плана, превращала его жизнь в хаос. - Что ты мне ответишь? – задала Орихиме ставший теперь риторическим вопрос. - Что я должен ответить, когда ты загнала меня в угол?! – пожал плечами Улькиорра, не сводя с нее взгляда. – Не боишься последствий? - Очень боюсь! – откровенно призналась Орихиме, в самом деле едва сдерживая дрожь. – Я боюсь тебя, Улькиорра. Боюсь того, что ты можешь сделать с моим сыном. Боюсь твоего влияния на него, боюсь того, каким ты его воспитаешь. Я боюсь твоего ума. Я очень сильно боюсь, - тот разочарованно хмыкнул, но промолчал. – Но вместе с этим я очень люблю тебя. И очень люблю Казуи. Я не могу потерять кого-то из вас. - Ты знаешь, ты отвратительная мать, - в отместку ударил он по больному. – Ладно. Сколько времени ты мне даешь? - Полгода. Потому что потом он пойдет в школу, и нужно будет оплачивать учебу, - Орихиме ни за что бы не призналась, как тяжело ей далась это крошечная победа. - Ясно. Я решу этот вопрос и сделаю то, чего ты от меня хочешь. Тебе нужны деньги, я правильно понял? Какая-то конкретная сумма, – Орихиме кивнула и уже хотела подать ему буклет для выбора школы, но тот отмахнулся. – Не нужно, я все разузнаю и подсчитаю сам. Полгода, - повторил он. - Улькиорра? Ты намного лучше, чем ты о себе думаешь, - обняла его женщина. - Я намного хуже, чем ты обо мне думаешь, - парировал тот. - Тогда я рада, что ты стараешься быть лучше для меня. Спасибо, - она была счастлива и уверена, что теперь все непременно сложится прекрасно, не осознавая, что дикого зверя нельзя загонять в ловушку, нельзя лишать его свободы воли, нельзя ограничивать, потому что рано или поздно поплатишься за это. - Долго ты планировала этот разговор? – на него вдруг навалилась усталость, глаза закрывались, словно этот день вместе с крупицами радости грозил высосать и жизненные силы. - С первого дня… - смешалась Химе. - И была уверена, что я соглашусь? – пряча раздражение за лаской объятий, спросил он. - Да, - она поцеловала его в щеку. – Потому что мы зависимы друг от друга. - И тебя это не бесит? – процедил Сифер. - Я люблю тебя, - в сотый раз повторила женщина. - Прекрати это говорить. Ты манипулируешь мной и делаешь это совершенно открыто. Однажды мое терпение лопнет. Почему ты думаешь, что я не смогу просто забрать тебя и сбежать? - он отстранился, вынуждая Орихиме смотреть в глаза. - Я думала об этом. И иногда мечтала об этом, когда носила Казуи. Но потом поняла, что ты никогда не сделаешь этого, потому что теперь ты знаешь, что я не смогу жить без своего сына. Тебе не нужна сломанная кукла, Улькиорра, ты здесь не ради того, чтобы утешать меня. Поэтому ты и пытаешься приспособиться, - рассуждала она. И началась череда унижений, где ему, Сиферу, мусор, только что научившийся говорить, сообщал, что он, Сифер, хуже, ничтожнее, бездарнее не по уровню знаний, а из-за отсутствия бумаг. И он ничего не мог сделать, не мог ответить, не мог защитить себя, не мог уничтожить обидчиков, не мог опровергнуть их слова. Привыкший побеждать в Уэко Мундо, привыкший во всем быть лучшим, пользовавшийся безраздельным доверием бога, здесь он стал фактически бесполезен. Никому не нужны были его реальные знания, умения и сила, все смотрели лишь на документы, дипломы и прочую наносную шелуху. Он опускал глаза, не в силах выносить тяжесть оскорблений от кого-то столь примитивного, ущербного настолько, что в прошлом даже не обратил бы внимания на их существование. Он молчал, мирился с насмешками, а затем, как сомнамбула, снова брел в очередной офис, чтобы снова получить тот же результат. Это ненастоящий мир, понял Сифер, все здесь подложное, здесь невозможно чего-то добиться, имея лишь знания, таланты, способности, важно иметь список бумаг, подтверждающих это, выгодный круг общения, приличную внешность, одежду и соответствующий доход. Айзен-сама был как никогда прав, желая уничтожить Генсей и Сообщество Душ, потому что подобные места не должны существовать, не должны осквернять вечность Вселенной. Он был прав, желая стереть границы морали, заставив людей и синигами бороться за право остаться в живых, потому что никакой морали и так нет, только грязь, мерзость и отчаяние. Следовало очистить это место, выскоблить до ослепляющей белизны, а следом уничтожить все взрослое население, чтобы детей уже воспитать по образу и подобию лучших и с необходимыми знаниями, постулатами, более честными, искренними и в упрощенной системе ценностей. Орихиме приносила газеты с объявлениями с завидной регулярностью, то ли из какой-то изощренной мести отправляя его на собеседования по поводу работы инженером, аналитиком и менеджером, то ли действительно верила, что стоит руководству взглянуть в эти инфернально-зеленые глаза, и те сразу согласятся на любые условия. И каждый раз демонстративно огорчалась, когда Сифер возвращался с неудачей, надувала губки и неловко подбадривала, словно он получил двойку в школе. «Скажи им, что закончил Берлинский технологический, тогда тебя примут. И ты правда чуть-чуть похож на немца, - весело, беззаботно советовала она, похлопывая его по плечу, как если бы это была игра, - скажи, что твои документы пришлют из Посольства позже. Не переживай, все получится!» - заявляла уверенно она в ответ на гнетущее молчание Сифера. И он слушался, не понимая, зачем, лгал и прятал взгляд и презрение, терпел насмешки и оскорбляюще прямые вопросы о его эстигме и пепельном цвете кожи. - Зачем же вы тогда пришли, если ваши документы и рекомендации не готовы?! – все, как один, возмущались работодатели. - Эта вакансия показалась мне интересной, и… - подавленно пытался оправдаться Сифер, сидя перед комиссией. - Чем же? – перебил его полный мужчина с красным опухшим лицом. Улькиорра взглянул на него, сдерживая отвращение. - Я… - начал он. - Вы хотя бы представляете, чем следует заниматься? – вторил ему другой. Арранкар раскрыл рот. – И этот ваш макияж. Вы пришли в уважаемую компанию, а не в цирк! Сифер опустил глаза и молчал. Нет разницы, где быть и с кем, потому что дело не в окружении, дело в нем – в Сифере, это он урод и никуда не годится, он не может приспособиться к этой реальности, потому что даже Гриммджоу сумел. Это он бесполезен и не в силах выполнить ничтожную просьбу женщины, чтобы обеспечить ее покой. - Вы можете идти, - выдернул из размышлений высокий неприятный голос низкорослого мужчины, который пренебрежительно рассматривал Улькиорру. Тот поднялся для дежурного поклона, который отрабатывал с Орихиме, но мужчина продолжил: - Вы иностранец в чужой стране и без документов. Может быть, нам следует вызвать полицию? - Нет, - едва слышно прошептал Сифер и вышел. Он бродил по городу, зная, что женщина снова будет недовольна, хотя и не покажет этого. Невозможность справиться с глупой людской просьбой уязвляла сильнее проигрыша Куросаки. И он боялся, малодушно и подло, но думал о том, что Орихиме действительно может вернуться назад. Сама она устроилась в ближайшую кофейню и каждый день приносила немного пирожных и хлеба к ужину. А ночь через двое подрабатывала санитаркой в больнице. Домой идти не хотелось, несмотря на то что, уходя утром, он оставил Казуи одного и приказал потом не говорить об этом матери. Тот с готовностью согласился, может быть, единственный преданный ему человек и единственный, кто и впредь всегда оставался на его стороне. Это был уже двенадцатый отказ, двенадцать раз его унижали открыто, упивались своей ничтожной властью не сильные враги, а люди, которых он мог уничтожить, просто встав рядом и высвободив немного реацу. Он по-прежнему не очень понимал, зачем ему нужно что-то менять, зачем нужно официальное трудоустройство, зачем он таскается по этим конторам, офисам и компаниям, унижается, врет, старательно изображая того, кем никогда не был и даже не планировал быть. В прежние времена он бы ушел в пустыню, чтобы сбросить накопившееся негодование, он бы тренировался до кровавого пота, обладая властью Четвертого Эспады, он бы непременно нашел выход. В прежние времена он бы даже не допустил подобной ситуации. Не существовало ничего, чего бы он не мог сделать и добиться в Уэко Мундо, в конечном итоге он, пусть и косвенно, но оставил за собой даже право на трон Айзена. Сейчас же из-за всех этих условностей, ограничений, печатей синигами он ощущал себя, словно в тюрьме, в клетке, прикованным к стене без возможности пошевелиться. Хуже этого были только молчаливый упрек в глазах женщины и ее бесконечные слезы, которые она прятала, рыдая ночами в ванной. Он гулял весь день по городу, рассматривая пустые, с отпечатком суетных забот лица людей. Значит, вот как они живут: унижаются, подстилаются, лгут, лицемерят, умоляют и снова, снова лгут. Кругом ложь и предательство, все ненастоящее, искусственное, приукрашенное, как в романтическом романе, - пустая патетика без основы под ней. Рождение, ложь, грязь и смерть – вереница хаотично-истеричных шлепков раскрытыми ладонями по поверхности болота перед тем, как липкая жижа забьет тебе легкие. Конечно, ему на их месте тоже захотелось бы хоть немного надернуть пелену на глаза, чтобы не видеть, не чувствовать всей этой тошнотворной мерзости. Зачем они рожают детей?! – Сифер проводил взглядом семейную пару с двумя малышами. Ах да, точно, тупой инстинкт. Женщина инстинктивно любит своего ребенка, а не потому, что он полезен. Отвратительно. Примерно такой же, как у него, когда спутался с Орихиме, но смог вовремя остановиться, заречься никогда ни при каких условиях не допустить возрождения и продолжения своего рода. Она тогда плакала, вспомнил Сифер, плевать, у нее уже есть сын, этого достаточно. В конечном итоге гены Куросаки не самые плохие, по крайней мере он силен, остальное можно исправить воспитанием. Вечером в одном из парков он заметил группу молодых музыкантов и заинтересовался, никогда всерьез не вслушиваясь в ритмы этого мира. Улькиорра не любил музыку в принципе, и потому женщина и Казуи, без конца напевающие что-то, буквально сводили этим с ума. Он посещал концерты вместе с ними, но всегда возвращался домой измотанным, а не воодушевленным. А здесь плохой английский сочетался с экспериментальным пост-панком и пришелся к настроению. Он обратил внимание, что собравшаяся небольшая толпа что-то пьет. И кто-то протянул ему пластиковый стаканчик с чем-то прозрачным, и он принял его из любопытства, никогда не пробовавший алкоголь до этого. Язык немного жгло, пищевод и желудок горели, а затем волнами пришло мягкое, ненавязчивое, обволакивающее тепло, плотное, как покрывало, отгородило собой тревоги, сокрыло за пеленой тягостные мысли, нескончаемую ненависть и пустоту. Затих трепет тоски, стало легко, словно он освободился от свинцовых оков, которыми женщина оплела его тело, мешая дышать, думать, развиваться. Он почувствовал, что немного расслабился, и захотелось во что бы то ни стало продлить это ощущение, сохранить, не отпускать, не терять эту легкость на границе забвения. - Что это? – прошептал он в никуда, не ожидая ответа. - Это рисовая водка, - раздался бархатистый женский голос рядом. – Никогда не пробовал? – тот отрицательно мотнул головой, всматриваясь в прозрачную жидкость, понимая химию, но не понимая механику. – Ты не отсюда, да? Мысли плыли, несдерживаемые больше, никаких приказов, обетов и правил не существует, делай, что хочешь, ты не ограничен ничем, только самим собой. Казалось, он слишком свободен, слишком расслаблен, такого никогда не было прежде. Это пугало, но и подстегивало интерес. Он не испытывал подобного никогда в жизни, всегда сознательно содержа себя в эмоциональной аскезе, не желая становиться рабом первобытных инстинктов и поддаваться разнузданности. Он терял бдительность, терял контроль, снова и снова обжигая горло. Бояться нечего, это всего лишь люди. Он убьет их, каждого по отдельности и всех вместе. Просто так и из мести. Потому что может. И потому что ему ничего за это не будет. А если синигами придут, он натравит на них этого ребенка-бога, который в целом не так уж плох. Он заберет женщину и мальчишку, он спрячется, скроется, уйдет подальше. Он признаёт, что дорожит этим постылым куском связи Орихиме с Куросаки Ичиго, потому что даже у такого, как он, есть свои слабости. А это значит, что сейчас он в безопасности. Люди ничего ему не сделают, они всего лишь мусор – обесцененные крупицы ничто на теле Вселенной. Женщина поцеловала его глубоко, и Сифер обмяк в ее руках, задыхаясь от бешено колотящегося сердца, облизал солоноватые губы и наконец выставил руки вперед, неуверенный, что хочет ее оттолкнуть, но знающий, что хотя бы на ночь жаждет отречься от бремени этого мира, признавая, что не справляется, что ему тяжело и он не знает, что делать, что он растерян, неопытен и нуждается в помощи. Та запустила теплые руки под рубашку, вызывая волну мурашек ласкающими прикосновениями. - Нет… Я не один, - глухо выдавил он и грубо схватил ее за локоть, сжимая до синяков, испытывая смешанные чувства от происходящего. - Аааа, - деланно и насмешливо удивилась женщина, - значит, у тебя кто-то есть? – она лукаво улыбнулась ему. – Тогда почему ты здесь, а не с ней? - Я не знаю, - рассеянно прошептал он. И в самом деле не знал. Наверно, отчасти стыдясь, что не в состоянии дать Орихиме все то, чем она обладала у Ичиго, не в состоянии признать, что оказался хуже кого-то. Он не делал себе послаблений, не искал оправданий, он, как и всегда, смотрел лишь на факты, оценивая себя максимально строго и жестко. - Ладно, - та сочувственно похлопала его по плечу и взяла под локоть. – Тогда пойдем в соседний бар, угощу тебя выпивкой. Твоя жена ведь не будет против? – насмехалась та, увлекая его за собой. – Как тебя зовут? - Это… неважно… - он мотнул головой, пытаясь справиться с мороком опьянения. – Не имеет значения, - огни фонарей слились в бесконечное море света, словно он тонет в нем, а это женщина показывает, как падать глубже и ни о чем не сожалеть. - Ты прав, имена ничего не значат. Все равно мы одни, даже если с кем-то, - добавила она, и Сифер дернулся. На мгновение показалось, что он уже слышал подобное, что женщина – мираж, возникший от слишком долгого пребывания на глубине, в толще освещенных вод. Они разговаривали и пили полночи, пока Сифера не осенило вдруг, что он не понимает, где находится, и с трудом может встать. - Хватит… Я больше не могу, - слабо возразил он на очередной тост. Легкость сменилась тошнотой и отупением, тело слушалось с трудом. - Ты хоть помнишь, где живешь? Проводить тебя? – продолжала откровенно насмехаться та. Сифера что-то в ней настораживало, что-то было не так. Словно он видел ее прежде и никак не мог вспомнить. Что-то знакомое, невесомое, на острие сознания и одновременно отталкивающее было в ней. Точно, она задавала странные вопросы. Вспомнить бы, какие, - он закашлялся, сдерживая рвоту. Проклятье, - все плыло и покачивалось, перед глазами беспрерывно маячил силуэт ускользающего белого парусника, еще секунда, и он исчезнет на горизонте так же, как мечты Орихиме о счастливом будущем для них, которое она сама и разрушила по глупости и неумению. Он оперся ладонями о стол, пытаясь встать, и рвано дернул рукой, когда женщина поддержала его. - Я сам… - невнятно промямлил он, все же принимая помощь. - Вот уж не знала, что арранкары такие слабые, - ее лицо мгновенно стало серьезным, угрожающим, уничтожающим любые попытки к сопротивлению. Сифер часто задышал и нахмурился, пытаясь как-то отреагировать на ее слова. - Я тебе сказал?! – невнятно прошептал он. – Я ничего не помню. Проклятье, - выдохнул он и снова осел. - О чем? – казалось, ее вдруг стало слишком много, он закрывал глаза на мгновение, но возникало ощущение, что прошла целая вечность. - Кто ты? – едва слышно произнес Сифер. – Кто ты? – и женщина вдруг исчезла, словно ее и не существовало вовсе. – Кто ты… Он очнулся спустя несколько часов, когда хозяин бара будил его, и, пошатываясь, побрел домой, продолжая держать в уме образ высокой, красивой блондинки. Наверняка Орихиме будет сердиться, тяжело вздохнул Улькиорра, отпирая дверь в квартиру, и вздрогнул, натолкнувшись взглядом на фото на подоконнике. Там Химе и обнимала ту самую светловолосую женщину и весело улыбалась. Рангику Мацумото. Проклятье! Почему он не узнал ее раньше?! Должно быть, она намеренно опоила его, подсыпала что-то в алкоголь. Сообщество Душ отправило шпиона следить за ним. Через секунду его вырвало прямо на пол. Как он мог облажаться, почему именно сейчас, когда все и так непередаваемо плохо… Он затер рвоту и прошел в комнату. Казуи спал, кутаясь в свою кофту, видимо, не сумев правильно расстелить футон, и выглядел откровенно жалко, словно выброшенный на холод щенок. Сифер поджал губы от досады. Значит, синигами следят за ним, размышлял он, умываясь. Или нет. Они могли проверять его, чтобы узнать, представляет ли он опасность для отпрыска Куросаки. Послать Рангику Мацумото было умно. Сифер никогда не видел ее лично и знал лишь со слов Айзена и Орихиме. Напоить его, скорее всего, что-то добавив в алкоголь, тоже было неглупо. Это лишь подтверждает мысль о том, что те длительное время следили за ним и были в курсе всех его дел, сумели выбрать удобный момент и использовать его. Как он мог настолько утратить бдительность, настолько завязнуть в человеческих делах и проблемах, что не заметил врага под самым носом?! Сифер снова тяжело вздохнул и прислонился затылком к прохладной стене. Женщина, конечно, не была осведомлена, она никогда ничего не знает. Проклятая наивная идиотка. - Улькиорра? – мальчик стоял на пороге ванной и сонно тер глаза. - Иди спать, - грубо приказал Сифер. - Тебя не было весь день… и ночью, - прошептал он и принялся беспокойно теребить край рубашки. – Мама на работе. Этот бедный, несчастный ребенок так задавлен чужими проблемами, выедающим рассудок бытом, отсутствием внятного образа будущего и суетой, которые подарил ему Сифер, что теперь может лишь зависеть от него всецело, полагаясь на его опыт и мнение, настолько привязан к нему, что даже если бы Улькиорра хотел, не смог бы навсегда избавиться от этого печального, ожидающего, детского, беспомощного взгляда, ищущего защиты и тепла. Стараниями Сифера он никому не верил больше, не мог ни на кого полагаться, не мог раскрыть свою душу, он рос волчонком в плену негласных сражений за его силу и способности. Мать рыдала вечно, и потому ничем не могла помочь, отец сделался бесконечно чужим, и сколько бы Сифер не разговаривал с Казуи об Ичиго, тот отказывался его прощать и не хотел видеться. Дед и тетки остались в другой реальности. И только Улькиорра был рядом, его узкая, бледная ладонь, худое плечо, бархатный, тенистый баритон, внимательный взгляд всевидящих, всепроникающих глаз и его правда, только его незамутненная, выбеленная до костей, равнодушная истина. Сифер говорил, наставлял, обучал себе нового бога, праведного и чистого, лишенного скверны мира людей, синигами и Пустых. Он не настраивал его против какого-то из миров, он представлял лишь оголенную явь, позволяя пятилетнему ребенку самому решать, выбирать ту правду, которая ему симпатична, которая кажется более верной, и неважно, правильна ли она по отношению к Сообществу Душ, отцу, самому Улькиорре или кому-то еще. Сифер чуть смягчился, видя, что Казуи напуган и втянул голову в плечи. - Ты ел что-нибудь? – тот неуверенно кивнул. – Иди спать, - мягче попросил он. Но малыш продолжал стоять, словно не решаясь что-то сказать. Арранкар прошел мимо и принялся расправлять футон. – Что ты застыл? – мальчик подошел к нему и сел на коленки, но вдруг расплакался совершенно отчаянно, горько и тягостно, как если Сифер положил мудрость миров ему на плечи и не сообщил, как ей управлять. – И что все это значит? – устало и равнодушно процедил Пустой. Возиться с капризным ребенком сейчас хотелось меньше всего. Сообщество Душ знало каждый его шаг, и он понятия не имел, как обезопасить себя, женщину и ее сына, как без потерь выйти из этой ситуации. - Улькиорра, ты сердишься на меня за что-то? – шептал тот, шмыгая носом и размазывая горячие слезы по лицу. – Я сделал что-то не так? - С чего ты это взял?! – все больше раздражался Сифер. - Это из-за того, что я такой сильный? Я не хотел! Правда! Я не хотел таким рождаться! – арранкар сцепил зубы и смерил его тяжелым взглядом. Слишком знакомо звучали эти слова, слишком явственно всплыли в памяти его собственные слезы, когда он так же винил себя в том, что родился другим, и мечтал как можно скорее исчезнуть. - Прекрати нести чушь, - механически выдавил он. – Синигами были здесь? – мальчик отрицательно мотнул головой. - Я слышал, как ты говорил маме, что я чудовище… - просипел тот, продолжая заходиться истерикой. Вот как, успокоился Сифер, мальчишка понял его слишком буквально. – Прости меня, пожалуйста, Улькиорра… - умолял он, учась стыдиться себя просто за то, что смеет дышать, перенимая на уровне сознания все сиферовы мысли, привычки, интонации, взгляды и чувства. – Прости меня, пожалуйста, я не хотел, я не хотел быть таким. Я не пойду в Сообщество Душ, я не буду больше синигами, не буду применять свою силу, только, пожалуйста, пожалуйста, не сердись на меня больше, не ругайтесь больше с мамой, не уходи больше и не надо больше пить, - он плакал и плакал, бесконечно, без умолку причитая и кашляя, давясь увечным, болезным, заразным чувством тоски. - Если ты ждешь от меня, что я стану тебя утешать, то очень зря, - без прежнего раздражения проговорил Сифер, но тот лишь зарыдал сильнее. Значит, синигами действительно следят за ним из-за мальчишки. Куросаки обещал им его, как жертву на алтарь, но тут вмешался Пустой и забрал у них добычу прямо из-под носа. Он усмехнулся: так вот почему все так всполошились, вот почему прибыли сюда, и наверняка, это не последняя их выходка, в ближайшее время стоит быть осторожным. - Засыпай, - он привлек ребенка к груди. – Я никому тебя не отдам, не бойся. Ни Сообществу Душ, ни семье Куросаки, ни Урахаре Киске – никому, - Казуи затих. – Ты – это я: никому ненужный ребенок, растущий в ненависти и стыде за что, что родился таким. Я никому не позволю даже коснуться тебя, - мальчик тихонько засопел, заснув, видя в бредовых, горячечных снах, как всесильные, черные, кожистые крылья укрывают его от всех бед. В груди предательски щемило, и Сифер стиснул ребенка как можно крепче, словно его могли отобрать уже сейчас, в эту секунду. Боль и жадность, которые разливались по телу, делали слабее, уязвимее, давали врагу рычаг давления. Время тянулось, наслаивалось пласт за пластом, виток за витком копилось напряжение. Время выстроилось в линию домино, толкни – и все разрушится, самоуничтожится, как и не было, только дыра в груди размером с галактику – спиральная, с пульсирующей пустотой в самом центре. Сифер забыл, когда последний раз прикасался к Орихиме, Орихиме забыла, когда последний раз встречалась с ним взглядом. Время – система минорных нот, капли дождя, вспышка сверхновой. Время – ускользающий миг, взмах ресниц, автоматная очередь в сердце. Время – застывший на фото, украдкой выкраденный кусочек тепла, трепет белого паруса, дробление зиготы. «Ты должен. Ты вынужден. Ты должен!» - повторяла Орихиме, наталкиваясь на волны неиссякаемого сопротивления. «Я не понимаю, почему я должен делать то же, что и они?!» - упирался Сифер. «Ты должен!» - повторяла она изо дня в день. «Почему я должен становиться таким, как они?» - недоумевал Сифер. «Потому что я человек!» - кричала Орихиме. На этом моменте обычно Улькиорра, придавленный чувством собственной бесполезности, бесцельности существования, уходил на очередное собеседование, чтобы вечером снова вернуться ни с чем, молчать под полными снисхождения и разочарования взглядами женщины, ее вымученными подбадриваниями, не находя решения. - Улькиорра, ты больше не любишь маму? – Казуи стоял у изголовья и взволнованно ждал ответа, сунув руки в карманы домашних шорт. - С чего ты это взял? – после продолжительного молчания отозвался Сифер. - Ты не обнимаешь ее, как раньше, и разговариваешь с ней по-другому. Она все время работает, а ты часто уходишь гулять без меня, а возвращаешься пьяным. Она переживает, хоть и не показывает этого. Все так плохо, Улькиорра… - он совсем поник. - Все иначе. Я просто зол на нее, - снова раздражаясь, бросил арранкар. - А на меня? – он печально заглянул ему в лицо. - Нет, - отмахнулся тот. - Ты ведь нас не оставишь? – беспокойно, испуганно спросил Казуи, переминаясь с ноги на ногу. - Никогда, - коротко ответил Улькиорра. - Не уходи, пожалуйста, потому что ты мой самый лучший друг, - едва слышно произнес малыш. - А ты помнишь, я учил тебя, как надо мириться? Если мама сделала что-то плохое, то позволь ей извиниться. И все снова станет, как раньше, - протараторил мальчик. - Она не хочет мириться. Она хочет меня шантажировать и ставить мне ультиматумы, - зло проговорил арранкар. - Почему? – непонимающе захлопал ресницами тот. - Спроси ее сам, - скрипнул зубами Сифер. - Тогда давай я попрошу прощения за нее, - он присел на колени перед Пустым и молитвенно сложил ладошки. - Казуи, запомни одну вещь, - серьезно и хмуро проговорил Улькиорра, - что бы ни произошло между мной и твоей матерью, между твоей матерью и Куросаки Ичиго, между мной и им, ты ни в чем не виноват. Никогда не был виноват и никогда не будешь. Ты понял? - Да, - растерянно кивнул мальчик. - Повтори, - потребовал Сифер. - Я не виноват, - неуверенно прошептал он. - Хорошо, я доволен. Это самое важное, что тебе стоит знать. Сифер откинулся на футон, борясь с похмельем и раздражаясь из-за температурной пилы. Он не мог ни о чем попросить женщину, не мог признаться ей в собственных слабостях, не мог смириться с неудачей – всесильный когда-то и совершенно бесполезный теперь. Не мог принять чью-то помощь. Он ничего не мог в этом мире. Не было ничего, что он был бы в состоянии сделать. Время вымазало их дегтем, слепило, спаяло, превратило четкий путь к цели в витиеватую пляску. В конце концов Орихиме стала лишь безучастно молчать, не зная, как к нему подступиться, как поддержать, как закончить это падение в грязный омут, полный людских пороков. - Почему тебя опять не было весь день? – Сифер обнял мальчика, и тот удобно устроился у него на локте. - Потому что я гулял, - лениво ответил он. - Почему от тебя опять пахнет алкоголем? – он поморщился, изображая отвращение. - Потому что я немного выпил, - не имело смысла таиться и прятаться в этом крошечном аду на 27м этаже, где все пропахло табаком, спиртом, сиферовой пресной стряпней и невыносимой, невыразимой, непреодолимой безысходностью. - Мама опять будет плакать, - мальчик печально вздохнул и поерзал. Улькиорра жалел его, понимал, что и сам он, и женщина медленно, мерно рушат, уничтожают десятилетиями трепетно оберегаемую, взращиваемую связь, и ничего не мог сделать. Она поставила условие, а он обещал его выполнить. Она сказала, что теперь он отвечает за них. А Сифер никогда не проигрывал до Куросаки. Потому тем более не мог проиграть его миру, быту и отвратительным человеческим реалиям жизни. - Она всегда плачет. Не обращай внимания, - вскользь бросил он, прикрывая глаза. - Что ты ей скажешь, когда она спросит? – не отставал ребенок. - Она ничего не узнает, - потому что она не спросит, Орихиме уже давно не задавала вопросов, только укоризненно молчала. - Почему ты не позвал меня гулять? – он надул губки. - Потому что утром был занят, а потом хотел побыть один, - терпеливо пояснял Сифер. - Почему? – приставал Казуи. - Потому что на собеседовании мне снова отказали, - безэмоционально ответил тот, пряча разочарование. - Почему они отказывают? Ты же умный! – вскинулся мальчик. - Потому что они нет, - равнодушно отшутился Сифер. - Почему мамы все время нет дома? – он принялся тормошить его за плечо, когда заметил, что арранкар засыпает. - Потому что ей приходится много работать, - вздохнул Улькиорра. - Почему ты не можешь работать вместе с ней? – допрашивал Казуи. - Потому что у меня нет документов, - поджал губы тот. - Почему у тебя их нет? – неустанно сыпал вопросами он. - Потому что я Пустой, а Пустые не должны жить в этом мире. Официально меня не существует, - он наконец сел и посмотрел на ребенка. Тот слегка похудел и изнывал от скуки. Слишком часто Сифер бросал его одного, слишком задавлена проблемами была женщина. – Почему ты не хочешь общаться со своим отцом? Прошло больше четырех месяцев, как ты здесь, и сколько бы я не предлагал, ты отказываешься. Он звонит и спрашивает о тебе, он грозится прийти. Я не против вашего общения. Будет даже лучше, если вы начнете видеться, потому что иначе все может закончиться так, как и с твоей матерью: он просто придет и заберет тебя. - А ты не отдавай, - улыбнулся мальчик. - Это от меня не зависит, он намного сильнее, - серьезно проговорил Улькиорра. - А я потом сбегу назад, - весело добавил он. – Не хочу быть там. С мамой и с тобой лучше. - И чем же? – недоверчиво спросил Сифер. Казуи смущенно пожал плечами. - Ну… мы всегда вместе. Кроме сейчас, потому что сейчас ты часто уходишь и приходишь пьяный, а мама много работает, - арранкар нахмурился. - Ты беспокоишься обо мне? – насмешливо проговорил он. - Я хочу, чтобы ты стал таким, как раньше, - грустно ответил мальчик. - Все хотят, Казуи, но я больше не могу таким стать. Этот мир неумолимо меняет меня, разрушает и подстраивает. Я с сожалением замечаю, что меняются мои ценности и приоритеты, мои цели. И часто они не имеют ничего общего с лично моими, а больше сосредоточены на общем благе твоем и женщины. Она говорит, что так и должно быть, потому что общность семьи должна стоять над индивидуализмом. Я не знаю, права она или нет, у меня никогда не было семьи. А в книгах, которые я читал, семья, любовь и дети описываются как великая жертва, так что, наверно, права. Но я ни в чем больше не уверен, ничего больше не знаю и не понимаю. Поэтому я так себя и веду, - он не заботился о том, как воспримет этот монолог ребенок и что вынесет из него, Сифера тяготило молчание. Он молчал почти всю свою жизнь, и теперь необходимость снова быть немым подавляла. - Но ты не бросишь нас? – в очередной раз спрашивал мальчик. - Нет, конечно, нет. Почему я должен все время оправдываться?! – показательно возмущался тот. - Казуи, ты должен простить своего отца, - повторил Улькиорра. - Почему? – искоса взглянул тот. - Потому что он твой отец, хочешь ты этого или нет, - мрачно проговорил Сифер. – Ты связан с ним, и этого никогда не изменить. Ты не сможешь уничтожить и вытравить эту связь ничем. А иначе станешь таким же, как я, - мрачно добавил он. - А ты какой? – он сверкнул любопытством в глазах. - Пустой, - отрезал Сифер. - У тебя нет души, - со знанием дела дополнил мальчик. - Ни намека на нее, - иронизировал тот. - Совсем-совсем пусто? – он ткнул его в грудь. - Как в космосе, - сохраняя непроницаемое выражение лица, проговорил Улькиорра. - Тогда почему ты такой добрый? – не унимался ребенок. Наверно, на фоне всех остальных Сифер казался не столько добрым, сколько понятным и не имеющим дурных намерений хотя бы потому, что никогда ничего не скрывал. В глазах взрослых это выглядело нагло, беспардонно и бесцеремонно, в глазах Казуи – честно и искренне. - Думаешь, я добрый? – сардонически протянул арранкар, взъерошив волосы мальчику. - Ты не злой, - протянул он, хмурясь. Улькиорра загадочно улыбнулся, заблуждения и наивность этого ребенка подкупали. – А почему синигами плохие? – вдруг спросил он. - Они не плохие, Казуи, никто не плохой. Просто в борьбе за власть они оказались самой хитрой и коварной стороной конфликта. Различные расы не могут ужиться вместе так же, как твой отец не мог быть рядом с женщиной-синигами, которую любил, а мне не было позволено быть рядом с твоей матерью, потому что она человек, - непредвзято объяснял Сифер. - Но вы же все равно вместе, - перебил его мальчик. - И этим союзом мы нарушили все запреты и правила, сломали все барьеры и пошли против всех. Мы забрали тебя, а ты очень ценен для них, - вкрадчиво произнес Улькиорра. - Не хочу быть ценным, - отвернулся ребенок. - Из-за этого они никогда не оставят нас в покое, пока или не добьются своих целей, или не устранят нас. Им ничего не стоило в прошлом устроить ради собственной выгоды геноцид квинси, Пустых или душ плюс. Такое бывало уже ни раз. Потому убить человеческую женщину и арранкара из армии Айзена Соске для них плевое дело, - мрачно закончил он. Казуи молчал какое-то время, обдумывая услышанное: синигами не плохие, но очень сильные, и легко могут уничтожить кого угодно. Отец и сам он тоже из их числа. Но ведь он совсем не обязан следовать наставлениям и желаниям семьи Куросаки, верно? – мальчик вопросительно посмотрел на Сифера, тот начинал дремать и казался совершенно умиротворенным. А что если открыть огромную гарганту сквозь все миры, тогда не будет барьеров, тогда все будут жить вместе так же, как смогли ужиться они: синигами, человек и Пустой. Тогда никому ни с кем не нужно будет воевать, ведь все миры станут едины. Даже Ад. Он счастливо улыбнулся своей идее, сел за стол и принялся рисовать новую реальность.