Одержимость

Глава 22

Орихиме запретила себе о чем-то сожалеть, в чем-то сомневаться, мучиться тревогами о правильности принятых решений. Она слишком устала, слишком много выстрадала за всю свою жизнь, чтобы снова идти на поводу у предрассудков и сомнений, у подавляющего стремления всем угодить. Теперь она жаждала счастья только для своего сына, неважно, каким путем, каким способом, она обещала себе, что не допустит, чтобы Казуи хоть на сотую долю секунды ощутил то же, что и она, в детстве: одиночество, голод, ненужность и стыд. Улькиорра был абсолютно раздавлен этим миром, и надеяться на него было сложно. И тогда она решила обратиться к тому, кто всегда, несмотря ни на что, независимо от их отношений, от общих поступков и прошлого, ее выручал. К тому, с кем подсознательно продолжала связывать свои самые главные надежды по привычке и потому, что Сифер слишком часто подводил ее в прошлом. Может быть, не по его собственной вине, может быть, по вине обстоятельств, но его почти никогда не было рядом во времена, когда он был нужен, не он подставлял ей плечо, не на него она полагалась. Потому и сейчас она сделала то же, что и всегда: попросила помощи Ичиго. Утром следующего дня она позвонила и предложила встретиться. Тот согласился сразу, отчасти мучась смутным, невнятным чувством вины по отношению к Сиферу и ощущая потребность любым способом унять надоедливо зудящую совесть. Они увиделись в кафе, где работала женщина и где когда-то он предложил ей встречаться. Даже спустя пять лет здесь все осталось по-прежнему: та же вывеска, те же шторы на окнах, те же лакированные столики, даже часть официантов все еще работала. Стоило перешагнуть порог, увидеть рыжую макушку Орихиме, и его обдало тоскливо-приторной волной ностальгии. Нет ни измен, ни треклятого Сифера, ни спорной ситуации с Сообществом Душ, его мысли чисты, ему не за что стыдиться, ему легко, он все еще может беззаботно смеяться, он силен и свободен, и целый мир лежит у его ног. Как давно это было. Словно целая жизнь пролетела за короткие пять лет. Он тяжело вздохнул и натянул на лицо приветливую маску школьного приятеля, дистанцируясь от трагического прошлого. - Привет! - замахал он рукой от двери, заметив женщину за дальним столиком, но та лишь безучастно кивнула. Прежняя Орихиме адресовала бы ему всю теплоту своего сердца. А эта лишь укоризненно смотрит, ждет, оскорбленная необходимостью просить его помощи. - Мне немного совестно за то, что я вчера наговорил Улькиорре, - смешанно пробормотал Куросаки, усаживаясь. Она развернула к нему меню, не нарушая безмолвия между ними, словно это он пришел умолять ее, а она еще не решила, станет ли помогать и поддерживать, - уязвленная гордость, подернутая тоской красота. - Рукия, ее брат и Ренджи приходили ко мне, - уточнил он, все больше теряясь, - так что я в курсе всего. Его согласие далось тебе нелегко, да? Синяки под глазами, - заметил он в ответ на ее озадаченный взгляд, но женщина лишь натянуто улыбнулась. – Почему Казуи не с тобой? Я ведь просил его привести. - Он отказался идти, - сухо пояснила та. - Что это значит? Что вы ему наговорили? – сразу вспылил Ичиго. Туманный морок ностальгии рассеялся, стоило заговорить о сыне. Он нетерпеливо ждал ее ответа, но Орихиме молчала, рассматривая трещинки, царапинки на столе, как если бы все ситуация была ей отвратительна, и в эту секунду она прилагает колоссальные силы, чтобы справиться с тошнотой. - Ничего. Он сам не хочет, - безэмоционально произнесла она, продолжая изучать лакированное покрытие, - хотя Улькиорра уговаривает его уже несколько месяцев, просит перестать сердиться на тебя, но упрямства ему не занимать, - ее губы снова тронула блуждающая улыбка, словно отчасти она была рада, что сын не желает прощать отца. - Из-за… - она не дала ему договорить и быстро кивнула, поджав губы. Ичиго начинал раздражаться. Она никогда не вела себя так. Отстраненная, сосредоточенная на своем внутреннем мире, но не равнодушная, никогда не пустая, не холодная. Самолюбие кольнуло у самого сердца. – Орихиме, ты просила о помощи, я сказал тебе привести сына, я не видел его пять месяцев и соскучился. Ты можешь это понять? Или так, или никак, - серьезно, напористо повторил он. - Я помню, - устало отозвалась она. - Я постараюсь его уговорить. Может быть, тебе проще прийти к нам? – принесли заказ, и она принялась машинально помешивать ложечкой несладкий чай. - Нет! – сразу отрезал Ичиго. – Не хочу видеться с сыном под присмотром Улькиорры, - и передернул плечами, снова ловя сочувственную ее улыбку. - Ты правда поможешь? – наконец она посмотрела ему в глаза, ожидающе, с надеждой. Куросаки нахмурился, поняв свою оплошность. Он должен был сразу заверить ее в том, что ему все еще можно доверять, а не требовать, не давить, не напирать, ставя ее просьбу на последнее место. - Да, я же обещал, - сразу согласился Куросаки. – Он же знает много языков, да? У меня есть знакомый иностранец, который управляет здесь филиалом американской строительной компании, работает со многими странами. Я сам иногда переводил для него документы, когда брал подработку на стороне. Такой, как Улькиорра, пригодится там. К тому же у них интернациональная команда, он не будет сильно выделяться. Надеюсь, - мрачно вставил он. - Я позвоню, как все улажу, не беспокойся, - уверенно подбодрил он. - Если он согласился надеть ошейник, то теперь в целом безопасен для людей в той или иной степени, потому не вижу причин отказывать, - доброжелательно улыбнулся Ичиго. - Спасибо! Это очень важно для меня! – ее лицо мгновенно оживилось, слова Куросаки подействовали совершенно удивительным образом, преобразив ее из усталой, заеденной бытом женщины во все еще привлекательную, приятную, ту же, что и пять лет назад, Орихиме. - А для Улькиорры это важно? – не удержался и съязвил он, заметив перемены в ней. – Не хочу потом чувствовать себя неловко, если он вляпается в какую-то передрягу, - заранее предупредил Куросаки. – Пусть ведет себя тихо, работает, не выделяется, пусть хоть немного постарается быть, как все. - Все будет в порядке! – уверенно заявила Химе. – Просто сейчас у него не лучшие времена… - Так веришь в него? – он поймал ее печальную улыбку. - Это же Улькиорра. У него всегда «не лучшие времена», потому и эти полоски на лице, - сыронизировал Ичиго. Та продолжала молчать. Чай давно остыл, беседа тянулась неоправданно долго, как если бы между ними залегла пропасть непреодолимой вины. – Как ты в целом? Ты похудела, - Куросаки не знал, зачем задал этот вопрос, он никогда не интересовался самочувствием женщины, никогда не проявлял к ней должного внимания, был рядом, сурово и требовательно молчал, но игнорировал ее чувства, ее настроения во все времена были ему не нужны. Он вздохнул, ругая себя за неловкость. - Нормально, - небрежным, отчаянно детским движением Химе поправила волосы, - все нормально, - едва слышно повторила она. - Я снова работаю здесь, так что вечерами у нас опять много хлеба и пирожных, - и тепло рассмеялась, смутившись. - А Казуи? – осторожно спросил Ичиго. - С ним тоже все хорошо, он не болеет и ест хорошо, - оживленно щебетала она. – Улькиорра много с ним занимается к школе. В целом довольно успешно. - Ну да, я видел вчера гору учебников. Даже удивился, зачем ему столько… Ты объяснила ему, что Казуи идет в первый класс, а не на первый курс института? – он неумело шутил, как будто хотел в тайне даже от самого себя, чтобы все стало, как прежде, как в этом старом кафе, как в прошлой, давно утерянной, разрушенной, развороченной жизни. - Зато, когда Казуи пойдет учиться, будет лучшим в классе, - довольно заключила она. - Что будем делать с разводом? – неожиданно спросил Куросаки, вырывая себя из плена воспоминаний. - Ты знаешь, что я тебе отвечу, - пряча глаза, проговорила Химе. – Я не отдам моего сына. Я то же вчера сказала Кучики-сан. Конечно, если ты найдешь другую женщину, я подпишу бумаги в обмен на опеку. - Улькиорра подговорил тебя так сказать? – с ядовитой обидой спросил Ичиго. - Нет, я сама догадалась, - изображать из себя школьную подругу уже не имело смысла, ведь она больше не любила его, ничего не осталось от той вечно уступающей, всем помогающей, жертвующей собой Орихиме. Намеренно или нет, но Сифер научил ее быть сильной, быть готовой бороться, держаться, воевать за свое. - А вы не собираетесь пожениться? – провокационно осведомился тот. - Нет. У Улькиорры нет документов, потому это невозможно, - холодно ответила она. – И ты это знаешь. Иначе бы мне не пришлось просить тебя о помощи с трудоустройством. - Ясно. Значит, ты хочешь оставить все, как есть, ведь это позволит нам разделить опеку над сыном, - Куросаки хмурился, не вполне согласный с ее решением, но и не протестующий открыто, уверенный, что Казуи станет легко вернуть в скором времени, но в то же время все еще не желающий действовать силой. Он не хотел убивать Сифера, не хотел, чтобы это делало Сообщество Душ. Что бы он ни говорил, что бы ни чувствовал, он не хотел лишать его жизни, может, из жалости к Орихиме, может, из сочувствия к самому Улькиорре, может, отчасти из благодарности за спасение. А может, из страха, потому что Сифер был первым, кого Ичиго рвал на куски и едва не уничтожил буквально, потеряв над собою контроль, и стал первым, кто все-таки умер из-за него, из-за его опрометчивости, оплошности, глупости, самоуверенности и гордыни, смиренно принял мучительную смерть от кровоточащих ран и нехватки реацу, не проклинал, а абсолютно по-человечески сожалел, что не успел пожить чуть подольше, узнать побольше, вдохнуть чуть поглубже. И Ичиго боялся снова столкнуться с тем невинно-печальным взглядом нефритовых глаз, впервые в жизни заметивших что-то, кроме отчаяния и пустоты. Он не хотел его убивать, думая иногда, что даже такой, как Улькиорра, может быть, особенно такой, как Улькиорра, заслуживает хотя бы крупицу счастья. Просто пусть он выберет не Орихиме и не Казуи. В мире полно людей, пусть он найдет кого-то другого. Он не хотел отнимать его жизнь. Изолировать, лишить сил, прогнать, но не всматриваться в затухающий взгляд мертвеющих зеленых глаз. - Как-то так, - пожала плечами женщина. - Ладно, я согласен. Пока это не причиняет мне серьезных проблем. Но подумай о будущем Казуи. Что сверстники в школе станут говорить о нем и его семье? – она потупилась, понимая, к чему он ведет. - Мне пора работать, Ичиго, - дежурно улыбнулась Химе. – Обед закончился, а до конца смены еще четыре часа, и потом нужно будет еще прибраться. Спасибо тебе еще раз. Буду ждать звонка, - она поклонилась, словно только что выполнила очередной заказ, и оставила его. Ичиго шел сюда немного облегчить свое состояние, но поведение Орихиме сделало лишь хуже. Прежде он был уверен, что рано или поздно она вернется, а теперь, воочию столкнувшись с переменами в ней, в отношении к нему, стал сомневаться, что это возможно. Улькиорра прав, и в груди женщины на месте пылкой любви взросла даже не ненависть, а пустота. Он прогуливался по осенним улицам, размышляя о том, почему всегда помогает всем, почему даже сейчас, когда любой другой бы отказал на его месте, он, не раздумывая, согласился подыскать работу для Сифера, зная наверняка, что, если тот догадается, будет не просто скандал, а трагедия, заранее предвкушая драматическую развязку. Он не хотел его убивать, даже больше – он не видел в нем врага. Вероятно, Улькиорра тоже, потому и вел себя каждый раз так расслабленно, никогда не ожидая подвоха, не ощущая опасности, укоренивший в мозгу мысль, что Куросаки Ичиго – это вспыльчивый и управляемый дурак, который всех спасает, а не несет страдания и смерть. Он ненавидел Сифера, злился на него, но все еще не желал его убивать, все еще нет. Ошейник синигами практически полностью ограничит его реацу, а это пошатнет его гордость и уверенность в себе настолько, что он может стать опасен, в том числе и для себя, скорее всего, особенно для себя, не в состоянии защититься, ему предстоит жить с мыслью, что он почти смертен и любой из людей может лишить его жизни. Пожалуй, для такого, как Сифер, худшего наказания не существует, потому что в этом мире нет никого, кто уважал бы его и знал о былых заслугах, а значит, каждый – его потенциальный враг и убийца. В конечном итоге, ничего не добившись, зависимый от мнения Орихиме он сойдет с ума и покончит с собой. Ичиго тяжело вздохнул, лишь усугубив муки совести подобными размышлениями. Что ж, если Орихиме так хочет, он, конечно, поможет Сиферу с работой, если она так верит в него, он, конечно, не против, если ей так неожиданно важны деньги и статус, а не психическое состояние Улькиорры после того, как тот утратит свою силу, он, конечно, удивится, но не скажет ни слова, лишь безмолвно наблюдая со стороны, как женщина своими руками разрушает их так называемую связь. - Синигами придут сюда, или мне необходимо отправиться в Сообщество Душ? – Улькиорра заметно нервничал вечером, заставляя Орихиме лишь сильнее ощущать себя виноватой. - Как ты захочешь, - тихо произнесла она, избегая его пристального взгляда, намеренно стараясь занять себя домашней работой. - Пусть приходят. Потому что есть вероятность, что, попав туда, обратно я уже не вернусь, - голос звучал напряженно, металлически, он хотел снова закурить, но взглянул на беззаботно раскрашивающего картинки Казуи и смял сигарету. - Я передам, - кивнула та, продолжая тщательно мыть посуду, словно не существовало ничего важнее. - А ты уходи. Забирай ребенка и уходи, - с раздражением приказал Сифер. - Улькиорра? – на ее лице застыло удивление. - Ты меня не слышала? – с напором повторил он. - Ты стыдишься? – неопределенно предположила Орихиме, наконец, оставляя тарелки и подходя к нему ближе, желая, может быть, таким образом чуть успокоить его. - Чего? Того, что у меня теперь удавка на шее? И рано или поздно Сообщество Душ затянет ее, забрав мальчишку себе, – провокационно бросил он. Химе тяжело вздохнула и замерла, так и не подобрав подходящих слов утешения. – Бери его, и идите гулять, - на тон тише добавил он. – Я позвоню, когда все закончится. Не хочу, чтобы кто-то из вас видел этот позор. Орихиме знала, что если начнет сейчас его жалеть или плакать, сделает только хуже, потому собрала Казуи и оделась сама и отправилась с ним в ближайший кинотеатр, сглатывая боль и вину за то, что обрекла того, кого любила безмерно, безвыходно, на наказание, которое для него тяжелее смерти, за свой эгоизм, за то, что ломала его, изнуряла людской суетой, делала вид, что не видит его страданий, не замечает, как ему тяжело, не понимает причин его поведения. Они посмотрели мультфильм, поели мороженого и вышли прогуляться в парк, затем расположились на скамейке. Был второй час ночи, когда Казуи начал дремать у нее на коленях, свернувшись клубком от холода. Улькиорра не звонил и не отвечал на звонки. Орихиме взяла сына на руки и побрела домой, стараясь шагать уверенно и быстро, сдерживая дрожь, боясь думать о дурном. В квартире было темно, когда она отперла дверь. Сифер лежал лицом вниз, освещенный сиянием неспящего, холодного, равнодушного города, и, кажется, почти не дышал. Фонари – как стаи маленьких птиц на поводке со сверкающим, металлическим оперением, вились на дне городских улиц. Зависли недвижимо, глядели, заодно с этой реальностью и против всего чужеродного. Сторожевые птицы. Придорожные псы. Орихиме негнущимися пальцами развернула футон и положила ребенка. Присев на колени рядом с Сифером, она коснулась его шеи, спины – чуть теплый, но живой, - с облегчением подумала она, осторожно его переворачивая, вытаскивая одеяло из котацу и накрывая им арранкара. Она задыхалась от слез, осознавая, на какую чудовищную участь его обрекла. Одержимый ужас их связи пронзал каждую нервную клетку, сковывал, мешал сделать глубокий вдох, мешал объективно мыслить, потому что, Орихиме неожиданно осознала, если она вдруг попросит Сифера убить себя, тот, не раздумывая, согласится. Он отказался ради нее от всего, что имел, а сейчас она отняла у него последнее, что связывало его с Уэко Мундо, с миром Пустых, она превратила его в пародию на людей, а он, как раб, готов исполнить каждый ее приказ, опрометчиво доверяющий ей свое новообретенное сердце. Сифер очнулся от разливающейся по телу теплоты, мягкой, нежной, расслабляющей, безопасной, вытесняющей парализующий озноб. Стало легче, бессилие растворялось в ней, возвращая ясность мыслей. Знакомый отсвет силы брезжил ярко-золотистым, когда он открыл глаза. Казуи Куросаки сидел перед ним на коленях, положив маленькую ладонь ему на грудь, и питал его своей чистой реацу, с истинной мощью и составом которой еще не было знакомо ни одно существо, и Улькиорре выпала честь стать первым. Он попытался что-то сказать, но мальчик приложил палец к губам, а затем едва слышно произнес как-то очень по-взрослому: - Я возвращаю тебе долг, Улькиорра Сифер, - тот рвано выдохнул, подавляя сминающий внутренности приступ щемящей боли в груди. – Не плачь, не надо, - прошептал тот, пальцем стирая слезинку. – Не позволяй врагам видеть тебя слабым, что бы ни произошло. Ты сам учил меня этому. А я синигами, а значит, твой враг, - арранкар потянулся к его лицу, все еще сомневаясь в реальности происходящего. Может, это просто сон, может, он не умирал, не возрождался, не понимал ценность связей и не обретал своих. Может, его никогда не существовало. - Кто ты?.. – он прикоснулся к его щеке, и кончики пальцев засияли перламутрово-золотистым. - Я бог, - со знакомой, лучезарной полуулыбкой, исполненной миллионами намеков и полутонов, ответил рыжеволосый мальчик. Весь мир был укрыт теплым пламенем ослепительной, солнечной реацу, жил, не понимая, что его коснулась божья рука. Сифер вскрикнул и открыл глаза. Казуи спал рядом, как ни в чем не бывало, женщина гремела посудой на кухне. Был ясный день, самое время для прогулок. Солнце светило необычайно чисто для октября, и Улькиорра с невольной тревогой взглянул на ребенка, не в силах разобраться в видениях и истинах. - Ты проснулся? – Орихиме вытерла руки о передник и присела рядом на футон, касаясь ладонью его лба. – Температуры нет, - с облегчением констатировала она, ловя недоверчивый взгляд. – Голодный? - Пожалуй, - выдавил тот, чуть помолчав. Все ощущалось совершенно иначе, не так, как было, когда Яхве Бах вверг его в сон души, тело не рассыпалось на части от боли и слабости, и в целом он чувствовал себя вполне сносно. – Почему ты не на работе? – он поднялся, разминая затекшие мышцы, все еще опасливо поглядывая на малыша. - Взяла выходной, - немного замешкавшись, ответила Орихиме, расставляя тарелки. - Не было причин для этого, женщина, - отмахнулся Сифер и скрылся в ванной. Она тяжело вздохнула, подавляя приступ парализующей жалости. – Ну и что это значит?! – он недовольно рассматривал обилие блюд. - Все, что ты любишь, - смущенно улыбнулась Химе. - Я вижу, - он поджал губы, принимаясь за еду. – Пытаешься загладить вину? Это нелепо. - Долго ты будешь злиться на меня? – она присела рядом, составляя ему компанию. - Не на тебя, женщина, на себя. Это я зарвавшийся безвластный идиот, который решил, что раз заполучил Казуи Куросаки в свои руки, то сразу сделается значимым. Кретин. Как можно было настолько заблуждаться?! – он хмурился, но ел с аппетитом, словно с потерей реацу еда стала необъяснимо вкуснее. - Перестань… Что ты мог сделать? Мы все – просто пешки в руках Сообщества Душ, - тяжело произнесла Орихиме. Сифер не ответил, продолжая негласно обвинять себя. - У меня есть для тебя хорошие новости по поводу работы, - она широко улыбнулась, надеясь так отвлечь его от мрачных мыслей. Тот едва не закатил глаза. - Думаешь, сейчас меня это заботит? – огрызнулся арранкар. - Да, потому что это поможет тебе быстрее прийти в норму, - строго проговорила женщина, не обращая внимания на его протесты. - Ну и что? Что ты нашла? – слегка раздражаясь, давил он ее, предполагая, что женщина опять выдаст какую-нибудь глупость. - Приятель моего приятеля знает другого парня, а у него своя фирма, в которой работает много иностранцев, и им всегда нужны переводчики. Он попросил его что-нибудь подыскать для тебя, - ужасно довольная собой излагала Химе. – Завтра утром он обещал позвонить, - Сифер никак не отреагировал, думая о том, что одержимость женщины деньгами до крайности разочаровывает. Привыкший все упрощать, он и сейчас видел в стремлении Орихиме приспособить его к людской системе ценностей и обязательств лишь примитивные, низменные желания комфорта, снижения нагрузки, беззаботной в финансовом плане жизни, какая была у нее в семье Куросаки, и отказывался замечать факты и понимать, что дело не в деньгах, а в статусе и некой уверенности, которую они гарантируют женщине при бракоразводном процессе и борьбе за сына. Он вздыхал, сердился, не понимал, почему все так носятся с бумажками, почему Химе и его хочет засунуть в эту денежную кабалу. Из-за этого и сегодня, когда та вновь заговорила о работе, он едва не взорвался, уязвленный и раздраженный тем, что она снова выдвинула на первый план вопрос трудоустройства и его приспособления к миру людей, а не проблемы, которые принесла потеря реацу. Казуи продолжал спать, и Сифер подошел к нему проверить температуру тела. - Женщина, твой сын не здоров. По-моему, у него жар, - проговорил он, рассматривая синяки под глазами мальчика, раздумывая над своим видением. Впрочем ребенок вполне мог питать его реацу, пока женщина спала. Знаки и символы, которые всплыли в мозгу при этом, могли быть вызваны слабостью из-за падения уровня сил. На следующий день Орихиме действительно получила звонок от Ичиго, где тот подробно рассказал, куда Сиферу следует подъехать, что необходимо надеть и как нужно себя вести, чтобы не привлекать внимание и не создавать проблем, и та с готовностью передала его слова арранкару, скрывая, кто тот самый «приятель». В холле первого этажа его встретил невысокий мужчина лет тридцати, слишком жизнерадостный и отвратно улыбчивый, и Сифер поморщился, словно боясь испачкаться его липким оптимизмом, прошел за ним к лифту, затем на этаж, отвечая на тучи бессмысленных вопросов. Наконец, они вышли в просторное помещение, где сидели около двадцати таких же, как он, клерков, занятых скучной офисной работой. Провожатый указал Улькиорре на стол и приглашающе кивнул. - Твое рабочее место. Ты раньше уже работал бухгалтером? - Нет, - мрачно ответил тот, чуть растерянный, что все происходит не так, как описывала женщина, и, кажется, работа не та, какую ему обещали. - А чем же ты занимался? – удивился мужчина. – Мне сказали, что пригласят нового бухгалтера вместо того, что вышел на пенсию. - Переводами, - скупо выдавил он, чувствуя себя неловко и стесненно в узком деловом костюме. Голова все еще фонила от потери реацу, нужна была хотя бы пара недель на адаптацию, но женщина, не раздумывая, отправила его на собеседование на следующий же день после приглашения. Он снова подавил вздох и потянул душащий галстук. - Знаешь много языков? – недоверчиво взглянул мужчина. - Семь, - тем же глухим тоном отозвался Улькиорра, озираясь по сторонам. Как они здесь находятся – в этом бункере без окон, гудящем, словно улей. Каждый занят своим делом, знает свое место и не стремится прыгнуть выше головы, каждый живет в своем маленьком мирке: улей внутри улья внутри улья – бесконечная рекурсия. Он снова рассеянно посмотрел на проводника: белые, тонкие руки, лебединая шея, узкая грудь – такой точно никогда не держал в руках ничего, тяжелее стопки бесполезных бумаг. Захотелось намеренно, из первобытной ненависти и злобы распотрошить его, как животное. Он задержал дыхание, смиряя раздражение, находить подходящие причины, почему он до сих пор безропотно идет у женщины на поводу, становилось с каждым новым лицом все сложнее. - Сможешь переводить документы для компании? – проговорил мужчина на чистом английском, проверяя Сифера. Тот усмехнулся про себя и ответил ему, ничуть не смутившись. - Смогу. - Бегло говоришь на английском, русском, немецком? – продолжал экзаменовать его мужчина. - Да, достаточно хорошо, - его тон не менялся, как и не менялось отсутствие заинтересованности в происходящем. В конечном итоге они всего лишь люди, - чуть разочарованно подумал Улькиорра, - они не чета ему, он сможет использовать их так, как захочет, и получит от них все, что захочет. Стоит лишь приложить немного усилий. - А на слух? – не отставал тот. - Я хорошо перевожу на слух, - теряя терпение от нудного допроса, рапортовал он. - Какие языки еще знаешь? – с любопытством продолжал спрашивать провожатый. - Французский, испанский, итальянский и латынь. Немного арабский. Говорю, но не читаю, - меланхолично перечислил Сифер. – Родной испанский. - Просто отлично! – снова начал широко улыбаться мужчина. – Сможешь присутствовать на собраниях компании с акционерами из других стран. Нам приходится держать множество переводчиков для работы с иностранными делегациями, но теперь их всех можно уволить! – необычайно радостно проговорил он, Сифер продолжал сохранять равнодушно отрешенное выражение лица. – Только вот эти твои татуировки… - в голосе на долю секунды проявилась неприкрытая брезгливость и сомнение, но тот быстро их подавил. – Ошибки молодости, да? – и добавил в тон лицемерного сочувствия. - Да, - также сухо согласился Улькиорра, все еще непривыкший, что на каждом собеседовании непременно находился желающий прокомментировать его внешность. - Думаю, если нанести небольшой слой тонального крема, будет не так видно. Попроси знакомых женщин помочь тебе с этим, - Сифер продолжал слушать его с отсутствующим видом, рассеянно думая, что, вероятно, женщина добилась своего, и в его жизни настал удручающий по своей ироничности момент, когда он сравнялся с окружающим мусором или даже стал хуже него. – Сегодня пришлю тебе на корпоративную почту документы для перевода. Считай это тестовым заданием. Ты получил пропуск? - Да, сразу, - он показал пластиковую карту, брезгливо зажав ее двумя пальцами. - Хорошо. Тогда осваивайся, - он хлопнул Улькиорру по плечу, и тот ссутулился еще сильнее, усилием воли заставляя себя терпеть чужие омерзительные прикосновения. – Вероятно, тебе придется задержаться здесь. Работы будет много. Кажется, здесь у них это даже почетно – ночевать в офисе. Перевод нужен к утру. - Хорошо, - безэмоционально ответил арранкар. - Отлично! – он снова похлопал его по спине, топя скупого на эмоции Пустого в своей жизнерадостности. – Нравится мне эта твоя готовность! Ну давай, удачной работы! Не существовало ничего, что Сифер не мог бы сделать, чему не мог бы научиться, из чего не смог бы извлечь пользу. Он, как истинный и гиперответственный трудоголик, с ярым усердием принимался за любую работу, любое поручение выполнял быстро и без нареканий, в меру инициативный, всегда внимательный к мелочам, способный на деловом уровне поддерживать отношения с коллегами, не вырываясь вперед, но и не зарывая свои способности. Его хвалили, щедро платили поверх оклада, ставили в пример остальным. Он не отказывал в помощи, в обучении, мирился с участием в корпоративных мероприятиях, приходил на рабочее место первым и покидал его почти всегда одним из последних, учтиво раскланиваясь старшим сотрудникам. Иными словами, делал все то, что было противоестественно его природе, статусу, которым он некогда обладал, его былой силе и его интеллекту, отвращало и разочаровывало, служило лишней причиной обесценивания людей и их пустотелых жизней. Но женщина, замирая от страха, каждый раз буквально умоляла не выделяться, не провоцировать, не выказывать никому презрения, не вести себя заносчиво и не пытаться манипулировать никем, чтобы не создавать никому проблем, наблюдать за жизнью компании и встраиваться в нее, не отторгать, не избегать, вести себя так, словно он не просто был рожден человеком, а до романтического идиотизма счастлив им быть. Женщина довлела над ним, завладела его волей, раздавая команды, словно он животное на арене цирка. Подлая женщина знала, что он одержимо предан ей, что он никуда не уйдет, что он ее не отпустит, она осмелела и позволила себе капельку власти, которой давно так желала, возомнила себя значимой, важной, единственно ценной, не думая о расплате, о последствиях, вынуждая Сифера влезать в кокон абсолютно чуждых и непонятных ему целей. Она ежедневно с завидным упорством щебетала о том, как ему повезло получить такое прекрасное рабочее место, что нужно удержаться так во что бы ни стало, быть вежливым и учтивым, ответственным и послушным, а Сифер озирал ее удивленно, с разочарованием вспоминая, как в долине Ноборибецу женщина с упоением рассказывала о своих нелепо наивных мечтах и стремлении попробовать пять разных профессий, переехать в пять разных мест, родиться пятью разными людьми, чтобы прожить пять разных жизней. Ничего не осталось от той Орихиме, все сожрала рутина, быт, суета, как Пустой, выпила душу, обесцветила, размыла чистоту идеалов. И это не Сифер – копия себя прежнего, это женщина умерла и стала стылой, безликой тенью и теперь жмется к нему в поисках защиты и попытках вспомнить хоть что-то из другой жизни. В первую же неделю руководители, вдохновленные стараниями арранкара, взяли его с собой в командировку в Токио, пообещав премиальные. Сифер сообщил об этом женщине, думая, что та расстроится, ведь на выходных они планировали вместе отправиться в поход по осеннему лесу, насладиться угасанием рыжих кленовых костров, но она была счастлива, собрала ему вещи в дорогу и пожелала удачи, напутствуя на максимально удачное сотрудничество. Он бросил курить так же резко, как начал, он влез в деловой, узкий, темно-серый костюм и ботинки, он постриг волосы и стал зачесывать их на пробор, он научился накладывать тон, чтобы скрывать полоски эстигмы и черные губы, стал красить ногти телесным лаком. Каждый день на 10-12ть часов он переставал быть собой, потому что женщина так хотела, потому что ей это было нужно, потому что почти полгода назад она его попросила. Иногда Сифер думал, что если он проведет так всю жизнь: во лжи, в напрасных целях, под чужой личиной? Тогда она будет довольна? Тогда она станет счастливей? Неужели это то, чего она по-настоящему хочет, неужели это и есть непроглядная тьма любви? Разочарование иллюзией идеальности давило, вынуждая лишь глубже закапываться в рабочие обязанности, и вот он уже лучший новичок месяца, его заметили, и вот глава отдела уже хочет его повышения, ему платят премиальные, его ценят, он нужен, женщина счастлива, женщина смеется, обнимает его, женщина им горда. Они идут все вместе за покупками в магазин верхней одежды, скоро зима, а она в спешке, когда уходила из дома Куросаки, почти не взяла с собой вещей, неожиданно вспоминает та, и всю дорогу беззаботно болтает о еде, найме лучших репетиторов для Казуи, о том, что скоро уволится, чтобы проводить больше времени с сыном, ведь Улькиорра теперь уважаемый переводчик в хорошей компании, говорит, говорит, говорит, планирует отпуск в онсэне, размышляет о том, как бы решить вопрос с документами, рассказывает, что присмотрела им новую квартиру, крутится перед зеркалом в приталенном бежевом теплом пальто, смеется, приносит кучу однообразной и строгой одежды для Сифера и разноцветной для Казуи и радуется совершенно по-детски, заставляя их все перемерить. Тот кивает, сдержанно и устало реагируя на ее фонтан беспокойных эмоций, удрученно думая, что единственное, что смогло оживить ее за эти несколько месяцев, - это деньги. Вот, значит, что ей нужно. Вот к чему она стремится, вот чего хочет, размышляет он с отвращением. Может, правда, и он одержим ее образом, воспоминанием прежнего Сифера, а вовсе уже не самой Орихиме… - Я уже давно за тобой наблюдаю, - высокая, крашенная блондинка смотрит ему прямо в глаза, соблазняя так откровенно, что становится почти неловко и мерзко. Сифер отворачивается, ему неприятно, отвратительно сталкиваться с этой стороной работы, хотя он много об этом и слышал от коллег. – Прогуляемся вечером? – улыбается она и кладет узкую ладонь ему на плечо. Он озирается вокруг в надежде, что кто-то ее остановит, одернет, смутит, но все совершенно внезапно ослепли, онемели и лишились ушей. - Мне нужно работать, - он ведет плечом и стряхивает чужое прикосновение. - Такой трудолюбивый, - издевается она. – Не заставляй девушку ждать слишком долго, - и поднимается на верхний этаж, где в ее личной комнате отдыха для них уже все приготовлено. - Ты что, не знаешь, кто она? – прошептал парень за соседним столиком, придвигаясь чуть ближе, игнорируя личные границы. - Знаю, - равнодушно ответил Улькиорра, продолжая набирать текст очередного документа. - Она вьется вокруг тебя уже полтора месяца, пора бы ответить, - с завистью протянул он. – Такая красотка, дочка гендиректора! – Сифер поджал губы, сдерживая усталый вздох и не первый раз выслушивая от коллег пустые наставления по поводу этой женщины. – Если б она ко мне подкатила, я б сразу согласился! Что тебя останавливает? Жена? – тот обернулся и молча кивнул. – Глупости, - сразу отмахнулся он. – Даичи тоже женат, при этом больше шести лет, и что? Он не раздумывал ни минуты. Ты знал, что она платит всем, с кем спит? - Нет, - беззвучно ответил Сифер, ничуть незаинтересованный рассказом парня. - Можно неплохо заработать. Она не скупая. Главное – не болтать при ней ничего лишнего, чтобы потом не давать ей повод помыкать тобой, - он загадочно улыбнулся. - Проще не связываться с ней вообще, - также сухо ответил арранкар. - Да ну тебя. С тобой скучно. Тебя ничего не заботит, кроме работы. О тебе даже сплетен никаких нет, - разочарованно фыркнул тот. Улькиорра едва заметно дернул уголками губ. Красивая блондинка дожидается Сифера возле главного входа и приглашает сесть в дорогое авто. На часах давно за полночь. Он с минуту безмолвно осматривает ее: нет ничего привлекательного в ней, ничего, что стоило бы хотя бы мизинца Орихиме, ничего, что сравнилось хотя бы с ее дыханием. Она ждет его уже полтора месяца почти каждый день, настойчиво и абсолютно бесцеремонно обхаживая, как недоступный, слишком хрупкий для нее предмет: коснешься – и красота осыплется гнилью. - Мне сказали, ты покупаешь секс за деньги, - говорит он так же без проволочек, сунув руки в карманы, рассматривая ее короткое, вечернее платье. На улице холодно, и женщина кутается в короткое меховое манто, дрожит, но не садится в машину, и это выглядит до жалости смешно, думает Сифер, рассматривая ее фарфоровую кожу. В ней нет ни намека на цельную, истинную, чистую красоту Орихиме. Ему противно абсолютно все в ней: фигура, волосы, поведение, даже ее голос выводит из себя. В ней нет ничего настоящего, и она так отчаянно прячет это от себя в беспорядочных связях, соря деньгами и растрачивая лживые эмоции, что Улькиорра почти сострадает ей. Та нахально, призывно улыбается и вздергивает бровь. - Ну и сколько же ты стоишь? – насмехается она, ожидая услышать в ответ очередную предсказуемую чушь. - Двадцать миллионов йен, - говорит тот конкретную цифру, не меняя ни выражения лица, ни тона голоса, не двигаясь, даже не моргая, гипнотизируя ее игольным ушком зрачков. Та хохочет вдоволь, подтверждая свои догадки. – Разве для такой, как ты, это много? - Нет, - она заинтригована, но не столько его словами, сколько поведением, как и Сифер, не привыкшая, что кто-то диктует ей условия. – Зачем тебе деньги? – улыбается она, зная, что тот снова ответит бредом на бред, потому что слова не важны, это борьба влияния, и она уверена, что победит, потому что на ее стороне главный ресурс этого мира, не подозревая, что выбрала непосильного соперника. - Хочу оплатить учебу для своего сына, - произносит Улькиорра, продолжая наблюдать за ней, как хищник, загоняющий жертву: она бежит, уверенная, что уже спаслась, а на деле лишь становится слабее, податливее, беззащитнее. - Я навела о тебе справки: у тебя нет детей. Ты возник из ниоткуда пять с половиной лет назад и живешь с замужней женщиной и ее ребенком, - деловито сообщает она, думая этим сбить Сифера с толку. - Это неважно, - и та чуть хмурится, смутно подозревая, что где-то ошиблась, и это ее используют, а не наоборот. – Хочу убедиться, что ты заплатишь. Нужен аванс, - он сразу ставит условия, за годы службы у Айзена наловчившись перенимать инициативу в любой ситуации. - Ты… - тянет она. - Ты переведешь 1/3 на счет, который я укажу, частями в течение недели, - сообщает он тоном, которым привык раздавать приказы в Лас Ночес. Та снова заливисто смеется. - Впервые встречаю такого наглого плебея, - пытается безуспешно задеть она, Сифера это не беспокоит, ему не важны разделения в мире людей, он ничего об этом не знает, все люди одинаковы в его бесчувственно холодных глазах. – Хорошо, я заплачу вперед, - ей почти нравится то, что он не считается с ее статусом, ей становится почти интересно, и она уже не готова прогнать его, несмотря на откровенные манипуляции. – Но ты будешь служить мне месяц в наказание за свое упрямство, - Улькиорра молчит, что-то прикидывая. - Двадцать дней, - сухо произносит он. - Тогда позвони своей женщине и скажи, что не придешь сегодня ночью, - нежно шепчет она, обвивая его шею. - Это ни к чему, - бросает Сифер и садится в машину. В ней не было ничего, что он мог бы сравнить с Орихиме, ни в ее худых руках, которыми она обнимала его, ни в ее скрипуче-ломаном, всегда скрученном подавляемой истерикой голосе, ни в выбеленных волосах, неприятных на ощупь, ни в узкой, небольшой, аккуратной груди, ни в длинных, идеально ровных ногах, вся она бумажно-тонкая, покрытая тоннами лживых ужимок, ухмылок, усмешек, льнула к нему, не раскрывая себя настоящую, не в силах даже расслабиться в полной мере из-за страха, что кто-то узнает, увидит, заметит, что у нее внутри за бесконечными срезами лоска и золота только гниль. - Ты всегда так много куришь и молчишь, когда мы вместе, что я начинаю думать, будто тебе неприятно со мной, - она из раза в раз пытается его спровоцировать, но из раза в раз натыкается на бесплодную пустошь, ибо внутри него нет ничего для нее. Сифер сидит обнаженный на стуле с высокой спинкой и курит сигарету за сигаретой, отчасти рассерженный, что не смог продержаться без табака и полтора месяца, освещенный редким декабрьским солнцем со всех сторон, как изваяние. – Почему ты спишь со мной? – вдруг спрашивает она и приподнимается на локте, рассматривая его сутулую, флуоресцирующую спину. - Разве не очевидно? – меланхолично отзывается тот, вдыхая полной грудью морок притягательного отвращения к себе и к этой женщине. - Потому что я тебе плачу, конечно, - снова хохочет надрывно она, и Улькиорра ждет, что она подавится собственным языком. – Или ты делаешь это ради той, с кем живешь? Очень ее любишь? – вкрадчиво спрашивает она, снова желая его задеть, раздраженная, что за эти двадцать дней стала зависима от скупых касаний и презрительных взглядов. - Если я тебе больше не нужен, то я пойду, - он тянется за одеждой, но женщина останавливает его. - Ты такой красивый в свете этого солнца, - в ее голосе слышится печаль расставания. – Жаль, что коротышка, - подмигивает она, но тот все равно не смотрит. – Я сегодня уеду, вернусь домой в Бостон. Сфотографирую тебя на память, - и направляет камеру смартфона, задерживаясь на его остром профиле. - Нет, - отворачивается Улькиорра. - Не двигайся. Я тебе плачу не за испорченное настроение, так что не шевелись. Посмотри в окно и замри, - Сифер вытравливает мысли. Унижения не существует, нельзя растоптать гордость, если ее нет. В конечном итоге беспринципность и готовность на все ради своей цели всегда были его сильными сторонами. Что с того, что он использует эту женщину ради получения выгоды? Что с того, что Орихиме все понимает и деликатно молчит, улыбается, делает вид, что не замечает засосов на шее и искусанных губ? Что с того, что ей больно? Она ведь сама этого хотела, она сама говорила постоянно о деньгах. Что с того, что он достал их таким способом? – Такой печальный, хоть картину с тебя пиши. Можешь одеваться, Улькиорра Сифер, - манерно тянет она. – Ты, кстати, мне не ответил, - она ловит его вопросительный взгляд. – Ты ее любишь? – он замирает и молча рассматривает обезличившийся за эти недели пейзаж за окном. Позже, когда все закончится, когда синигами забудут о нем, когда он вернет себе силу, он обязательно разыщет ее и убьет, а душу оставит скитаться, обрекая на пустофикацию. Он копается внутри и не находит ни намека на угрызения совести. В конечном итоге это был простой способ получить желаемое. Унизительнее было то, что желаемым теперь стали деньги – бренность и тлен, - с разочарованием думает Сифер, неспешно одеваясь. – От твоего ответа зависит, получишь ты свою оплату или нет. Потому что трахаешься ты, если честно, так себе, - она кривит губ. - Я люблю ее, - холодно бросает Улькиорра после короткой паузы. – Я делаю это ради нее, потому что больше в этом мире для меня нет способов дать ей то, чего она хочет, - он не скрывает свое отвращение от ситуации, и женщина отчасти благодарна ему за это, потому что он был первым, кто не пытался изобразить из себя кого-то, кем не является, рядом с ней. И только за это заслужил немое уважение и вечные проклятия, со озлоблением думает она. - Как ты думаешь, она простит тебя? – ее глаза сверкают лукавством и местью. - Она никогда не узнает, - обманывает Сифер сам себя. Он оделся и теперь ждет позволения уйти. - А ты забавный, - истерично хохочет она. – И эти твои татуировки, как у Пьеро, - неопределённо указывает рукой она и поднимается, чтобы его проводить, ступая по разбросанному белью, как по облакам, перебираясь с одного на другое. – Сегодня до полуночи я переведу тебе остаток. Хватит на хорошую частную школу и вуз для ее отпрыска, - Сифер равнодушно кивает. – Хочешь, можем увидеться еще, - без особой надежды предлагает она. - Нет, - сухо отказывается он и идет к двери. - Конечно, нет, - улыбается она. – Я знала, что ты так ответишь, - тот пристально смотрит на нее, кажется, впервые за весь день. – Что? Хочешь что-то сказать? – насмешливо тянет она. - Прежде я встречал много таких, как ты. В другой жизни, - начинает издалека он. - И что же, со всеми спал? – перебивает его женщина. - Я ни с кем не спал, - не меняясь в лице, продолжает Сифер. - Хранил девственность для той своей бабы? – ревность и зависть кипит в ней, и она не понимает, почему, ведь он изменил, предал, совершил нечто отвратное, но ведет себя так, словно снизошел до презренной прокаженной, смилостивился, сжалился, одарил невинным поцелуем в лоб. - Да, - он пропускает мимо ушей ее никчемные провокации. – И всех их, как правило, или убивали, или они кончали с собой, растеряв и растратив себя попусту, - печально выводит он. - Это ты меня пожалел сейчас? – раздраженно спрашивает та, ухмыляясь. - Нет, - он смотрит на нее пару секунд, отпечатывая ее типаж в памяти. – Я хочу поблагодарить тебя, Камилль, я рад, что встретил тебя, - и та удивленно вздергивает брови. – Наша встреча заставила меня кое-что вспомнить о людях. То, что я совершенно забыл, погрузившийся в мимолетный морок очарования вами, который привила мне женщина и ее ребенок, - с неприкрытым разочарованием проговаривает он, вспоминая, что люди – всего лишь безликий, обессмысленный мусор, как он мог забыть, как мог принимать слова Орихиме всерьез, зачем вообще стремился слушать ее?! Теперь все будет иначе, теперь он не позволит им управлять. Он сделал то, чего она хотела. Теперь пусть живет так, как захочет он. Он ушел молча, оставляя женщину размышлять о вспышке искренности длиною в двадцать дней, о том, что, может быть, в ней тоже осталось что-то, не изъеденное мерзостью и развратом вседозволенности, что, может быть, возможность всегда получать желаемое и превратили ее в заложницу пороков, но все еще можно изменить, если вовремя остановиться, если вовремя умереть. Она вернулась на родину следующим же рейсом, опьяненная возродившим душу катарсисом. А еще через двадцать дней прошел слух, что она покончила с собой, выпрыгнув из окна пентхауса, где жила. «Ты слышал, Камилль убила себя», - переговаривались коллеги, опасливо посматривая на Сифера, но тот молчал и делал вид, что его это не касалось. В конечном итоге это было ожидаемо, предсказуемо и неминуемо, заключил он, припоминая ее всегда разорванное оскалом болезненной улыбки лицо. Улькиорра работал с прежнем усердием, для него лично не произошло ничего значительного, что могло бы всколыхнуть хотя бы отголоски сострадания, поколебать абсолют равновесия. Он сообщил Орихиме о происшествии будничным тоном, каким рассказывал любые новости о работе, и та показательно печально вздохнула, пряча гнусное, подлое облегчение, которое принесла смерть той женщины. Дни плыли одиноко, одинаково серые, влажные, бесснежные. В лужах сверкали гирлянды и фонари, надувные Санта Клаусы росли, как грибы после дождя. Приближалось Рождество, и праздничная суета, возросшие рабочие нагрузки, необходимость обмена сувенирами лишь раздражали, принося въедливую тоску по песчаным бурям, иссушающим суховеям и нерушимой тиши внутри громады Лас Ночес. Сифер подолгу всматривался в ночное, беззвездное, вечно влажное небо из окна их крошечной квартирки, размышляя об отсутствующем будущем, которое поджидало, как убийца, за каждым углом, высматривало, подгадывало нужный момент для удара, высчитывало красную дату. И та наступила за пару дней до праздника. Ичиго пришел повидаться со старым товарищем и заметил в холле Сифера, наливающего себе воду из кулера, усмехнулся и подошел, размашисто отмеряя количество шагов до чужого падения. - Йо! – гаркнул он и довольно осклабился, добившись тени замешательства на лице арранкара. – Как работается? Все устраивает? – тот настороженно молчал. – Томас сейчас нахваливал тебя и благодарил за то, что привел к ним такого замечательного знатока языков, - продолжал провоцировать он, зная, что у Сифера все вскипает от ярости. - Значит, это ты? - прошипел сдавленно он, стараясь дышать глубже, вытравливая гнев. - А ты не знал? – насмехался тот. – Орихиме попросила меня о помощи с работой на следующий же день после того, как тебя лишили реацу, - он был издевательски расслаблен, гадая, снесет ли Сифер унижение, или в нем осталась хоть крупица былой гордости. - Вы оба уверены, что я ничего не могу сделать сам?! Вы оба смеетесь надо мной. Ты и эта женщина… Давно вы задумали это? – рассудок плавился, захлестнутый ненавистью, он терял контроль, терял уверенность в себе, терял причины оставаться здесь. И дело было не в Куросаки, а в Орихиме, в оскорблении, которое та нанесла. Она не просто считала его бесполезным, она афишировала это, растянула транспарант с насмешками и издевками и раздавала попкорн на входе желающим посмотреть, как опозорится Четвертый Эспада, гордость армии Айзена и наместник Лас Ночес. Он развернулся, решив покинуть это место немедленно, но Куросаки схватил его за локоть. - Что, устроишь дома скандал? – он продолжал глумиться, сам не понимая, зачем это делает и чего хочет добиться. В конечном итоге он никогда не был злым, почему же не может простить Сифера и Орихиме?.. Только из-за Казуи, или причина глубже, и ему отвратительно видеть чужой успех, знать, что Улькиорра все еще превосходит его во всем, даже лишенный сил, сломленный, втоптанный в грязь, разбитый Генсеем он все еще лучше, чем обожаемый всеми Куросаки Ичиго?! – Я думаю, ты не понимаешь ее. Я сам понял совсем недавно, - вкрадчиво добавил он, считывая отчаяние на чужом лице. Тот не пытался уйти, верно, решив выдержать пытку, все еще омерзительно благородный идеалист, утопист и просто неприспособленный к жизни дурак. – Орихиме на самом деле нигде не будет счастлива и уж с тобой тем более, - Сифер замер, почти медитируя, утопленный в ненависти, чужой и своей. – Она никого не любит. Из нас троих, таких изуродованных, она самая безумная. Ты до помешательства предан ей, я люблю Рукию и сына. Несмотря ни на что я уверен, что даже ты в той или иной степени привязан к Казуи. И только Орихиме по-настоящему ничего ни к кому не испытывает. Она шизоидный психопат, Улькиорра, - интимно сообщил он. – Она не будет жить ни с кем в конечном итоге. Я все чаще думаю, что на твоем месте мог оказаться любой, кто дал бы ей пищу для страданий. Потому что как только она почувствует себя счастливой с тобой, она тебя бросит. Это факт. Со мной она поступила так же, - Сифер продолжал сдержанно молчать, переваривая гнев и оскорбления, нелепую попытку Куросаки обесценить их связь, настроить его против женщины, превратить ее в чудовище в его глазах, заразить презрением к ее трагичной судьбе. А затем направился к лифту. – Мне тебя жаль, - продолжил Ичиго, вынуждая того остановиться. – Не смотри на меня так ненавистно. Я говорю искренне. У меня есть выбор. Сына помогут воспитать сестры, ведь рано или поздно я его заберу. Я могу жениться второй раз. Например, Арисава мне всегда нравилась, я люблю бойких. И она будет не против, если я предложу ей отношения. А у тебя никого нет. Ты зависим от нее. Ты привязан к ней, и она медленно затягивает тебе удавку на шее. И даже когда она оставит тебя, ты никогда не сможешь ее забыть. В конечном итоге ты убьешь и ее, и себя однажды, - с легким оттенком грусти закончил он. - Я не собираюсь это больше выслушивать. Я покину это место сегодня же. И сейчас же сообщу о своем решении руководству, - сухо бросил арранкар и нажал кнопку лифта. - Гордый, - усмехнулся синигами. - Орихиме мне как-то сказала, будто ты думаешь, что вы с ней в чем-то похожи. Но это абсолютно не так, - он печально улыбнулся. – Ты совершенно нормальный. Только очень несчастный, - такой же, как я. Даже у нас с тобой больше общего, чем у тебя с ней. Подумай о том, что я сказал. Сифер уволился в тот же вечер, игнорируя всеобщее недоумение, согласный остаться без перерасчета и пособия, лишь бы скорее покинуть эту обитель унижений. Слова Куросаки стали последней каплей. Он мог смириться, что женщина просила помощи у одного из своих многочисленных знакомых, но узнать, что снисходительную поддержку оказал именно Ичиго, - это была последняя капля. И хуже было то, что Сифер начинал верить его словам, сомневаться в Химе, по крайней мере предложенный вывод многое объяснял в ее поведении. Это Улькиорра лгал себе слишком долго, закрывая глаза на ее безумие, оправдывая ее перипетиями тяжелой судьбы, а не психическими нарушениями, проявляться которые начали еще в Лас Ночес. Он ведь сам присматривал за ней в Адской долине, где та несколько недель кряду посещала психолога, психиатра, отдыхала на источниках и в массажных салонах. Вполне вероятно, что сейчас ее состояние ухудшилось, - с досадой думал он, сидя на набережной и распивая очередную бутылку саке, посылая все к черту: и репутацию, и необходимость следовать абсурдным правилам мира людей, и пустые просьбы подлунной Принцессы, которая, совершенно очевидно, была больна и нуждалась в уходе, и Сообщество Душ с их ошейником, и прочее, и прочее. Гриммджоу часто повторял, что алкоголь помогает забыть, отрешиться от их унизительного положения, от необходимости держать отчет перед синигами, словно они заключенные, а Генсей – их тюрьма, самая гнусная и проклятая тюрьма во вселенной. Это стало последней каплей. Жалость Орихиме разъедала хуже кислоты, ее уверенность в том, что он никчемен, ни на что неспособен, опутала, оплела его волю, вынудила и самого Улькиорру поверить в свою ущербность, принять ее и смириться, стыдиться своего отличия от людской мерзости, стремиться к ней как к единственно верному образцу поведения. Это была последняя капля. Он глубоко вдохнул и лег на парапет, закидывая руки за голову, отвлеченно размышляя о смерти и словах Куросаки об этом. Мысли плыли, бились о берега ответственности перед Орихиме, подтачивая их и разрушая, провоцируя попытку выбраться из клетки, заботливо построенной женщиной и оборудованной с комфортом. Шла вторая половина ночи, но Улькиорры не было дома. Его телефон был отключен, на работе сообщили, что он без объяснения причин уволился одним днем и ушел, ничего никому не сказав. Она позвонила Ичиго, и тот рассказал, что, да, действительно случайно столкнулся с Сифером в холле, когда приходил навестить знакомых, и, да, тот воспринял это в штыки. Казуи давно спал, и она, наконец, решилась выйти на улицу и поискать арранкара, давно предчувствуя, что рано или поздно тот обо всем узнает и выкинет нечто непредсказуемое, опрометчивое, будет ее обвинять, злиться. Ночь обдала ее влажной, стылой прохладой, декабрь, по-осеннему мрачный, с низкими тяжелыми тучами, затяжными дождями и запахом гнили у каждого дерева, из каждого парка, лишь усугубил ее уверенность, что нужно скорее найти Улькиорру, пока тот не наделал еще бОльших ошибок. Ее сердце по-птичьи дрожало, она спешила, задыхаясь, распахнутое пальто вымокло от измороси, пока она, совершенно растерянная, расстроенная и разбитая, не вышла на набережную, проклиная себя за все принятые ранее решения, которые и привели к текущим последствиям. Его силуэт виднелся бледной, размытой кляксой на парапете. Он сидел, свесив голову на грудь и обхватив себя руками, и крупно дрожал. - Уходи… - бессвязно пробормотал он, как только Химе приблизилась. - Вот и ты… - они присела на корточки и взяла его лицо в ладони. – Пойдем домой, - тот озлобленно глянул на нее. - Иди! Куросаки давно тебя ждет! – гласные тянулись надрывно, тяжелые, свинцовые, полные горечи. – Я тебя ненавижу, - прошипел он и сдавил ей щеки, наблюдая, как та сдерживает слезы, как ее губы розовеют от крови, и ничего не смог больше сделать, руки снова повисли плетьми, бессильные, вечно связанные, скованные кандалами ее укоризненных взглядов. Он уткнулся лбом ей в плечо, и та обняла его. - Я знаю, - надсадно проговорила она стиснутым рыданиями горлом. - Я спал с другой женщиной, - ядовито продолжал он. - Я знаю, - Сифер оттолкнул ее и смерил взглядом, полным отвращения. - Почему тогда молчишь? – он потянул ее на себя за ворот одежды, та неловко пошатнулась и упала на колени. - Потому что люблю тебя и боюсь потерять, - тихо, с измученной страданиями улыбкой прошептала она, распиная его снова и снова, до бесконечности пронзая его тело пиками-словами. - Это не любовь, женщина, разве любовь должна быть такой беспросветной? – его трясло то ли холода, то ли напряжения, и Орихиме снова потянулась к нему, но тот схватил ее за запястья, выворачивая, требуя ответа. - Тебе было хорошо с той женщиной? – и она прочла на его лице неприкрытую угрозу. - Нет, - затравлено бросил он. - Это все, что мне нужно знать, - снова тяжело улыбнулась она. Улькиорру начинало тошнить. – Пойдем, пожалуйста, домой, Казуи весь день спрашивал о тебе… - Твой сын… - выдохнул он, разжимая пальцы, понимая, что не может убить ее, даже если бы он хотел это сделать сейчас, не сможет, не осмелится, не найдет в себе достаточно воли, чтобы лишить ее жизни, потому что ведь нельзя убить того, кого любишь, искренне и преданно, самозабвенно и жертвенно. - Я знаю о том, что произошло между тобою и Ичиго, - печально проговорила она, не осуждая его решение. - Как ты могла… Как ты могла?!! – закричал Улькиорра и снова сцепил руки в замок, подавляя гнев, пытаясь удержать контроль над собой. – Возвращайся, женщина, бери этого ребенка и убирайся к Куросаки. Потому что я не могу так больше. Просто не могу. Есть вещи, которые даже я не могу вынести, - он говорил быстро, нервно, скованный истерикой. – Ты разве счастлива? – вдруг спросил он. Орихиме выглядела неимоверно усталой, затравленной, замученной. Она погладила его по волосам и потянулась за объятиями, как наркоман, как глубоко больной человек, как ребенок. – Ты мне омерзительна, - и безысходно вздохнула, помогая ему подняться, поддерживая, повела вдоль шоссе по направлению к дому. - Прости меня, я признаю, что поступила глупо, - сдавленно прошептала она, прижимая его к себе, - Хотела помочь, а в итоге сделала только хуже… Не понимаю, как я вообще решилась на такое… Почему не подумала о том, как ты к этому отнесешься… Прости, правда, прости… - тот дернул руку, верно, пытаясь ее оттолкнуть, но она его удержала, и Сифер зарычал, зло и отчаянно, как загнанное животное, как Пустой, которого противники почти одолели и готовятся сожрать. – Прости, пожалуйста, - испуганно бормотала Химе. - Знаешь, что он мне сказал? – раздраженно спросил он севшим голосом. – Что ты ненормальная. Психопатка. Такие, как вы, не испытывают настоящих чувств, да? Все поддельное, преувеличенное и выдуманное. - А ты сам не такой? – с обидой отозвалась Орихиме. - Я? – криво усмехнулся он. – У меня нет души, я пережил смерть, а бОльшую часть жизни провел, скитаясь по пустыне, оставаясь немым, глухим и неспособным хоть как-то взаимодействовать с окружающим миром, отовсюду гонимый. Так что нормально, что я путаюсь в чувствах и пытаюсь в них разобраться только с помощью разума. - Прости меня, - она потупилась, отпуская его руку. - Мерзкая лицемерка! – затравленно шипел Сифер, пошатываясь и едва передвигая ноги. – Ненавижу. Какого черта я вообще решил, что в тебе есть хоть что-то настоящее?! – он запнулся и едва не упал, как Химе снова подхватила его. – Убирайся. - Улькиорра, не слушай Куросаки, он не желает тебе добра, - замирая от ужаса и тревоги умоляла она. - Тогда какого хрена ты просила его о помощи?! – она снова опустила глаза, молча снося упреки. – Может, ты тоже не желаешь мне добра? Может, никто не желает?! - Пойдем домой… - молила она. Невыносимо было видеть его таким. Улькиорра, сильный, всевластный, теперь погибал под грузом бесчисленных унижений, не в силах хоть как-то себя защитить. - Ты вот все время повторяешь, что любишь меня. И я действительно думаю об этом, пытаясь понять. Я ведь убил бы тебя, если бы мне приказали, - провоцировал он. - Ты говорил, - обреченно ответила Орихиме. - И я убил Куросаки у тебя на глазах, а ты любила его тоже. И мучил твоих друзей. Я обещал убить твоего ребенка и бесконечно манипулировал тобой. Может, Ичиго прав, и ты психопат? Бесчувственная, безнравственная, насквозь лживая кукла, - она остановилась и затравленно взглянула на него. – Или это стокгольмский синдром, женщина? Даже я понимаю, что невозможно любить своего мучителя. - Я рада, что тебе хоть немного стыдно за все то, что ты совершил, - озлобленно бросила Химе. – И я рада, что ты не совсем бессердечный и зацикленный на себе эгоист. Сознание помутилось, и он не помнил, как прижал ее стене здания, сдавливая горло, не слыша ее надсадных хрипов, не видя, как она рвано хватает воздух, не замечая, как нелепо оседает возле его ног, как синеют ее губы, а глаза смотрят мимо и вверх, вдаль, в межзвездную тьму, не осуждая, - освобождая. - Женщина! – Сифер тронул ее за плечо. – Женщина? – осторожно коснулся щеки и встряхнул, и та закашлялась, хватаясь за него, как за единственную причину, чтобы выжить. - Прости, прости, - захрипела она, обливаясь слезами, - я так люблю тебя, невозможно люблю, - ее бил озноб, она не могла подняться, и Сифер взял ее на руки. - Да что с тобой? Зачем ты так унижаешься? Зачем ты так себя ведешь? Неужели ты заслуживаешь только этого? – бессвязно повторял он, не спуская ее с рук до самого дома. Казуи стоял под дверью, когда она вошли, прислушиваясь к звукам и шорохам, напуганный, растерянный, и со страхом и разочарованием смотрел на Сифера, словно тот предал его или только что у него на глазах совершил самый мерзкий поступок, который только можно вообразить. - Мама, – он прижался к Орихиме, как если бы собирался ее защищать от всех бед этого мира. - Все хорошо, малыш, мы дома, - ласково проговорила она, поглаживая его волосы. – Возвращайся в постель, - чуть строже произнесла она, подталкивая мальчика. – Мы скоро придем тоже, - и обратилась к Сиферу, как только заметила, что ребенок лег. – Улькиорра, Улькиорра, я умоляю тебя, я прошу тебя, никогда больше не веди себя так, не делай подобного, не пей, не позорь себя, пожалуйста, вспомни, кто ты… - тот застыл у двери, стыдливо опустив голову. – Я ни о чем тебя больше не попрошу, никогда больше не заговорю с тобой о работе, о быте, о деньгах, ни о чем, связанным с этим проклятым миром, никогда не упрекну ни в чем. Я стану хорошей женой, тихой, безропотной, я не скажу тебе ни слова и никогда не оспорю твои решения, стану поступать так, как ты мне прикажешь, только прошу, не ломай себя больше, - и все потому, что на самом деле Орихиме очень боялась, что Сифер растеряет последнее, что отличало его от людей, окончательно очеловечится. Залить свои беды алкоголем мог бы любой мужчина, и любому общество бы простило это, но не Сиферу, который так часто повторял, что презирает здешний быт и ценности, который слишком часто говорил, что он не человек. И она винила себя, но не за то, что обратилась к Куросаки, а за то, что окончательно лишила Улькиорру личности, превратила его в нелепое существо с массой пороков, низменных желаний и внушила, что люди именно таковы. – Давай оставим все, как есть. Мы ведь хорошо жили, пока я все не испортила. Ты вернешься в бюро переводов или будешь давать частные уроки английского, испанского и русского. Ты ведь знаешь много языков, - горячо шептала она. - Ты все время повторяешь, что твоему сыну нужна престижная школа, хороший вуз, обеспеченное будущее. Ты говоришь, что не можешь оставить его, и я должен позаботиться о вас двоих, должен гарантировать, что Куросаки не заберет его. Но это невозможно, женщина! – с вызовом выкрикнул он. – Нельзя желать получить все! Ты не можешь быть со мной, но при этом желать себе жизнь, которую давал тебе Ичиго! У меня ничего нет! В этом мире я никто и ничего не могу тебе дать, кроме этих грязных денег, полученных от Камилль… Я беден, бесполезен и слаб. И мне так стыдно за это, - Орихиме прижала его к себе, утешая, успокаивая, проклиная себя за то, что изуродовала и разрушила того, кто так безумно любит ее. – Если бы мы только были в Уэко Мундо, я бы пожертвовал тебе все, что имею, но здесь у меня ничего нет… - Давай оставим все, как есть, только не страдай больше, не мучь себя больше, - рыдала она. Химе помогла ему раздеться, умыться, немного прийти в себя, она смазала ссадины на шее мазью и расстелила футон, укладывая Сифера, как сломанную куклу, пряча под одеялом тревоги и беды, в конце концов она убедила Улькиорру, что действительно любит его до ужаса преисподней, до помрачения рассудка, до болезни и готова простить ему даже ее убийство. Тот жадно целовал ее всю ночь, словно не мог насытиться, зная, что Казуи спит, зная, что утром они оба будут стыдиться, зная, что невозможно взрастить красоту, чистоту любви в нищете и упадке. - Ты такая тихая эти дни, - он держал ее за руку, прогуливаясь в зимнем парке. Сегодня было Рождество, и Орихиме решила отправить сына к Ичиго встречать праздники с семьей, не слушая его отказы, сама желая разделить это время только с Сифером. Прошел ровно год с момента их встречи, размышляла она, сжимая его теплую ладонь, год, полный боли и горечи, полный огромной, как космос, любви, такой же смертоносной, не оставляющей возможности выжить. – Ни о чем не говоришь, избегаешь меня. Я, кстати, узнавал на прошлой работе нужны ли им переводчики. Пока нет, но они позвонят, когда потребуются. Они обрадовались, когда узнали, что я хочу вернуться. - Вот как? Это хорошо, - она чуть улыбнулась. Шел первый в этом году снег, мелкий и острый, сек лицо, но Химе, кажется, была довольна этим и собиралась гулять всю ночь напролет. - Я все забываю спросить: ты получила деньги? – он снял капельки воды с ресниц и чуть поежился, начиная подмерзать, отмечая, что ненавидит абсолютно все сезоны года в Каракуре. - Да… - замешкалась Химе. – Они пришли вместе с письмом и фотографией, на которой ты сидишь обнаженный… - Ясно, - тот поджал губы. – Значит, ты все знаешь. - Ты и сам мне сказал в тот день, когда уволился, забыл? – это прозвучало без тени упрека, но арранкар потупился. - Почти ничего не помню о том вечере, - виновато выдавил он, отирая ее щеки ладонью от подтаявшего снега. - Потому что нельзя так пить. От этого можно умереть, ты знал? – сердито добавила она, но Сифер промолчал, не желая оправдываться. – Эта женщина все письмо просила не сердиться на тебя. Прислала визитку компании ее отца с припиской, что мой сын сможет работать там, когда вырастет. Но теперь, когда она умерла, вряд ли, конечно, это будет возможно, - мимо шли толпы людей, безмерно крикливые, прячущие свое отчаяние за приступами истерического веселья. – По-твоему, это правильно? Ты себя продал, - наконец она озвучила то, о чем думала весь месяц. - Не имеет значения. Я лишь сделал то, чего ты от меня хотела. Ты говорила, твоему ребенку нужны деньги на учебу. Они есть. Я подсчитал, этого хватит на хорошую частную школу и университет. Возможно, даже что-то останется. Хотя с учетом вероятной инфляции вряд ли. У меня нет причин чувствовать себя виноватым, - холодно ответил тот, раздражаясь от рябящих в глазах гирлянд и вывесок. - Это измена, что бы ты ни говорил. Это разрушает семьи, - он усмехнулся. – Ты не понимаешь грани, через которые нельзя переступать, не замечаешь, как мне больно. - Если ты подскажешь для меня лучший способ быстро заработать большую сумму денег, что ж, я буду рад, - надменно ответил тот. - По твоей логике, мне в юности, когда не хватало на жизнь, тоже надо было идти торговать собой? – злясь, язвила Орихиме. – Или тебе все равно, как достались эти деньги? Ты легко мог бы стать преступником, да? Почему же не стал? - Потому что Сообщество Душ довлеет надо мной, - мрачно отмахнулся Сифер. - И все? – она разочарованно взглянула ему в глаза. – Это единственная причина? Все, что останавливает тебя от убийства людей и бандитизма? - А что такого?! – он остановился, зная, что та не успокоится, пока не выскажет весь свой морализаторский бред. – Я действительно хорошо умею убивать. Я солдат, если ты вдруг забыла, я почти тридцать лет служил в армии Айзена, сражаясь за его идеалы и исполняя приказы. Я убийца. - Ты даже не понимаешь, что этот мир устроен по-другому, - на этом моменте Сифер едва не рассмеялся. - Чего ты от меня хочешь? Чтобы я вернул деньги? – провокационно предложил он. - Нет… - стыдливо выдавила Орихиме. – Просто не делай так больше. - Я люблю тебя, Орихиме, - проговорил он отчетливо, уверенно, заставив ее удивленно хлопать ресницами, - люблю очень сильно. Я часто думаю, что должен был схватить тебя и Казуи, открыть гарганту и бежать, а не пытаться приспособиться к Генсею со всей его мерзостью. И пусть бы пришлось жить, вечно скрываясь, пусть бы ты меня обвиняла. Зато вне этого ужаса. Я люблю тебя и твоего сына, - она сцепила зубы, чтобы не разрыдаться, и обняла его так крепко, как могла. – Прости меня, Орихиме, прости. Они встретили Рождество на улице, гуляя под мокрым, колючим снегом, счастливые в своем отчаянии, скованные им крепче, чем иные упоенным, чистым и радостным блаженством.