Одержимость

Глава 23

Он меня убьет, господи, он меня убьет, - Орихиме второй час металась в панике по комнате, прижимая ладони к лицу, пытаясь сдержать волну парализующего ужаса от осознания неизбежности, - он убьет меня, боже мой, он меня убьет, - невнятно, как в психотическом бреду, твердила она сведенными судорогой и посиневшими, ледяными губами, хватаясь за голову, не представляя, что делать дальше, как спастись, как выбраться наружу из этого аквариума, наполненного сиферовой пустотой до краев, - он меня убьет, конечно, убьет, ему бесполезно что-то объяснять, он уже все решил, он убьет меня, - не было сил даже плакать, кошмар предстоящих событий вихрем захватил ее, полностью парализовав рассудок, она замерла и снова достала из кармана кофты положительный тест на беременность, - он меня убьет… - бессвязно прошептала она, раскачиваясь из стороны в сторону, как аутичный ребенок, пытаясь себя успокоить. На смену панике пришло смирение, отупение и покорность судьбе: он ее убьет, и это нормально, логично, закономерно и правильно, ведь он предупреждал, говорил, а она не послушала, так что нет причин винить его и бояться. Она ничего не соображала от шока, бессмысленно касалась шероховатых стен, гладила их и ласкала, улыбаясь мыслям о будущей смерти. Он никогда не хотел детей, он повторял это ни раз и ни два, он с присущей ему скрупулезностью объяснял причины, и Орихиме, конечно, их понимала: Сифер вырезал весь свой род в отместку за насмешки и издевательства над ним, не мог простить сородичам своего изуродованного детства, не мог простить своих родителей и поклялся, что станет последним представителем своего вида, и теперь, когда она понесла, хотя он многократно повторял ей о необходимости противозачаточных, он ее, несомненно, убьет, ведь женщина вероломно ослушалась и намеревалась во что бы то ни стало родить этого ребенка, даже если ей придется предать всех и вся и особенно Сифера. Она осела на пол и завыла онемевшим горлом, обессиленная, не понимая, как разорвать кандалы его одержимости и плена непроницаемых черных крыльев. Непроизвольно потекли слезы, и та, в полной растерянности, не пыталась их уже сдержать, не пыталась взять себя в руки. Точно, точно, надо уничтожить тест, - она метнулась в ванную, больно ударившись о стул, и выбросила его в мусорное ведро, - нет, он найдет, он узнает, что мне делать, - потом достала, схватила спички и уже собиралась сжечь его в раковине, но вовремя вспомнила о запахе жженой пластмассы и автоматической противопожарной сигнализации. Она накинула пальто и спустилась на улицу, быстрым шагом преодолела два квартала, вытравливая постепенно панику, начиная осознавать ужас своего положения и ситуации, зацикленность Сифера на своем прошлом, о которой никогда не думала прежде. Все его поступки так или иначе были продиктованы опытом, который он вынес из пустыни. Над ним насмехались сородичи из-за его внешности, и он всегда носил максимально закрытую одежду, невольно стыдясь своего тела, он рано лишился души, не успев осознать ее ценность, бесконечно угнетаемый и подвергнутый издевательствам, и неосознанно стремился увидеть ее ценность и вместе с тем всегда отторгал, словно боялся чувствовать, боялся привязаться и заиметь что-то свое, личное, важное, считая это слабостью, оставляя всем, кто смог хоть немного заинтересовать его, дыру промеж ключиц, такую же, как его собственная. Он не хотел детей, потому что являлся частью уничтоженного вида, и это вызывало в нем лишь отвращение к себе, и конечно, он не смог бы принять свое дитя, не отождествляя его невольно с теми, кто и явился причиной его дыры в груди. Он стремился во всем походить на Пустых, при этом каждый раз буквально выставляя напоказ свою уникальность, пряча настоящие эмоции глубоко внутри. Он был фанатично предан Айзену и затем самой Орихиме, потому что внутренне всегда нуждался в наставнике, сути и смысле существования, не понимающий жизни, отрезанный от нее монолитной маской без возможности слышать, говорить, поглощать пищу и вообще ощущать хоть что бы то ни было, кроме проклятой пустоты. Идеальный служака: бесчувственный внешне, беспринципный материалист, всегда исполнительный, ставящий приказ превыше всего и до отвращения правильный, не умеющий поступать импульсивно, живущий только разумом. Единственный раз, когда его поглотили чувства, обернулся трагедией для всего Лас Ночес. Улькиорра не изменился, осознала Орихиме, поменялись декорации вокруг, но не он сам. Поменялись его привычки, интересы, он стал чуть более открытым, чуть более уязвимым, научился ей всецело верить, пустил ее в свое опустошенное прошлым сердце, но не его образ мысли и восприятия, ни его характер и личность. И ее снова накрыло приступом сводящего внутренности страха. Это тот же самый Сифер, что и тринадцать лет назад, и то, что он выглядит и живет, как человек, не делает его таковым. Это монстр, который для маскировки натянул на себя чужую шкуру, и теперь ждет момента, чтобы напасть. И если сейчас он снова потеряет над собой контроль, даже будучи без реацу, пострадает не только она, но и Казуи, и, может быть, другие люди тоже. Она забежала в переулок, повернула за дом и принялась, как воровка, закапывать тест на беременность, разрывая влажную, подмерзшую землю руками, беспокоясь лишь о том, что тот обо всем догадается. А дома со щеткой до крови отчищала грязь из-под продравшихся ногтей, лишь бы скрыть правду, лишь бы он ничего не узнал. Она должна во что бы то ни стало защитить этого ребенка, должна выкрасть эту крохотную частичку жизни из лап чудовища, ее породившего. Она приняла душ и прибралась в квартире, пряча волнение за выполнением бессмысленных рутинных обязательств, потому что внезапно все потеряло ценность, кроме зародыша в ее чреве. Она спасет его, она справится, она сделает это, потому что она его мать; потому что ни у нее, ни у Сифера не было любящей матери. Она разорвет этот порочный круг несчастий. Стало чуть легче, принятое решение поглотило ее, оплело ее разум, все будущие поступки связывая единственной целью – спасти дитя Пустого от всех и особенно от Сифера во что бы то ни стало. Тот вернулся к обеду, слегка раздраженный, что пришлось прождать начальника отдела переводов больше двух часов, чтобы связаться с заказчиком напрямую для выяснения деталей, и с порога заметил нервозность женщины, которую та пыталась отчаянно скрыть за натянутыми улыбками и размашистыми движениями. - Что-то произошло? Разлила чай, разбила тарелку. Ты не здорова? – недовольно спросил он, собирая осколки. - Нет-нет, все нормально, - она быстро, обмирая от ужаса, набрала полную ладонь острой керамики и снова все уронила. - В чем дело, женщина? – он все прибрал и теперь в упор рассматривал ее, словно сканируя рентгеновским лучом на предмет нарушений в работе организма. – У тебя что, месячные? - Что?! Нет! – едва не вскрикнула она, покрываясь ледяным потом. – Нет у меня месячных, то есть… - и в панике замерла, - нет, я имею в виду, со мной все хорошо, не беспокойся, - дежурно выдавила она, ужасаясь мистической проницательности Сифера. - Твой цикл изменился, - угрожающе проговорил тот, ожидая, что женщина согласится. – Если что-то скрываешь, говори. Орихиме задохнулась, кровь стучала в ушах, и ей снова приливами овладевала паника. Он всегда начеку, он всегда следит за ней, он слышит ее пульс, видит, как бьется ее сердце, как работают все системы ее организма, знает ее мысли наперед, и, конечно, зарождение новой жизни от него не укрылось, потому что, как и много лет назад, мир не оставил ему ничего, кроме всепроникающего зрения. - Ты что, отслеживаешь его? – она нервно рассмеялась и принялась слегка похлопывать себя по щекам, чтобы взбодриться, осторожно заходя ему за спину, чтобы он не мог за ней наблюдать в эту минуту. - А не должен? – возмутился тот. Конечно, он уже все знает, бессмысленно что-то пытаться скрыть, и прямо сейчас он вырвет ей внутренности и оставит истекать кровью, равнодушно наблюдая за ее мучительной смертью, неизменно уверенный в своей правоте. - Нет, потому что это женские дела, - грозно заявила она и сжала кулачки, осматривая кухню и прикидывая, чем защищаться, когда он нападет. Рассудок рассыпался картинами ее будущих смертей: вот Сифер душит ее, а здесь разрывает грудную клетку в поисках сердца, в следующий раз вспарывает ей живот, а дальше ломает ей шею – и до бесконечности. Орихиме даже ужаснулась своей чудовищной фантазии и снова принялась нервно, напряженно посмеиваться, ничего не соображая. - Не пытайся что-то от меня скрыть, женщина, - тот обернулся – равнодушный, неприступный, непобедимый, непоколебимый, пугающий уже только взглядом. - Мы проходили это не единожды, и ты прекрасно знаешь, что от меня бесполезно что-то утаивать, - безэмоционально проговорил он, наблюдая за ней, как за лабораторной мышью, - я заметил в мусоре сейчас коробку от теста на беременность, хотя самой пластины нет, что подозрительно, - и Орихиме тысячу раз прокляла себя за то, что в панике забыла ее выбросить, - поэтому если что-то скрываешь, лучше говори сразу. Ты знаешь мое мнение на этот счет. Не усугубляй свое положение, - одним лишь голосом он превратил их квартиру в комнату в Пятой башне Лас Ночес, и сейчас слуги придут убирать ее вещи, потому что ее судьба уже решена. Она молчала пару секунд, а потом взорвалась и пошла в наступление, вспомнив внезапно, что лучшая защита – это нападение. - Прекрати так себя вести, Улькиорра, ты меня пугаешь, - и нахмурилась для пущей верности. – Этот твой скрыто угрожающий тон, от которого мурашки по коже даже спустя столько лет, - тот оставался спокоен, ничем не выдавая своих мыслей. – Да, у меня задержка на… - На 14 дней, - перебил он ее, показывая, что пытаться обмануть его бесполезно. -Да, именно так, на две недели. Это не катастрофа, такое бывает, прошлые месяцы были трудными, ты и сам все знаешь, и это просто скопившийся стресс сбил мне цикл, ничего такого. И прекрати так на меня смотреть, потому что мне кажется, что у тебя сейчас лазеры из глаз появятся! – глупые шутки всегда удавались ей лучше всего, но Сифер лишь мрачно хмыкнул. – И я нервничаю из-за этого, понятно? Не приставай ко мне с этим как раз потому, что я знаю твое мнение на этот счет. И если я забеременела, то придется делать аборт, и мне очень страшно. И вместо поддержки ты мне только угрожаешь! Нельзя быть таким бесчувственным! – стало чуть легче, она почти не врала, почти ничего не скрывала, и это «почти» судорогой сводило желудок. Тот недовольно нахмурился. - Нужно обратиться в больницу, если ты беспокоишься, - примирительно предложил он. - Нет! Нет, - спокойнее продолжила Орихиме. – Я же говорю, со мной все нормально. - Если ты боишься идти к врачу, я могу осмотреть тебя сам и при необходимости извлечь плод. Моих знаний достаточно для этого. Последствия уберешь с помощью своих способностей, - ничуть не смутившись проговорил тот, словно для него это был рядовой случай. - Нет, Улькиорра, нет, даже не думай об этом! – она замахала руками, начиная убеждаться, что все ее фантазии могут оказаться правдой. – Не хватало еще, чтобы ты копался у меня внутри буквально, а не фигурально! Это отвратительно! Фу, Улькиорра! – тот не сводил с нее глаз, словно слегка разочарованный комедией, которую она разыграла, давно догадавшийся обо всем и теперь лишь равнодушно наблюдающий за ее кривляньями. - А где сам тест? – наконец спросил он. – Хочу убедиться, что ты не лжешь. - Я… его выбросила, - она не смогла придумать ничего лучше. – Я испугалась! Я подумала, что как только ты увидишь его, то сразу начнутся вопросы. В итоге они и так начались, - смешалась она, проклиная себя за рассеянность. - Тогда завтра я куплю новый, и ты воспользуешься им при мне, - он продолжал считывать каждую ее эмоцию, каждое движение, сообщающие, неизменно, больше, чем слова. - Ты что, собрался смотреть, как я писаю?! – возмущалась Химе, раздосадованная больше своей глупостью, чем его дотошностью. - Если потребуется, - равнодушно ответил Сифер. - Ты параноик и извращенец! Даже не вздумай, Улькиорра! – паникуя все больше, она забылась и настолько вжилась в роль оскорбленной жены, что сама почти поверила в это. Тот продолжал недоверчиво следить за ней. - Ты не особенно стеснялась, когда носила Казуи, - напомнил он. - Это другое, - мрачно отозвалась Орихиме. - Почему же? – и подошел совсем близко, вынуждая ее пятиться к стене. - Потому что… - и не нашлась, что ответить. Улькиорра положил ей ладонь на живот. Орихиме замерла и почти перестала дышать, всеми силами сдерживая парализующую дрожь. – Ты же знаешь, если бы я забеременела, ты бы узнал об этом первым, потому что, - и вдруг ее осенило, - потому что ты заметил бы колебания моей реацу, как было с Казуи. А наш ребенок, несомненно, обладал бы ею, - выдохнула она, видя, как напряженный взгляд арранкара чуть смягчается. – Ты ведь намного лучше меня считываешь чужую силу, вот. И поэтому не надо никаких тестов, никаких подглядываний и никаких операций на дому, - окончательно успокоившись, проговорила она, убирая его руку. - Пожалуй, - неохотно согласился Сифер, признавая ее правоту. - Так что не своди меня с ума этой своей подозрительностью, - она осторожно, все еще внутренне сжимаясь от мысли, что он может что-то узнать, обняла его, нежно поглаживая волосы, невесомо целуя в висок. - А где твой сын? – вдруг спросил Сифер, оглядывая комнату. - У Ичиго, - сейчас это волновало ее меньше всего. – Они же помирились на Рождество, и теперь Казуи проводит там много времени. - Разве ты не должна была спросить моего совета, прежде чем отводить его туда на целый день? – тот отстранился, давая понять, что ждет ее объяснений. - Нет, не должна, - сухо парировала она. – Ичиго – его отец, как ты сам неустанно повторял. – Мы договорились с ним, что Казуи будет жить три недели у нас и три недели у Куросаки, - спокойно изложила она. - И ты не поставила меня об этом в известность? – начинал раздражаться Улькиорра. - Нет, потому что вопросы своей семьи я буду решать сама, - холодно ответила Химе. - Если Куросаки – твоя семья, а я тогда кто? – и Орихиме поняла, что ужасно сглупила, бросив в лицо такую жестокую реплику. - Прости, я… - выдохнула она и снова потянулась к нему. – Прости меня. Просто… Казуи скоро пойдет в школу, и мы с Ичиго не хотим, чтобы над ним издевались из-за нашей ситуации… - тяжело проговорила она. Сифер мрачно молчал, все же понимая, к чему та ведет. – Дети очень жестоки, и мы не хотим, чтобы наш сын стал изгоем. И мы пока не можем оформить развод из-за… - она запнулась, не желая снова развивать тему официального трудоустройства и документов, - ты знаешь, из-за чего, мы решили, что пусть все остается так. Сам Казуи вроде бы не против. Прости, я должна была обо всем тебе сообщить. - Слишком много секретов, женщина, - он выпутался из ее объятий, намереваясь остаток вечера провести за работой. – Я лишился реацу, а не интеллекта. Потому прекрати пытаться что-то проворачивать за моей спиной так, словно я ни на что неспособное ничтожество, - сдерживая гнев, выдавил он. На пару недель все пришло в норму, Улькиорра занимался переводами, как и прежде, закопавшийся в тексты и довольный этим. Химе продолжала строить из себя хорошую жену и хозяйку, все чаще обращаясь к мыслям о том, почему Сифер не замечает ее положения. О Казуи он узнал сразу, он выпаивал того своей реацу, чтобы сохранить силы ей, за долю секунды догадавшись, что причиной ее плохого самочувствия был плод. Но сейчас почему-то молчит, словно в самом деле ничего не замечает. Еще через неделю пришла обильная и непривычно болезненная менструация. Орихиме поплакала, уверенная, что случался выкидыш, но все же, съедаемая беспокойством, решилась обратиться в больницу. Выбрала ту, что находится максимально далеко от дома, и на приеме у врача услышала, что такое нечасто, но случается, с плодом все в порядке, а вот будущей мамочке стоит поменьше волноваться и принимать препараты, повышающие гемоглобин, и отвары успокаивающих трав. - Ты поправилась, - заметил Улькиорра как-то вечером, разминая ей спину умелыми, ловкими движениями, массируя тщательно, усердно, не пропуская ни одной мышцы, игнорируя ее периодические стоны. - Да, немного, - согласилась та. – Все наладилось, я успокоилась, стала лучше питаться. - Ты какая-то странная последние недели, - он надавил на триггерную точку у лопатки, и женщина зашипела. – Словно боишься меня. Это неприятно, - оскорбленно проговорил Сифер. – Стоит мне случайно коснуться тебя, вздрагиваешь. Ночью не подпускаешь к себе. Держишься настороженно. Я стал тебе противен? – и Химе отметила в голосе легкую тень тревоги. - Нет, что ты! – поспешила успокоить она. – Я люблю тебя очень сильно! Просто после того, как ты сам признал, что спал с той женщиной, не могу перебороть себя, - выдала она заготовленную ложь, - прости. Это пройдет. Дай мне немного времени, - виновато попросила она, но тот не ответил, заканчивая массаж, не давая Химе возможности узнать наверняка, поверил ли он ей. Извечная подозрительность Улькиорры лишь увеличивала ее уверенность в том, что надо бежать, спасаться, пока есть возможность, потому что еще три-четыре недели, и станет видно живот, а там пытаться лгать, списывая все на лишние пирожные или малоподвижный образ жизни, будет уже невозможно. Она, захлебываясь болью и тоской, снова и снова возвращалась к тяжелому разговору о причинах, по которым Сифер не хочет детей, снова и снова слыша в ответ одно и то же о сородичах и желании полностью искоренить свой вид. Она рыдала в его отсутствие, зная, что это может негативно сказаться на ребенке, но не в силах смириться, заламывала руки, беззвучно вопя, придавленная безысходностью, безраздельной властью Улькиорры над ней, своей рабской привязанностью к нему, и в конце концов уже с озлоблением хотела поскорее покинуть это место. - Ты вот все спрашиваешь меня о детях. Я понимаю, почему: твоя подруга беременна, да? – Химе без энтузиазма кивнула. – Ну хорошо, допустим, ты понесешь. Как ты себе это представляешь? Ты все еще замужем за Куросаки Ичиго официально. Мне нет до этого дела, но ведь именно ты мне вдалбливала месяцами ценность бумаг. Допустим, ты родишь это существо, допустим, оно не разорвет тебя изнутри и окажется жизнеспособно, - Орихиме не спорила, уставшая за несколько недель убеждать его, - допустим, оно даже будет хотя бы отдаленно напоминать человеческого детеныша, и, допустим, синигами позволят появиться на свет гибриду человека и Пустого и не заберут его сразу на опыты. По законам этой страны его нужно будет зарегистрировать, так? Но в его свидетельстве о рождении отцом будет указан твой муж – Куросаки Ичиго. Думаешь, он обрадуется такой перспективе? – она печально усмехнулась. – Когда-то он мне пообещал уничтожить мое потомство, если я вдруг решу размножаться. Мне продолжать, или понятных тебе аргументов достаточно? – она кивнула, едва сдерживая слезы, понимая, что он во всем прав. – Полагаю, эта тема закрыта раз и навсегда. Химе день изо дня становилась все более вялой, не в силах справиться с гнетом реальности, которую навязал ей Сифер и обстоятельства. Она подолгу гуляла с Казуи вечерами, не желая возвращаться домой, подготавливая себя к предательству. Пять лет назад, когда она носила сына, предать Улькиорру было легко, она не любила его, привязалась к его заботе, внимательным взглядам, скованная обидой на Ичиго, но не любовью. Теперь нужда заставляла ее добровольно вырезать сердце из груди и оставить открытую, вечно кровоточащую рану, пусть бы и ради великой цели, но подсознательно она все продолжала надеяться, мечтать о том, что Сифер изменит решение, это самое главное, а потом, потом все разрешится само собой, лишь бы их малыш жил. Она мокла на тротуаре у дома, вглядываясь в размытый весенними дождями абрис соседних домов, таких одинаковых, безжизненно серых, безынтересных. Голова кружилась от холода, и Орихиме подумала, что могла бы умереть здесь, и никто не вспомнил бы о ней: Казуи давно спит, Улькиорра еще не возвращался из офиса, хотя приближалась полночь. Она обхватила голову руками и сгорбилась, оплакивая свою судьбу, не видя выхода из ситуации. Сифер был прав: даже если она сбежит, то не справится одна с двумя детьми, не сможет ни дать им образование, ни обеспечить хоть сколь-нибудь приемлемый уровень жизни. Она ненавидела себя за то, что вынуждена всегда зависеть от кого-то, полагаться на более сильных. Все убеждали прежде, что ее сила в ее доброте, но чем это проклятая доброта поможет ей теперь?! - Женщина? – Улькиорра возвышался над ней, укрывая зонтом. Та подняла голову и разрыдалась в голос, обнимая его крепко, умирая от необходимости уничтожить их связь, выбирая их нерожденное дитя, а не Сифера. – Что с тобой? – он отчаянно прижимал ее к себе, спеленатый ее тоской. – Вся промокла. Ты ждала меня здесь? Орихиме? – из его уст это имя всегда звучало как обвинение. – Я снова что-то сделал не так? Как я могу облегчить твое горе? – но та отрицательно замотала головой и крепче стиснула его, не выпуская до самой двери в квартиру. Сифер, как и всегда, был привычно заботлив и трагически нежен, согревая ее в ванной, переодевая, как беспомощного больного, расчесывая и суша ее волосы, впервые в жизни оказавшись слепым, ничего не видя своим уникальным зрением, не замечая, как у нее внутри кости перемалываются от боли. - Улькиорра? За что ты так любишь меня? – спросила она слабо, когда он отпаивал ее горячим молоком с медом, беспокоясь, что та простудится. - Ты меня много раз спрашивала об этом, - укоризненно напомнил он, закутывая ее в одеяло. – Не знаю, женщина, у таких эмоций не может быть причин. Они просто возникают, и все. - Ты хоть когда-нибудь был счастлив со мной? – не в состоянии сдерживаться, она снова потянулась к нему, так боясь потерять, но так желая этого ради спасения крошечной частицы их связи, чего-то самого ценного, общего, того, что они смогли создать оба, неизменно прекрасного – того, что Сифер заранее ненавидел и жаждал сломать. - Я каждую секунду счастлив с тобой, женщина, - выдохнул он и поцеловал ее в лоб. – Засыпай. - Если бы это сказал не ты, я бы не поверила, - прошептала Химе. - Почему? – он присел рядом. - Звучит, как из дешевого романа, - Сифер усмехнулся. – Но от тебя это так искренне, что выть хочется, - слезинка снова скатилась по ее щеке, и Улькиорра поймал ее пальцем. Так было горько от того, что Улькиорра всегда стремился позаботиться о чужом ребенке, в конечном итоге даже привязался к нему и стал беспокоиться о его будущем, но ненавидел и желал смерти своему. Хотелось кричать ему в лицо, вопить и возмущаться, чтобы он прекратил жить прошлым, чтобы хоть раз посмотрел вперед и о чем-то подумал без привязки к самоедству и пустоте. Хотелось верить, что он поймет ценность чуда, которое смогла породить их связь. Объяснить, что они способны приносить друг другу не только страдания, но и создать нечто чистое, прекрасное дитя двух миров, сказать, что все проблемы, которые может принести его рождение, второстепенны, потому что они есть друг у друга и справятся. Но тот упивался пережитым опытом, сделав из него абсолют своей личности, не желая перешагнуть через него и вырасти. Было начало апреля, и первоклассники разбрелись по учебным заведениям традиционно с началом сезона цветения сакуры, утопая в розово-снежных лепестках. Орихиме и Ичиго пришли проводить Казуи к воротам школы, скрывая легкое волнение, обнимая и напутствуя малыша. Тот не особенно хотел учиться, но накануне получил несколько угрожающее наставление от Сифера, дескать тот будет пристально следить за его перемещениями, и прогулять школу не получится, а потому выход у него один – учиться. Ичиго уже собирался уходить, как Химе предложила ему прогуляться, давно готовясь к этому дню. Тот заметил, что она чем-то встревожена, но отчаянно скрывает это, как и всегда, под печально смущенными улыбками, и решил дать ей возможность высказаться. - Ичиго… - начала она спустя время и сразу запнулась, не понимая, как подступиться. - Говори, - слегка раздраженно выдохнул Куросаки. – Мы гуляем второй час, я уже устал. - Спаси меня, - едва слышно произнесла она, замирая от ужаса, предавая не только Сифера, но в первую очередь себя. - Что?! – тот замер на месте и растерянно уставился на нее. - Я не могу так больше, прошу, помоги мне, - скороговоркой выпалила она. – Он меня убьет, я знаю, что убьет, я боюсь его, не могу больше жить в этом аду, - она вдруг разрыдалась, судорожно стирая слезы ладонью. – Он, как одержимый, он всегда начеку, всегда следит за мной… Это невыносимо! Куросаки молчал, сбитый с толку ее поведением. Он ожидал, что Орихиме может уйти от Улькиорры, но не предполагал, что станет просить его помощи, учитывая то, как они расставались. - Я не могу так больше, понимаешь? Он контролирует каждый мой шаг, он даже отслеживает мои месячные! – громче добавила она, продолжая размазывать слезы по лицу. Ичиго хмурился, не понимая, где закрался подвох. Не было похоже, чтобы женщина лгала, думал он, скорее, наоборот, она была безумно напугана, настолько, что уже не в состоянии контролировать себя. – Помоги мне, прошу… Я не могу больше так, не могу больше так… Я думала бежать, но я… я как же могу оставить Казуи?! И даже если бы мне удалось уйти одной, он бы все равно нашел меня… Он бы весь свет перевернул, но нашел бы меня, мне так страшно! – сбивчиво бормотала она, начиная крупно дрожать. – Я даже думала убить себя, потому что не могу больше, господи, я не могу больше это выносить, просто не могу… - она осела на тротуар и разрыдалась совершенно по-детски, не в силах сдержать истерику. - Орихиме, ты чего? – Ичиго машинально потянулся за ней, прижимая к груди, забывая обо всем на свете. – Надо было давно мне все рассказать, ты чего? Ты не одна, надо было давно попросить помощи, - он попытался ее поднять, но та совсем ослабела. Тот смутился, замечая, что на них начинают косо смотреть, и вызвал такси. - Прости меня, прости меня, господи, пожалуйста, прости меня, - и было неясно, кого она умоляла о прощении: себя или Сифера, но точно не Ичиго, перед кем раскаивалась – перед собой или Сифером, кого намеревалась сломить, уничтожить и превратить в ничто – себя или Сифера. - Тебе нужно было давно обо всем мне рассказать, - снова повторил он мрачно. – Почему же ты молчала? - Потому что я боялась, - слезно проговорила она, скрывая лицо руками. – Ты не представляешь, как мне было страшно. И как я боюсь теперь, боюсь, что он узнает об этом разговоре… - Когда же это началось? – он становился все более хмурым, отчасти ощущая вину и ответственность за то, что пять месяцев не был особенно настойчив и не пытался узнать, в каких условиях живет его сын и сама Химе. - Это никогда не прекращалось, - прошептала она, все еще не в состоянии успокоиться. - Зачем же ты привела туда Казуи? – возмутился он. - Потому что как же я могу без него? Он мой сын, мой родной сыночек, я не могу оставить его, я умру без него, - она заревела сильнее, и Ичиго окончательно уверился, что женщина совершенно искренна в своей мольбе. - Орихиме, поживешь у меня какое-то время или у Тацки, - пылко предложил он. - Нет, нельзя, он меня убьет, если узнает, нет, - ломано отозвалась та, - мне нельзя. - Я сам заберу вещи, съезжу прямо сегодня, - Куросаки ненавидел ощущать себя беспомощным, а теперь об этой беспомощности буквально кричали его, пусть бы нелюбимая, но жена, и ребенок. - Нет, так нельзя… Будет скандал. Я не знаю, что он может учинить, - шептала, задыхаясь, она. – Мне надо вернуться. Нельзя, чтобы он узнал, что я плакала, - и принялась рукавом вытирать слезы. - Попей, - он достал бутылку воды из сумки и дал ей отхлебнуть. - Я приеду сама с вещами, выберу момент, когда его не будет дома, и приеду, - она немного взяла себя в руки и глубоко вздохнула, словно самое тяжелое осталось позади, а не наоборот. И Ичиго снова кольнуло сомнение, он осекся и подозрительно заглянул ей в глаза. Казалось, она была совершенно открыта перед ним, вывернулась отчаянием наружу и откровенно жаждала помощи, но в то же время несколько месяцев назад такой же убедительной она была, когда искренне верила в Сифера и просила за него. Что-то изменилось или в ней, или в Улькиорре, или вообще между ними. - Подожди, - осадил он, усаживая ее на ближайшую скамейку. – Я не говорил, что ты можешь вернуться насовсем. Мне нужно подумать. Я должен обсудить этот вопрос со своей семьей, - стыдливо выдавил он, словно его вынудили отказывать в помощи нуждающемуся. - Я понимаю, все в порядке, - закивала она, постепенно приходя в норму, вытравливая из мозга туман и отупение. - Тогда скажу таксисту, чтобы он довез тебя до дома, - добавил он, поддерживая ее. - Нет, не надо! Не хочу, чтобы Улькиорра потом задавал лишние вопросы. Доеду на метро, - она, обхватив себя руками и озираясь по сторонам, словно совершила преступление, неуверенно зашагала в сторону станции, оставляя Куросаки в смятении. Орихиме была в ужасе, что стало совершенно очевидно, была настолько запугана, что решилась умолять его о прощении и, вероятно, понимала, что шансов на возвращение у нее немного. Что-то должно было произойти в эти полгода, притом настолько чудовищное, что смутило даже ее, всегда пренебрегающую собственной безопасностью ради кого-то, неосознающую реальные риски и уверенную, что с ней никогда ничего не случится и только ее Сифер никогда не тронет. Либо Улькиорра что-то сделал, либо грозился сделать что-то непоправимое. Но синигами молчали, ошейник, ограничивающий реацу работал исправно, а потому круг возможностей кому-то навредить был значительно сужен. Либо он ввязался в какие-то неприятности с людьми, может быть, стал членом банды?! – размышлял Ичиго по пути к дому отца. Он бы не удивился, если бы Сифер намеренно стал сотрудничать с местными преступными кланами, лишенный основ морали и устойчивых принципов. Тогда, конечно, и Орихиме, и тем более Казуи в большой опасности. Он, как чужой, несколько минут стоял за воротами, раздумывая, как наиболее мягко подать информацию семье, но в итоге вывалил все, как есть, без прикрас, выставляя женщину безмолвной жертвой и заложницей ситуации и непосредственно Сифера. Разговор выдался тяжелым, наполненным конфликтами и противоборством. Куросаки старший мрачно отмалчивался, сожалея внутри о том, что сыну выпала такая судьба. Больше всех, ожидаемо, возмущались сестры, Карин даже грозилась заставить Орихиме выдерживать покаяние на коленях на пороге их дома до тех пор, пока она не искупит вину, когда Ичиго тяжеловесно утвердил свое решение, основанное, в первую очередь, на том, что, какой бы она ни была, все же Химе мать Казуи и действительно любит его. А лишать ребенка матери – это самое подлое, что можно сделать. И сообщил, что до выходных все будет улажено независимо ни от чего, а потому беспокоиться не о чем. До конца недели оставалось еще несколько дней, Орихиме нервничала, боясь не столько своей будущей жизни в семье Куросаки, сколько реакции Сифера, беспокоясь, что тот учинит очередную, непросчитываемую провокацию, пойдет на открытый конфликт, пренебрегая отсутствием силы, и никогда, никогда ее не отпустит. Сил плакать уже не осталось, и она старалась отвлечь себя чтением глупых бульварных романов, где у героев неминуемо все заканчивается хорошо после череды неприятностей. Осложнялось все тем, что ближайшие недели Казуи должен был провести у них, и Сифер взял привычку гулять каждый вечер с ребенком, оправдывая это необходимой физической активностью после многих часов, проведенных в школе. Он легко мог сделать ребенка заложником, и как бы Казуи не был силен, он слишком доверял арранкару, никогда не подозревая его ни в чем дурном, уверенный стараниями того, что это мир вокруг несправедлив к ним, а не наоборот. Сифер мог что-то с ним сделать, мог натравить его против Ичиго, мог решиться на любую подлость после ее вероломного предательства. Мысли роились в мозгу, она почти не спала, плохо ела, угнетаемая чудовищностью сложившейся ситуации, и во всем абсолютно обвиняла Улькиорру с его нежеланием отказаться от прошлого. Хорошо, беседовала она с ним в своих фантазиях, ты научился доверять, ты сумел открыться мне, и я тебе за это благодарна, но нужно научиться и оставлять прошлое в песках Уэко Мундо, не примерять образ и опыт твоих предков на свою жизнь и тем более на нашего нерожденного сына. То, что будет именно мальчик, стало очевидным еще давным-давно, когда Сифер сообщил, что в его клане рождались только особи мужского пола. Она даже выбрала ему имя, следуя их древнему обычаю, - Цукиро – «сын Луны», зная, что этим только осложнит малышу жизнь, но решившая до конца идти наперекор уничтожающим установкам арранкара. Ее совсем не заботило то, как ее возвращение воспримет семья Куросаки, что скажет он сам, когда все откроется, только безопасность их с Сифером дитя, только его шанс на жизнь. Все это неважно, повторяла она про себя день изо дня, все это не имеет значения, лишь бы мой сынок был жив, лишь бы он родился, готовая выдержать все, что угодно, ради него, уверенная, что со всем остальным как-нибудь справится, ведь у Казуи есть самый сильный отец в мире, прекрасный дед и тетки, а у их с Сифером сыном будет только она – его слабосильная мать. Она неистово обнимала Улькиорру ночами, замирая от невыраженной боли, печали и нежности, зная, что он не выдержит, не сможет, не справится, не преодолеет, что толкает его на смерть так же, как он обрекает на гибель свое дитя, мысленно умоляя его о прощении, но убежденная, что он никогда не простит. Он ведь так ее любит, почему же не может полюбить и себя тоже, позволить жить и себе тоже, отпустить свое прошлое и стать свободно счастливым вне навязанных Уэко Мундо тревог, вне разъедающих душу воспоминаний. Она ласкала его, покрывая поцелуями, вжималась в его бледное тело, надеясь, что он сохранит в памяти осколки их личной, самой сокровенной теплоты, она жалела его, не в состоянии хоть как-то облегчить его участь. Она не надеялась, что когда-нибудь он ее поймет, и даже боялась, что, узнав однажды о сыне, решится уничтожить его сразу, как только правда откроется. Больше всего, как и прежде, она боялась его гнева, его ненависти, зная, что Сифер, потерявший контроль, утративший сдерживающий, ограничивающий его ум, характер и силу фактор, Сифер, с головой утонувший в отчаянии и пустоте, способен на чудовищные вещи, зная, что, докопавшись до правды, он не остановится ни перед чем, чтобы отомстить и вернуть ее, зная, что если Ичиго ее не защитит, Улькиорра придет ее убивать и, несомненно, сделает это, теперь уже наверняка, теперь уже спастись не получится, все шансы истрачены, и обратной дороги нет. Прости меня, прости меня, шептала она мысленно день изо дня, не понимая, что хуже: жить с тем, кто тебя никогда не любил и кого ты уже не любила, кто был отвратителен настолько, что готова была терпеть нищету и позор, лишь бы не видеть его и быть с родным сердцу Сифером, или умереть, а она не сомневалась, что, не сумев ее вернуть, он убьет себя, спрячется в заброшенный склад, в лес, уйдет в самую чащу, в горы, в долины и убьет себя самым мучительным способом, наказывая и презирая за двоих. Но даже если Улькиорра умрет, рассуждала она, у нее будет его сын, его душа и сердце, которые он оставит, его плоть и кровь, его «подлунный ребенок». - Улькиорра, как ты? – Орихиме запустила пальцы в его смоляные волосы, перебирая их. – Как тебе живется без реацу? Ты ни разу не заговаривал об этом с момента, как надели ошейник, - Сифер лежал у нее на груди, совершенно расслабленный, ни о чем не подозревая, не думая, впервые в жизни добровольно шагнув в западню длиною в год. - Я приспосабливаюсь, - иронически протянул он, чуть заметно улыбнувшись. – В той или иной степени. Вещи, на которые прежде я бы не обратил внимания, вынуждают теперь оглядываться по сторонам и быть начеку. Недавно я попытался вернуться к силовым тренировкам и с разочарованием заметил, что больше не могу выполнять привычную прежде норму упражнений. Так что физически я, определенно, стал слабее. И не знаю, когда этот процесс завершится. Не знаю даже, останется ли в итоге хотя бы продолжительность жизни, как у арранкар, или, может, я умру даже раньше тебя, - он невесомо поцеловал ее ладонь. - Не пугай меня так, - тревожно проговорила она, считая часы до утра. У них осталась только эта ночь – ночь, после которой Сифер будет проклинать ее, после которой она станет его врагом, ночь, после которой он покончит с собой, а если нет, то решит жить только ради ее убийства. Она прикрыла ему глаза, как живому мертвецу, измученная чувством вины. Спи, Улькиорра, засыпай, наслаждайся последними мгновениями счастья, потому что завтра все рухнет, словно и не бывало. - Тогда, наверно, нужно сделать все прививки, положенные людям, - предложила она. – Я позвоню Исиде-куну, - и по привычке, машинально продолжала заботиться, зная, что все это ложь. - Опять нужно будет видеться с кем-то из твоих друзей? – сонно проворчал тот, обнимая ее крепче. - Иногда нужно потерпеть ради чего-то бОльшего, Улькиорра. Это была последняя фраза, которую она сказала ему, последнее, что он услышал, прежде чем она все уничтожила, оставив лишь пустоту непонимания, незнания, внеинформационного вакуума и самообвинения. Он даже не сразу понял, что произошло, вернувшись к обеду из офиса и обнаружив пустую квартиру. Не было вещей женщины и ребенка, ни записки, ни телефонного звонка. Он рассеянно прошелся по комнате и даже подумал, что, возможно, ошибся этажом и вышел проверить это на лестницу, затем снова вернулся и замер в самом центре. Смысл происходящего медленно, по крупицам, обрывкам, всполохам воспоминаний проникал в его сознание повышенной тревожностью женщины, ее беседами о семье и будущем, тем, что она неожиданно решила позволить Казуи проводить больше времени с отцом, хотя до этого наотрез отказывалась общаться и видеться с Ичиго. Ее слишком горячими взглядами и обжигающими слезами, которые тот полгода успешно списывал на разочарование из-за его неудач и пьянства. Голова закружилась от осознания, что она его предала, бросила, оставила в угоду обеспеченной жизни, что она солгала, обманула, наврала о любви до гроба и смерти в один день ради того, чтобы есть поплотнее и спать в тепле. Ноги ослабели, и он осторожно, держась за стену, добрался до стула, отказываясь верить в происходящее. Женщина не могла, только не она, это нелепо, - металось внутри. Ей, конечно, были важны деньги, но не настолько, - он обхватил голову руками, пытаясь прояснить мысли. Она могла так поступить только из-за Куросаки Казуи. Но ведь он достал денег на его обучение, чего ей еще нужно. Он должен был заметить предпосылки, еще полгода назад, когда она пошла от отчаяния просить помощи у Ичиго, это уже должно было его насторожить, - корил он себя, - проклятые люди, - и зарычал от бессилия и непонимания. Он достал телефон и принялся по очереди звонить бывшим коллегам и подругам женщины, упорно игнорируя реальность, слыша везде одинаковый ответ, что они давно не общались и не знают ничего о ней. Наконец, смирив гнев и растерянность, он набрал номер самой Орихиме, тот, ожидаемо был отключен, и он позвонил Казуи. Мальчик ответил почти сразу. - Казуи, малыш, а где мама? – как можно спокойнее спросил он, цепенея от злобы. - Мама? Она дома, - простодушно ответил тот. - Вот как, - отозвался тот, значит, «дома», и он едва не задохнулся от ненависти, как услышал на заднем плане легкую перепалку. - Положи трубку! – приказал Куросаки. – Ты меня не слышал? – продолжал сердиться он, догадавшись, от кого звонок. - Это Улькиорра звонит, - улыбнулся мальчик. – Мам, а ты не сказала ему, что мы пошли навестить папу? – значит, ее сын пока ни о чем не знает, значит, еще есть время ее вернуть. Сифер бросил телефон и выбежал на улицу, не замечая ни ливня, ни ветра. Реальность обрушивалась на него медленно, неспешно, с каждой каплей дождя, каждым ударом сердца, каждым шагом вбивая в землю, он пошатнулся и, как пьяный, едва держась на ногах, продолжил брести в направлении дома Куросаки, ничего не замечая перед собой так же, как когда-то мчался к женщине из Саудовской Аравии, влекомый одержимостью ее душой и собственным голодом. Она снова не удержалась, попавшись в ловушку пустых тревог о будущем, снова металась, снова не могла выбрать, как и год назад. В следующий раз Улькиорра посадит ее на цепь, если она не в состоянии себя контролировать, сделает из нее беспрекословную рабыню и куклу, - злился он, выбиваясь из сил, прорываясь сквозь завесу дождя. Женщине лучше живется в отсутствии свободы и выбора, в крошечной комнате с решетками на окнах и под замком, раз она не способна ценить его доброту, пусть вспомнит, каков он в гневе. Отсутствие реацу давало о себе знать куда сильнее, чем он предполагал, и стресс и марафон через весь город значительно вымотали его. - Там внизу Улькиорра, - протянул Казуи, рассматривая сгорбленную фигуру на скамейке перед домом. – Он пришел за нами? – он обернулся к матери, видя, как та начинает трястись, стоило упомянуть его имя, а отец свирепеет, и ощутил смутную вину, словно сказал что-то не то. Орихиме осторожно подошла к нему и присела на корточки, взяла его лицо в ладони и белеющими от ужаса губами прошептала, пригвоздила, приговорила: - Малыш, мы больше не вернемся к нему, - ее глаза наполнились слезами, а голос предательски дрогнул, но она сдержалась. - Почему? – мальчик взглянул на нее исподлобья, недовольный решением. - Потому что мы с твоей матерью снова будем жить вместе, ведь мы семья, - спас положение Ичиго, накидывая куртку и намереваясь разобраться с Сифером прямо сейчас. - Не надо, я сама, не надо, - удержала его Химе, сотрясаясь всем телом. – Не надо, пожалуйста, - и побежала вниз по лестнице, забывая про лифт. Улькиорра сидел у подъезда второй час, слегка покачиваясь, словно борясь со сном, низко склонив голову, отрешенно наблюдая, как вода стекает с волос. Мыслей, как и никаких эмоций, не осталось, только пустота, тишь, штиль, ни колыхания, ни проблеска разума. Орихиме с минуту молча стояла перед ним, ожидая, что он что-то скажет, но тот, как умственно отсталый, приоткрыв рот, находил капли дождя на тротуаре более занимательными, чем присутствие женщины, ради которой шел через весь город. - Зачем ты здесь? – измученно проговорила та. Он поднялся, как по команде, привлеченный ее голосом, и коснулся ее руки заледеневшими пальцами, переплетая их со своими, не находя сил для ответа. Орихиме осторожно вздохнула, боясь передумать, боясь его пожалеть, послушаться и снова поставить на первое место, пренебрегая правом на жизнь их нерожденного сына. Она любила его, она так сильно любила его, что не могла позволить умереть самому ценному, что у них получилось создать, самому дорогому и важному отображению их связи. Когда-то он оставил ради нее все, отказался от власти, от подданных, от пустоты как части своей личности, даже от силы, и теперь пришло время пожертвовать им самим ради спасения его дитя. Когда-то он вернулся, движимый зависимостью, одержимостью, не в силах смириться, что она принадлежит кому-то другому, настолько жаждущий ею владеть, что никакие обеты и правила не остановили его. Он вернулся к ней, уставший от самообмана и заведомо ложных решений, вернулся, чтобы опытной рукой разрушить ее жизнь, изменить судьбу ее старшего сына, уничтожить планы Сообщества Душ, а самого Ичиго довести до крайней степени отчаяния, когда тот перестал гнушаться подлых методов синигами. Вернулся, чтобы, как и дОлжно Пустому, обречь всех на погибель. Каждый раз он касался ее так горячечно, так жадно, так ненасытно, словно знал наперед, что у них нет и никогда не было времени. И в каждом движении, вдохе и слове - надрыв, драма и ужас. Сифер топтался на месте, тяжело вздыхал, молчал, крепко сжимая ее ладони, не понимая, что сказать, почему вообще нужно что-то говорить, почему они просто не могут вернуться домой и почему все складывалось именно так. Химе закусила губы до крови, пытаясь справиться с дрожью. - Ты… - неуверенно начал он и не нашел слов, сломленный ее поступком. Она так поддерживала его, так помогала, она направляла его, давала ему смысл дышать – она так любила его, - он жалобно и вопросительно взглянул на нее, ожидая объяснений. Куросаки, наблюдающий за ними с балкона, захлебывался ненавистью так яростно и явно, что воздух вокруг него становился горячим от рыжей реацу. – Объясни мне, пожалуйста, что я сделал не так, - неспешно проговорил он, поджимая губы, выглядящий абсолютно растерянным. – Потому что ты не можешь просто взять и уйти молча. Скажи мне, что я должен сделать, и я это исправлю, - с надеждой выдавил он, словно они все еще в Лас Ночес, и кто-то вышестоящим непременно пояснит, в чем он провинился. – А иначе это нелогично, - растерянно пробормотал он. – Я… Если я чем-то обидел тебя… Орихиме, я не понимаю, - ребра скрутило спазмом, и он едва не задохнулся, - если я чем-то оскорбил тебя… Если это из-за той женщины, то… Орихиме, прости меня? Извини меня? – выпалил он почти вопросительно, ожидая ее одобрения. – Я не могу… - и окончательно стушевался, поник, начиная дрожать от напряжения. - Улькиорра… - беззвучно прервала она. Невыносимо было видеть его таким: он, как ребенок, перебирал варианты, не понимая, в чем провинился. – Я не люблю тебя, я люблю только Куросаки. Я тебя пожалела, желая отомстить Ичиго за измену, а теперь жалость прошла, - скороговоркой, едва не прикусывая язык, выпалила она и шумно сглотнула, испытывая тошноту от своего поведения, не решаясь отнять рук, сжимая его пальцы исступленно. - Это ложь, - уверенно ответил Сифер, наконец поднимая взгляд. – Это неправда. - Ты никогда не верил в мою любовь. Сколько бы я не повторяла это, ты всегда молчал в ответ или затыкал мне рот, - с обидой выпалила она. – Я устала от этого. Всему приходит конец. - Это тоже неправда, - выдохнул он тихо. – Пойдем домой. Хватит бегать от меня. Я устал от этого. Я не могу бесконечно возвращать тебя назад. Сколько можно?! - Больше не придется. Я никогда не вернусь, Улькиорра. Это конец, - она дернулась, еще мгновение, и слезы ее задушат, но Сифер держал крепко. - Хватит уже, - раздраженно ответил он, намереваясь, если потребуется, увести ее силой. – Не испытывай мое терпение. - Отпусти. Я буду кричать, - в панике бормотала она. – Я закричу. Ты пьян, ты не в себе! – и Улькиорра разжал ладонь, наблюдая, как та пятится к двери подъезда. - Вот как ты обо мне думаешь: алкоголик, неудачник, сумасшедший, - с горечью резюмировал тот. – Куросаки, конечно, не такой. Куда мне до него! – иронично бросил он. – Неужели дело только в деньгах, женщина? Дождь продолжал хлестать, скрывая слова и эмоции, смывая их и делая неважными, незначительными. Одно ничтожное горе – ничто по сравнению с воем Вселенной. Одна слеза тонет в океане рыданий. Одна пустая душа никогда не найдет понимания среди всеобщего бездушия. - Идем домой, - настойчиво повторил он, как будто не слыша ее, замкнутый на рушащейся связи, на неумолимо возвращающемся бессмыслии. Оно никогда не покидало его, притаилось в углу, выжидая годами, насмехаясь над иллюзорным счастьем Сифера. – Заберем Казуи, и все станет по-прежнему, как ты и хотела. Я не буду сердиться, - мягче произнес он, делая над собою усилие. – Я попрошу прощения за, - он запнулся, - Камилль, за пьянство, за свою безответственность, неприспособленность и за то, что вместо поддержки лишь создавал тебе проблемы. Если хочешь, прямо здесь, - голос задрожал, и он в самом деле рухнул перед ней на колени, вероятно, не вполне осознавая, что делает, захлестнутый непониманием и беспомощностью. – Я постараюсь все исправить, только давай вернемся домой. Орихиме разрыдалась в голос, зажимая себе рот ладонью, и неловко потянула его вверх, стремясь заставить подняться, обняла, прижимаясь к мокрому пальто щекой, стискивая его грудь до ломоты в руках. Ненависть Куросаки стала почти осязаемой, пламенной. Он никогда не был злым или обидчивым, но стоило связаться с Орихиме, как ее бесконечные метания сделали из него чудовище. С виду робкая, зависимая, она своей маниакальной, ненастоящей псевдолюбовью заставила всех страдать. - Я его убью, я его уничтожу, - свирепел он, сжимая кулаки. Казуи стоял рядом, бессильно наблюдая за сценой снизу, не понимая, как и сам Улькиорра, что происходит и почему все так резко изменилось. - Куда ты? – он схватил мальчика за капюшон кофты и потянул на себя, когда тот собирался выйти. - Улькиорра плачет. Я это чувствую. Ему очень больно. Я не хочу, чтобы ему было больно, - серьезно и мрачно ответил тот и потянулся вперед, напрягаясь всем телом. - Казуи? – удивленно уставился на него Ичиго. - Он мой самый лучший друг! – горячо выпалил тот. – Зачем вы его обижаете? – и начал хныкать, злясь на свою детскую беспомощность. Ичиго закусил губу от досады и гнева. План Сифера был предельно прост: привязать к себе ребенка через обнажающую истину и откровенность, простоту и понятность, доступность и ясность. И в общем-то отчасти в этом не было ничего критического, кроме того, что это была сиферова правда и сиферова логика. И теперь как бы его не переубеждали, ее уже не вытравить, отголоски этих учений будут всплывать в поступках и мыслях Казуи всю жизнь, и навсегда в памяти останется распятый горем и предательством Улькиорра, униженно стоящий на коленях перед их домом, и полный ненависти и злобы отец. Про Орихиме Куросаки и вовсе предпочитал не думать, не зная, как теперь вообще ее воспринимать и как к ней относиться. - Я не вернусь, - прошептала та, отстраняясь. – Прости, но ты должен принять это. Я не вернусь, Улькиорра. Тот рвано мотнул головой, устав с ней спорить, сбившись и запутавшись в ее и своих эмоциях и мотивациях. Гордость Эспады, регент целого мира, доверенное лицо бога, гений, чьим талантом восхищались, - униженный, преданный, разбитый, влачащий ничтожное, жалкое существование в стане врагов, лишенный всего и грезящий только Подлунной Принцессой, Сифер, брошенный ею догнивать на дно пустоты. - Ладно, хорошо, я вернусь, и что потом? – она слезно и требовательно заглянула ему в глаза, отмечая, что тот теряется еще больше от ее нападок. Это незнакомая земля, вражеский лагерь, и он слишком откровенно не знает, что делать и говорить. Он никогда никого не просил, он приказывал, шантажировал, манипулировал и требовал, всегда уверенный, что забирает свое, категорически отрицая чужую свободную волю. А потому где-то в подсознании Химе держала, что и это может оказаться очередной уловкой, изощренной и тонко просчитанной, предполагающей каждую ее реакцию и поступок. - Скажи мне, что сделать, и я это сделаю, - спокойно ответил тот. Он никогда не умолял и никогда не допускал мысли, что такое возможно, его не бросали, не заставляли сгорать от неразделенной любви, он не мучился ночами, надеясь завтра поймать случайный взгляд любимого, ему было все это чуждо и даже отчасти мерзко. Он всегда был уверен, что Орихиме безраздельно принадлежит ему и лишь отсрочивает неизбежное, пытаясь убежать от судьбы, но неизменно окольными путями вернется. - Дело не в работе и не в том, что ты пьешь иногда, не в безденежье и не в той женщине. Дело в тебе и во мне, - слова давались все тяжелее. – Ты ничего не понимаешь, а у меня больше нет сил тебе что-то объяснять… Ты, ты не человек! – выкрикнула она, пожимая плечами и не зная, как закончить эту драму. – Я не могу, я не могу так, я не могу так больше, - и лишь сильнее разрыдалась, но, скорее, из-за несправедливых обвинений, убеждающих Сифера, что он хуже любого в Генсее. Дверь подъезда открылась, и вышел Ичиго, разъяренно оглядывая Сифера, он поддержал Химе и повел ее ко входу. Улькиорра не шелохнулся, не произнес ни слова и никак не препятствовал, не осознавая, не видя и не чувствуя происходящего. - Вызови себе такси или езжай на метро, - Улькиорра поднял на него растерянный, обессмысленный взгляд. – Будет лучше, если ты вообще исчезнешь из города, особенно если хочешь сохранить себе жизнь. Пустота разливалась в ушах, шумела внутри безмолвием, бесчувствием, чужие губы шевелились, но он не мог разобрать ни единого звука. Все обесценилось и перестало существовать, образ женщины плыл и распадался на сотни мелких частиц, затерянный в белесых песках Уэко Мундо, смытый водами мировых океанов всех параллельных миров. И вдруг в белый шум вклинился золотистой сверкающей вспышкой детский голос, надрывный и чистый. - Улькиорра! Улькиорра! Не бросай нас, Улькиорра! Ты обещал! Несмотря ни на что! Мы найдем тебя, Улькиорра! – кричал Казуи с балкона. Тот усмехнулся, выпуская на волю сминающую сердце боль, чувствуя, как оживает эстигма.