Одержимость

Глава 24

Едва живая от напряжения и пережитого ужаса, от сотворенного собственными руками разрушения, от угрызений совести за изуродованное, развороченное чужое сердце, когда казалось, что с пальцев все еще капает теплая, липкая сиферова кровь, когда его касания еще не остыли на теле, когда его взгляды еще не стерла память, она смогла расслабиться только ночью, расстелив себе постель в отдельной комнате, как и прежде, приняв теплый душ, стараясь не думать о том, как эту ночь переживет Улькиорра, молясь всем высшим силам и особенно Айзену, что лишь бы он дотянул до утра, лишь бы уехал из города, лишь бы ничего не узнал, лишь забыл ее. Она прилегла, чувствуя, как мышцы заныли, как адреналин вымывается из мозга, как голова начинает фонить, шуметь, сознание уплывает в тревожный, поверхностный сон. Бессознательно она продолжала поглаживать живот, нашептывая бессвязные утешения нерожденному сыну, все глубже падая в беспокойные всполохи-образы сегодняшнего дня, спаянные белым шумом дождя в старую, блеклую и немую кинохронику. И едва не вскрикнула, когда Ичиго отдернул одеяло и лег рядом, сходу задирая сорочку, из разъедающей мести Сиферу и самой Орихиме намереваясь овладеть ею немедленно, утверждая свою власть и победу. Она дернулась безмолвно, пытаясь его остановить, потом надрывно взмолилась и, не найдя понимания, утешения, вынуждена была принять навязанные ей грубые ласки, которые не давали возможности пережить, переждать тоску расставания. Она перевернулась на бок и замерла, принимая максимально защитную позу, поджимая колени к груди, зная, что Ичиго это не смутит и что дело не в сексе, а в необходимости напомнить ей, чья она жена. Сифер когда-то бросил ему в лицо, что она никогда не принадлежала Куросаки, что еще со времен Лас Ночес женщина во власти Пустых и лично его - Улькиорры, что если бы тот хотел возвращения сына, то следовало постараться вернуть женщину и завоевать ее сердце. Ичиго тогда ненавидел его и не понимал смысл услышанных слов, однако теперь, когда она снова решила жить в его доме, до него начало доходить, что тот имел в виду: следовало не воевать за Химе, а подчинить ее своей воле. Вот что имел в виду Улькиорра. Следовало лишить ее возможности принимать решения и участвовать в жизни сына. Следовало добиться от нее смирения. И хоть он не был силен в махинациях, манипуляциях и жестоких ультиматумах, все же решил, что будет верным, если та укоренит в своей голове мысль, чья она женщина и кому подчиняется. Потому что в противном случае может возвращаться к Улькиорре, от которого бежала сломя голову, или еще куда-то. И сообщил ей об этом немедленно. Он навещал ее методично и каждую ночь на протяжении нескольких месяцев в одно и то же время, пока ее положение не стало очевидно и пока физическую близость не запретил врач. Он вынуждал ее мириться с его касаниями, не думая о чувствах самой Химе, наказывая этим обоих. «Прости меня, прости меня, мой сынок, прости меня!» - мысленно повторяла та, уговаривая себя потерпеть, быть сильной ради ребенка, быть готовой вынести любые унижения. Он резко кончил, вытер член об одеяло и ушел так же внезапно, не проронив ни звука, как и ворвался в ее комнату, оставляя после себя только ненависть. Она выдохнула, проглатывая попранную гордость, и пообещала себе, что отныне никогда не вспомнит и тем более не заговорит об Улькиорре, потому что иначе его всевластный, всесильный образ лишит ее рассудка, сделает неспособной позаботиться ни о Казуи, ни о Цукиро. Она выцвела за ночь и превратилась в безмолвную, бессловесную тень, придавленная горем и отчаянием. А следующей ночью Ичиго пришел снова и приказным тоном запретил ей плакать при сыне, потому что отныне они самая счастливая, идеальная семья ради Казуи, и если она не способна быть хорошей женой, то пусть попробует быть хотя бы хорошей матерью. Химе приняла его слова, невольно соглашаясь с ними, находя в них опору для дальнейшего существования. Еще через день пришла Карин, с порога начав сыпать оскорблениями, провокациями и презрительными репликами в сторону Орихиме, зная, что та не ответит, до смерти запуганная Сифером и находящаяся в безвыходном положении. - Шлюха! Как тебе наглости хватило явиться сюда?! – распалялась та с молчаливого согласия брата. – Не думай, что раз Ичиго позволил тебе жить здесь, ты сразу стала частью этой семьи. Этого больше никогда не случится. Ты опозорила и предала нас, тебе не место в нашем доме! Ты здесь только потому, что мой брат идиот! Будь моя воля, я бы через суд запретила тебе видеться с Казуи. Большая трагедия, что мой племянник родился от такой, как ты! – Орихиме взглянула на нее озлобленно, затравленно, но запретила себе оправдываться, запретила унижаться перед ними и, сохраняя остатки гордости, не проронила ни звука. Пусть говорят, что угодно, это не имеет значения, ничто больше не представляет ценности, кроме частицы души Сифера внутри ее чрева. Пусть хоть захлебнутся в своей ненависти к ней, она не сломается, она выдержит, выстоит, справится. - Не обращай внимания на Карин, она всегда очень эмоциональная, ты же знаешь, - уговаривал вечером Ичиго, а Химе горько усмехалась внутри, потому что тот не помог, не защитил, не одернул, равнодушно наблюдая, как оскорбляют мать его ребенка, как ее смешивают с грязью, и наверняка уверенный, что та заслужила все это. Ладно, ладно, думала она, постепенно все уляжется, сейчас важно оставаться в здравом уме, не поддаться разрывающей внутренности боли, важно сделать все, чтобы ее сын родился здоровым. Потому что здесь о нем некому позаботиться, кроме Химе, здесь ее некому поддержать, никто не будет готовить ей отвратительно скучную, пресную, но неизменно полезную пищу, никто не станет следить за приемом витаминов и количеством пройденных шагов, никто не подсчитает фазы ее сна, с завидной регулярностью прослушивая сердцебиение плода, никто не напитает его реацу, чтобы гарантировать здоровье. Здесь только ненависть, презрение и унижение. Она тяжело вздыхала, бесконечно умоляя своего нерожденного сына о прощении. Сифер едва мог дышать, астма одолевала его уже почти две недели. Он пытался справиться сам, проводил бОльшую часть времени на свежем воздухе, бросил работу, не в силах сосредоточиться ни на нем больше, бросил следить за внешностью, не видя в этом никакого смысла, бросил готовить здоровую пищу, довольствуясь заварной лапшой из ближайшего супермаркета. Он не находил покоя, мечась по городу, меряя шагами пролесок, выбиваясь из сил от нехватки воздуха. Он все размышлял, думал, просчитывал, анализировал, вспоминал, объективизировал, выуживая из памяти мелкие детали, слова, взгляды, пытаясь понять причины поступка Орихиме, предпосылки, намеки, не видя ни малейшей возможности смириться и принять реальность. Он почти не спал, почти не ел и в итоге устроился в порт на разгрузку, чтобы хоть как-то сводить концы с концами в ожидании женщины, уверенный, что это очередная блажь, которая пройдет, как и прежде, стоит лишь подождать, смириться. Принимая ее метания, он практически перестал сердиться на нее, с сожалением отмечая, что, да, она такая, она не может найти себе места, не может выбрать, не могла сделать этого тринадцать лет назад в пятой башне, не может и теперь, и он готов ее простить, готов любить ее такую – любую, лишь бы она не исчезала навечно. - О, Сифер? Не сдох еще? – рявкнул в трубку Гриммджоу. – Слышал, эта тварь тебя бросила. - Мне нужна медицинская помощь, - пояснил Улькиорра, игнорируя провокацию, зная от Орихиме, что женщина, с которой живет Секста, работает в приемном покое больницы. - Да неужели! – надменно протянул тот. - Я не могу справиться сам, потому позвонил тебе. Эта проблема мешает мне жить, - сухо изложил арранкар. - А ты все еще хочешь жить? – продолжал насмехаться тот. – Похвально, - Сифер молчал, но даже через трубку было слышно его хриплое, свистящее дыхание. – Говори адрес, - Гриммджоу тоже размяк, но в первую очередь из-за того, что ему повезло найти кого-то, кому он был нужен, и потому, что сразу понял: здесь кругом враги, неоткуда ждать помощи, никто не встанет на их сторону, случись что, никто не укажет путь, не поддержит. Это Сифер наивно полагался на женщину, а Гриммджоу, нет, он неистово верил только в себя, и этот мир лишь укрепил его веру. Он все еще презирал Улькиорру, раздраженный его слабостью и зависимостью от Принцессы, с каждым новым витком их отношений ненавидя ее и Куросаки все сильнее, но осознание того, что в играх Сообщества Душ он сам мог оказаться на его месте, очень отрезвляло и подсознательно заставляло цепляться за Сифера, быть в курсе событий. Глупый Кватро этого пока не понял, но и до него дойдет, что здесь они не могут положиться ни на кого, кроме друг друга. Спустя час Улькиорре перезвонила приятная по голосу женщина, представившись Акирой Акияма, и попросила подъехать в ближайшую больницу, обещая встретить его там. На приеме была обходительной, не задавая лишних вопросов, хотя, вероятно, знала его обстоятельства, отметил тот про себя, видимо, Гриммджоу наставлял ее перед встречей, и к рецепту на ингалятор добавила успокоительные и антидепрессанты, сообщив, что в данном случае астма не спровоцирована курением, как изначально предполагал Улькиорра, а вызвана пережитым накануне стрессом. Он вышел от нее мрачный и рассерженный, конечно, не намереваясь покупать ничего, кроме препарата для облегчения дыхания, и сходу отправился в порт на ночную смену, сетуя, что сегодня совсем ничего не ел, а тело, ослабленное отсутствием реацу, начинало подводить непозволительно часто для существа его уровня и с его прошлым. Под утро от усталости закружилась голова, он пошатнулся и упал в помещении склада, обрушив на себя пролет ящиков и блоков, не в силах выбраться сам, слушая, придавленный бесчисленными коробками с грузом, брань работников, разбирающих завалы. Он понял, что сломал левую руку в локте, только когда его вытащили и когда боль пронзила от плеча до кисти. Но бригадир шумел, и тот промолчал, стушевался, боясь лишиться работы и выплат, беспокоясь, что так снова подведет женщину и Казуи, у которого скоро день рождения, а он еще месяц назад обещал сводить его в зоопарк, отказываясь верить, что больше не увидит никого из них. Он решил, что физическая работа неплохо позволяет справляться с гнетущим чувством тоски, помогает ни о чем не думать, не жаждать неистово смерти, не закапываться в бесконечное самобичевание и самообман. В Уэко Мундо он бы, конечно, проводил время в тренировках, но здесь его сила никому не нужна и осуждаема всеми. Женщина сказала, что та несет только смерть и отчаяние, - выдохнул Сифер, - в мире людей это бесполезно и никак не поможет добиться успеха и нужных ей целей. - До утра все уберешь. Только потом пойдешь домой, - рявкнул начальник, выводя арранкара из болезненного, бредового оцепенения. Тот молча кивнул и отправился в уборную, чтобы зафиксировать перелом рубашкой и вернуться к работе. К концу следующего дня поднялась температура. Просить снова помощи Гриммджоу хотелось меньше всего. Это всего лишь кости, брезгливо думал Улькиорра, в прежние времена он никогда не обращал внимания на подобные повреждения, моментов, когда ему отрубали конечности в бою, было не счесть. В конце концов когда-то регенерация была его самой сильной способностью. Следует попробовать и сейчас ее стимулировать, развить заново, ведь раз он все еще жив, значит, хотя бы крупица реацу осталась. Он принял таблетку ибупрофена, зная, что та не поможет, и лег спать. Ночью боль стала невыносимой, распространяющийся отек лишь усиливал ее, он промучился до рассвета и, не придумав ничего лучше, кроме как снова стянуть руку тугим эластичным бинтом, отправился на смену. Так прошло еще полторы недели. Он терпел, делал спиртовые компрессы, услышав от сотрудников, что это помогает рассасывать опухоль, гематому и снимает воспаление. Температура постепенно спала, боли снижались, и в целом все стало сносно, за исключением того, что рука не разгибалась до конца в локте. Плевать, думал Сифер, если судьба не оставила ему ни одной из его способностей, кроме зрения, если он стал действительно психически, а теперь и физически ближе к людям, что ж, ведь именно этого женщина так хотела, - тяжело размышлял он, цинично насмехаясь над собой. Вероятно, скоро он не сможет покинуть гигай без чужой помощи, окончательно сросшись с ним. А может, уже не в состоянии. Как вдруг раздался звонок в дверь. Стояло раннее утро, он никого не ждал, кроме, разумеется, Орихиме, всегда лишь ее, потому открыл сразу и удивился, встретив на пороге Казуи. - Привет! – тот крепко обнял его. - Почему ты не в школе? – напуская показной строгости в тон, осведомился тот, скрывая растерянность. Он и сам планировал сегодня встретить ребенка у школьных ворот и отправиться праздновать день рождения вместе. Плевать на гнев Куросаки, плевать на Сообщество Душ, потеряв столько, он устал следовать бесконечным обетам. Женщина, непременно, будет искать сына, и Сифер бы увидит ее, все еще наивно уверенный, что все можно вернуть. - Потому что ты обещал сегодня сводить меня в зоопарк! – серьезно напомнил мальчик, не разжимая объятий. - Разве твой отец не рассердится из-за того, что ты здесь? – осторожно уточнил он. - Он не узнает! – с готовностью кивнул тот. – Пошли! - Погоди. У меня есть для тебя подарок, - и Сифер достал сверток с зеленой толстовкой*, - надевай сейчас поверх формы, чтобы наверняка избежать раздражающих взглядов и расспросов, - и тот еще раз счастливо обнял его. Они гуляли весь день, смотрели зверей, ели мороженое, после обеда решили сходить в кино, а Сифер думал лишь о Химе, замалчивая разъедающие его вопросы. - Мама не плачет, - вдруг произнес мальчик, доедая хот-дог на скамейке в парке. - Вот как? Со мной она плакала часто, - с разочарованием заметил Улькиорра. - Она не плачет не потому, что все хорошо, а потому, что отец запретил ей плакать, - мрачно пояснил тот. – Он говорит: «Ты должна быть хорошей матерью для Казуи», - и она боится. - Чего? – обернулся арранкар, рассматривая его в упор. - Не знаю… Наверно, вернуться назад… Почему мы ушли? Почему мы больше не живем вместе? Ты ведь обещал, что мы всегда будем вместе! – он нахмурился и надул губки, давясь волнующим непониманием. - Я не знаю, Казуи, - простодушно ответил тот. – Я не понимаю, я постоянно об этом думаю и не вижу причин. И от этого только хуже, - тяжело выдохнул он, прикрывая глаза ладонью. - Ты не плачь, - строго проговорил ребенок. - Я не плачу, Казуи, - отмахнулся Сифер. – Перестань мне это повторять. - Это потому что твои полоски на лице, как слезы, - тот поджал губы. – Наверно, раньше ты плакал очень много, и от этого остались шрамы. - Пойдем домой. Я куплю продуктов и что-нибудь приготовлю, - он поднялся и направился к выходу, краем глаза поглядывая за семенящим по пятам мальчиком. - Сделаешь то свое овощное рагу? – обрадовался тот. - Конечно. Все, что захочешь, - он чуть улыбнулся. Орихиме позвонили из школы почти сразу и сообщили, что ее сын не явился на уроки. Не нужно было прилагать особых усилий, чтобы догадаться, где он. Сегодня его день рождения, и они все вместе должны были идти в этот проклятый зоопарк, Сифер обещал это при ней. Конечно, Казуи не забыл и направился к арранкару, игнорируя все запреты отца, - такой же упрямый, как и Ичиго. Телефон сына и самого Улькиорры предсказуемо был отключен, ибо тот не упустит шанса заманить ее в ловушку на 27м этаже. От Акиры она знала, что он не здоров, но хотя бы жив. И это давало надежду, что он оправится и даже, возможно, отпустит ее. Она безысходно вздохнула, перебирая одежду и выискивая что-то максимально бесформенное, чтобы скрыть начавший обозначаться живот. Это не Куросаки, которому можно врать про пирожные вплоть до пятого или больше месяца, Сифер догадается сразу, Сифер заучил все ее формы, каждый сантиметр ее тела отпечатан в его мозгу. Она еще раз вздохнула, собрала последние силы, чтобы не разрыдаться, и направилась забрать Казуи. - Поедем вместе, - донесся из кабинета голос Ичиго. Химе вздрогнула. – Учитель Мацутаке позвонил мне тоже, - она промолчала, боясь спорить, боясь при нем вообще высказывать свое мнение, - слишком тяжело дался ей этот месяц: угрозы сестер вышвырнуть ее за порог, как только что-то пойдет не так, молчание Ичиго на этот счет, его ночные визиты вымотали настолько, что сил что-то доказывать не осталось, только бы не сойти с ума, только бы сохранить их с Сифером сокровище. Когда такси остановилось напротив дома арранкара, она, наконец, выдавила из себя скомканную просьбу. - Если ты не против, я схожу сама, - Куросаки обдумывал какое-то время, закипая от злости, но в итоге неохотно согласился. Она привычно поднялась на этаж, коснулась дверного звонка, леденея от ужаса, не зная, что ждет ее там, боясь, что тот в отместку за ее предательство мог сделать что-то с ребенком. Но дверь открыл Казуи, счастливо улыбаясь, и сразу пропустил ее внутрь. - А Улькиорра знал, что ты придешь, - сообщил он радостно. Конечно, знал, потому что он это и подготовил специально, про себя заметила Химе, потому и не отвел ее сына назад в школу, заманивая ее сюда, как в западню. Тот стоял у открытого настежь окна и любовался весенним видом внизу, довольный, что выходка удалась. Она сразу заметила повязку на руке от кисти до плеча, но заставила себя промолчать. - Я рад, что ты пришла, - спокойно проговорил он и обернулся, рассматривая ее, наблюдая все ее изменения. Внешне она в некотором смысле выглядела привлекательнее, красивая одежда, макияж, маникюр и прическа, но ее глаза хранили лишь пустоту, удовлетворенно отметил тот. - Папа будет сердиться, Казуи, пора возвращаться домой, - она присела на корточки перед сыном, запрещая себе слушать, смотреть, запоминать образ разбитого горем Сифера. Он подошел ближе и неуловимо коснулся ее плеча, и Химе забыла, как дышать, взгляд поплыл, она сомкнула зубы, чтобы сдержать озноб. - Что происходит, женщина? – сквозила скрытая угроза, и только она могла ее распознать, только она знала каждый тон, звук и колебание его голоса. - Ничего, - напряженно выдавила та, замирая. - Вот как? Значит, по-твоему, я должен просто смириться? – но она молчала, вцепившись в плечи Казуи. – Я принял тебя со всеми метаниями, пороками, вероломностью и неуемностью. Я тебя простил, - бархатный баритон стелился обещаниями предстоящих самых сладостных пыток. – Потому что я, - он замолк на секунду, - люблю тебя, Орихиме. - Я знаю, - едва слышно произнесла она, жалобно изгибая брови. - И? – он навис над ней, как древнее чудовище, внушающее ужас одним только присутствием и видом. Надо бежать, металось в мыслях Химе, надо спасаться, надо умолять Ичиго уехать из страны, а лучше сделать это одной, самой, трусливо и подло спасать свою никчемную жизнь и жизнь их ребенка, потому что Сифер неминуемо убьет их. Она поднялась и дрожащими руками принялась рыться в сумке. - Здесь деньги за квартиру, - протянула она, но Сифер не шелохнулся. И она положила их на стол. – Хозяйка позвонила мне несколько дней назад и сказала, что ты не заплатил за месяц. У меня с собой тридцать тысяч, в конце недели принесу еще шестьдесят. Этого хватит до середины лета. Дальше выкручивайся сам, - тот хмурился, откровенно не понимая, почему она так себя ведет. Они никогда не жили мирно, конфликтовали, ссорились, обвиняли друг друга, сердились и упрекали, но никогда за все тринадцать лет она не вела себя, словно чужая, словно он – ничтожный бродяга, которому богатая дама сделала подачку из снисхождения, словно он ничто, обезличенный мусор и пустое место. Никто не вел себя так на протяжении почти всей его жизни. Сифера не уважали, но боялись и потому считались с ним, этого, как правило, было достаточно. – Посмотри на себя: не бреешься, не моешься, не работаешь, - продолжала упрекать она ломаным голосом. – Думаешь, так разжалобить меня? – тот не спускал с нее изучающий взгляд. Он убьет ее прямо сейчас, на глазах ее сына, наслаждаясь фонтанами крови и убеждая Казуи, что его мать предавшее их чудовище. Самое ужасное, усмехнулась про себя Химе, что ее сын поверит. – Снова пьешь… Вон сколько бутылок! - Нет, это… - что-то дрогнуло, и он попытался оправдаться за нелепые обвинения, но осекся, встретив ее затравленный взгляд. - На кого ты стал похож? И это Четвертый Эспада? – с вызовом бросила она, решившая умереть с достойно, смело и без мольбы. Тот понурился и мрачно хмыкнул. - Почему же ты не убила меня? – спросил он глухо. – Нужно было убить меня перед уходом, - как само собой разумеющееся, предложил арранкар. – Синигами прибрали бы за тобой. Никто бы ничего не узнал. Я и так фактический смертник с этим ошейником. Что с того, если умру чуть раньше, - она сглотнула, сжимая кулаки, стараясь взять под контроль душащие слезы. – Что, не хватило смелости? – угрожающе спросил он и сделал шаг навстречу, оттесняя ее к двери. – А теперь решила убивать меня медленно и методично, зная, что мне нечем тебе ответить, ведь ты под защитой Сообщества Душ и Куросаки. Ты не нужна им, женщина. Даже если я прямо сейчас вырву тебе глотку, никто из них не придет даже забрать твой труп. Казуи стоял между ними, не понимая, зачем они снова ругаются, почему нельзя просто попросить прощения, почему вместо извинений они делают лишь хуже. - Можешь смешивать меня с дерьмом, сколько угодно. Это все не имеет значения. Я же сказал, что смирился с тем, что ты вот такая. Я пытался тебя воспитывать, пытался тебя изменить, как и ты меня. И у тебя получилось. А я потерпел неудачу. Что ж. Я принимаю это. Я умею быть милосердным, - но не к себе, не к себе, хотелось кричать ей, к кому угодно, кроме себя, ты не можешь простить себя за то, что родился внутри ненавистного клана, ты не можешь позволить своему сыну жить потому, что боишься простить себя, - она снова наклонилась к ребенку, намереваясь увести его как можно скорее из этого ада, но Сифер схватил ее за руку. – Орихиме? – и за всеми угрозами проступила растерянность и явный, слишком открытый страх лишиться ее навсегда. – Я умру без тебя. Это правда. Я не смогу без тебя. - Казуи, нам пора домой, - дрожащим голосом проговорила она. - Не хочу! Нет! – тот отчаянно вцепился в Сифера и заплакал. – Пожалуйста, давай вернемся! Мама! Ичиго несколько минут стоял за дверью, прислушиваясь к звукам внутри, зная, что арранкар либо лишит женщину жизни, либо умрет сам, иного не дано, сожалея, что Казуи вынужден смотреть на это. Но пусть, думал он, так даже лучше, пусть дискредитирует себя в глазах ребенка. Орихиме, конечно, не умрет, ее спасут врачи из Сообщества Душ, ибо Сифер, лишенный сил, не сможет сразу нанести смертельную рану. Но вопрос его влияния на Казуи будет закрыт навсегда. И взорвался, когда услышал, как сын умоляет остаться, потому что здесь, с Сифером, ему лучше. Он ворвался в квартиру под ошарашенный взгляд Химе и осекся, наблюдая, как тот обнимает ребенка, нежно и трепетно, ласково и выверенно отнимая сыновью преданность. - Казуи, иди вниз, - металлическим голосом скомандовал он. Но мальчик только покачал головой, крепче прижимаясь к Улькиорре, беспокоясь, что может произойти что-то ужасное. Вероятно, тот знал это тоже и потому, отстранил ребенка. - Иди, забирай маму, и спускайтесь. Ты ведь хотел всегда ее защищать, помнишь? Сейчас самое время, - наставительно проговорил он, зная, что живым отсюда не выйдет, что это конец, что Куросаки пришел его убивать, и не желая, чтобы женщина и ее сын стали свидетелями. Он начал задыхаться, ингалятор остался в другой рубашке, и проклиная очеловеченное ошейником тело, подтолкнул малыша к Химе. То, что его убьет Куросаки, нормально, закономерно и правильно. Он ведь столько раз уже пытался, пусть его старания будут наконец вознаграждены, с усмешкой думал Сифер, надменно оглядывая Ичиго. Все повторяется, отметил вдруг он, синигами приходил с угрозами, когда женщина только привела сюда ребенка, и вернулся воплотить их в жизнь, когда забрала, чтобы наверняка обезопасить того от коварного Пустого. Это хорошо, это так и должно быть, он бы и сам так поступил: убей врага, чтобы потом не разбираться с последствиями его жизни. И едва не расхохотался, вспоминая, как однажды уже пожалел Куросаки, игнорируя приказ. Ичиго, конечно, не даст ему шанса выжить, Ичиго стал умнее за столько лет и столько пережитых страданий. Ичиго, не разочаровывай меня! – с насмешкой почти выкрикнул Сифер. – Давай, убей, не тяни! Потому что иначе я никогда не оставлю в покое эту женщину и ее сына. Химе схватила ребенка и выбежала в коридор, замирая за дверью, зажимая рот руками, зная, что Сиферу не спастись, зная, что ему никто не поможет, зная, что его жизнь окончится здесь – в грязной, дешевой квартире в шесть татами. Ужас завладел ею, она не могла пошевелиться, в мозгу метался образ мертвого Улькиорры. Она уже видела его таким, он уже умирал у нее на глазах, его тело уже рассыпалось мириадами песчинок, не оставляя после себя ничего, он уже исчезал бесследно из ее жизни. Понимание, что придется пережить это снова, лишало воли. Надо бежать, надо бежать, спасаться, хватать Казуи и бежать как можно дальше, - как в бреду, бормотала она. Мальчик рвался в квартиру, ревел и умолял отца не трогать Пустого, бессильно грозил, не представляя, что делать, как помочь. Он обещал Улькиорре не использовать свои способности без дела там, где много людей, поскольку сначала следует научиться управлять своей силой, а иначе не избежать столкновения с Сообществом Душ, но сейчас сам Сифер был в опасности, а врагом вдруг стал его отец. Он паниковал и терялся, ненавидя себя за детство, за то, что взрослые с ним не считаются, за то, что единственный, кто был честен с ним, сейчас умрет, и ничего нельзя изменить. И вдруг услышал серию глухих ударов и грохот, закричал отчаяннее, вкладывая всю боль в мольбу. Вышли соседи, Химе взяла мальчишку на руки и побежала вниз, не слушая его протесты, минуя лифт. Он убьет Улькиорру, он пришел его убивать, он забьет его до смерти прямо на глазах у сына. Ее трясло, она ничего не соображала и очнулась только спустя десять пролетов. Казуи рыдал и прятал лицо на груди матери, обессиленный малолетством и непониманием причин происходящего. Он убьет его, мысль пронеслась в мозгу Химе – пусто и бессмысленно, не вызвав ответа, осознания, реакции. Она осоловело моргала, отказываясь верить, мириться с тем, в кого превратился Ичиго, Сифер и она сама. Кем стал ее сын. Чудовища. Все. Нет никого здорового, счастливого и доброго. Он убьет его, мучительно выбивая из тела хрупкую жизнь, мстя за разрушенный покой и уверенность в собственных силах. Она заперла ребенка в машине, а сама побежала назад. - Боишься? – захлебываясь от ненависти, выдавил Ичиго, зверея от наглости, с которой Сифер продолжал смотреть ему в лицо, попирая угрозы и смерть. - С чего бы? Ты не разу не побеждал меня своими силами, - насмешливо бросил тот. – Может быть, хоть сейчас получится, когда физически я стал почти равен человеку, - привычно провоцировал он, оставаясь совершенно спокойным. Куросаки сжал и разжал кулаки, пробуя сдержать ярость. Он не хотел его убивать, думал он, честно, не хотел. Он избегал этого до последнего, он даже помог ему с работой, он стыдился того, что уговорил синигами нацепить на него ошейник. - Ну почему, почему, Улькиорра, ты не можешь просто жить, как все? – измученно выдавил он, чувствуя, как ладони начинают гореть и пульсировать. - Спроси об этом свою жену. Мы неплохо жили, мы стали почти семьей. В отличие от вас троих, - тот словно хотел умереть, хотел быстрее закончить эту пытку, не находя в себе сил справиться самому, отказаться от женщины добровольно, словно умолял о смерти. - Заткнись, - прошипел Куросаки сквозь зубы, прикрывая глаза. – Я ведь правда тебя убью… - бессильно выдохнул он. - Чего же ты ждешь? – он оперся спиной о стену. – Может быть, это ты боишься испачкать руки в моей крови? Помнишь, как на крыше рвал мое тело на части. Понравилось быть Пустым? Зверем. Очень удобно списывать свои грехи на кого-то. Попробуй сам, - его голос тек вкрадчиво, наслаивался и обрастал, оплетал изнутри. Сифер всегда знал, что сказать, никогда не ошибался, всегда умел видеть глубже, чем все, сквозь барьеры и пустую браваду находил самые потаенные страхи и давил, ломал, подчинял. И Куросаки ударил с размаху в челюсть, тяжело, вкладывая всю ярость в кулак. Тот застонал и завалился набок. - Что? Боль без реацу ощущается иначе, правда? – довольно рявкнул он, надеясь внутри, что Сифер одумается. - Давай, бей. После того, как ты сделал это на глазах своего сына, искалечил кого-то близкого для него, он никогда тебя не простит. Не потому, что я так ему дорог, а потому, что ты пренебрег его словами, - он сплюнул кровь и утерся ладонью, приподнимаясь, чтобы было чуть легче дышать. - Заткнись, мразь! Я тебя одними кулаками до смерти забью! – угрожал он, сотрясаясь от гнева и смятения. Он не хотел его убивать, кого угодно, только не Сифера. После похода в Уэко Мундо он слишком долго винил себя в его смерти, а позже в его бессилии и беспамятстве. - Давай, - кроваво улыбался тот. – Если она не вернется, мне все равно незачем жить. К тому же твой сын все еще здесь. Я слышу, как он рыдает под дверью, прислушиваясь к глухим ударам твоих кулаков. Запомни, после этого он никогда не встанет на сторону синигами. - Это все твой план, да? – терял контроль Куросаки. – Вот и отлично. Вот и подыхай за свой план! Сифер захрипел от натуги, астма скручивала ребра нещадно, плечи вздрагивали, короткие рваные вдохи и мучительные, свистящие выдохи отнимали непозволительно много сил, и так не вовремя. Он привстал и оперся о стену, чтобы немного снизить нагрузку на грудь. - Ты и так скоро сдохнешь, - спокойнее произнес Куросаки. - Так ускорь это. А иначе я всегда буду возвращаться за женщиной и твоим сыном, каждый день, каждый миг они не будут ощущать себя в безопасности, пока я жив, - он хрипло рассмеялся и закашлялся. - Прошу тебя, Улькиорра… - подавленно выдавил тот. И Сифер бесстрашно и томясь от ожидания заглянул ему в глаза, словно они вернулись в пустыню, и один жаждет смерти, потому что лишился всего, а второй вскоре подарит ему спасение. Он бил его отчаянно, с животной жестокостью, заходясь от правды и правоты Улькиорры во всем и неистово ненавидя его за это, нанося тяжелые удары в грудь, в живот, в голову, в пах, в ноги, в плечи и спину. Тот не пытался встать или защититься, лежал ничком на правом боку, подогнув колени, побоями загнанный к стене и задыхался. Человеческое тело слабо и бесполезно, ни на что негодная оболочка, не способная защитить от врагов, слишком много отнимающая сил и времени на восстановление. Как и все в этом мире. Как и любовь этой женщины – мимолетный, бессмысленный флер и обман. Все забудется. Пять, десять лет, и она не вспомнит его лица. Память сотрет год их совместной жизни, словно и не было. И дело не в том, что она вероломна, а в том, что просто он ей больше не нужен. Бессвязные мысли уплывали, покачиваясь на волнах пульсирующей, нарастающей боли, разбухающей, приливами, притоками стремящейся в центр межключичной дыры. В конце концов он потерял сознание, распластавшись на полу в луже собственной крови и рвоты, сожалея лишь о том, что женщине и ее сыну пришлось стать свидетелями его нелепой кончины. Куросаки бил и не мог остановиться, разъяренный, разгоряченный, почти вдохновленный запахом чужой смерти и собственным отчаянием, бил, пока руки не ослабели, пока на лбу не выступил пот, пока не содрал кулаки до костей. Он вышел, прикрыв за собой дверь, и столкнулся у лифта с Орихиме, белой, как снег, дрожащей и, кажется, не понимающей, что происходит, и поддержал ее за локоть, когда та в ужасе дернулась от него в сторону, заметив его окровавленные руки. - Идем, - глухо выдавил он. – Все кончено. Та шумно сглотнула, подавляя приступ тошноты, и поплелась следом, напуганная до безмолвия, безумия и отупения. Внизу в машине маленький мальчик заходился рыданиями, и когда Куросаки сел рядом, отшатнулся и принялся грозить, тряся крошечным кулачком: - Я тебя ненавижу! Я тебя не прощу! Я никогда не буду больше тебе подчиняться! Зачем ты убил моего друга? – повторял он навзрыд. Сифер очнулся спустя несколько часов с удивлением для себя и даже смог пошевелиться, кое-как перевернулся на спину и, превозмогая боль правой рукой вытащил телефон из кармана, включил, замарывая экран кровью, и набрал номер Гриммджоу. Тот ответил сразу же. - Забери меня, - едва слышно прохрипел он. – Забери меня… - и снова лишился сознания. - Поехали к Улькиорре, - без промедления, давясь гневом, зная наверняка, что произошло, сквозь зубы приказал он Акире. Та не задавала вопросов, подготовила машину, взяв с собой аптечку, и избегая озлобленных взглядов арранкара, повезла его домой к Сиферу. Дверь была настежь, когда они пришли. Соседи, привлеченные шумом, мельтешили туда-сюда вокруг лежащего сломанной куклой на полу тела. Акира попросила всех выйти, представившись сотрудником больницы, и сразу вызвала скорую. - Какого хера?! Ненавижу эту мразь! Эту суку! – не сдерживался Джагерджак. - Думаешь, это сделал Куросаки? – мрачно спросила она. - А кто, блядь, по-твоему?! – рявкнул тот, осматривая разгромленную квартиру. – Он хоть живой? - Дышит. Но шансов у него немного, - она осторожно ощупала рану на голове и вокруг глаза. - Мразь! Какая же мразь! – он пнул стул. - Гриммджоу, ты не помогаешь, - укорила женщина. – Может быть, Орихиме не знает, - примирительно предположила она. - Эта сука сама натравила его! Тварь! Ее убить мало! – он присел на корточки, рассматривая кровавое месиво вместо лица Улькиорры. – Пиздец, если он умрет. Я ее со свету сживу. Я ее разорву на куски! Какого хуя, Сифер? – он хотел схватить того за волосы, но Акира поймала его руку. – Почему ты, блядь, допустил это?! - Вы же никогда не ладили. Чего ты так злишься? Вы даже почти и не виделись за эти пять лет. Он же, по-моему, впервые позвонил тебе, когда ему понадобился рецепт на ингалятор, - она вопросительно взглянула на Сексту. - Не лезь, куда не следует! Твоя задача – лечить! Вот и займись этим! – озлобленно бросил тот, выходя в коридор, не в силах видеть Улькиорру таким. Верно, они не ладили, почти ненавидели друг друга, он всегда задирал Сифера, всегда его провоцировал и насмехался, но проиграв Куросаки, лишившись всей своей стаи, попав в Генсей, познал цену одиночества. И даже кто-то вроде заносчивого и надменного Кватро показался вдруг значимым и важным, потому что знал его настоящего. Скорая приехала спустя двенадцать минут. Медики, осторожно уложив арранкара на носилки, спустили его вниз и повезли в больницу, на которую указала Акира. - Поеду с ними, - кивнула она Гриммджоу. - Давай, - и мрачно побрел к метро, так и не выучившийся водить за столько лет. На полпути, не в состоянии смирить гнев, все еще вспыльчивый и взбалмошный, как прежде, он сел на автобус до дома Куросаки, намереваясь выяснить отношения прямо сейчас и доказать тому, что с Эспадой, пусть и бывшей, шутки плохи, и никто не имеет права думать, что уйдет безнаказанным. - Выходи, - сдавленно бросил он в трубку Куросаки, когда тот ответил. – И эту суку с собой прихвати. А сам расположился у подъезда, представляя, как уничтожит врагов, сожжет их в пламени серо, медленно и мучительно, чтобы успели насладиться его местью. Тот спустился почти сразу, с перебинтованными руками, принципиально отказавшись от помощи Орихиме, зная, что та не простит ему никогда сегодняшний день, уверенный, что Улькиорра мертв. - Чего тебе, Гриммджоу? – выдохнул он, встретив полный ненависти взгляд. Тот молчал какое-то время, переваривая ярость. - Решил, что тебе ничего за это не будет? Решил, что можешь убить Эспаду, и тебе ничего за это не будет? – рычал тот, едва сдерживаясь, чтобы не нарушить правила, установленные Сообществом Душ. - Иди домой, Гриммджоу, - устало проговорил тот. – Вы оба живете здесь, потому что я позволил. Улькиорра потерял берега. И поплатился за это. Ты и сам все знаешь, - не оправдываясь, выдавил он. - Не командуй! – он схватил его за ворот, тот вывернулся и попытался сделать обратный захват, но не успел и получил тяжелый удар в грудь. - Чего ты добиваешься, Гриммджоу? – он потер ушиб. – Я вообще удивлен, что тебе не плевать на него. Ты же его ненавидел. - Точно. Так же, как тебя и эту суку. И убью его сам. Так что не трожь мою добычу! – он снова замахнулся, Куросаки попытался ответить и снова пропустил серию ударов по корпусу. - Да вы все ненормальные! Какая добыча? Вы давно не в пустыне! – он закашлялся, злясь на себя за рассеянность, выбитый из колеи ситуацией с Сифером. - Вот поэтому ты и не можешь убивать направо и налево того, кого захочешь! – заорал он. Куросаки ошарашенно уставился на него, признавая его правоту. - Иди домой. Я сообщил обо всем синигами. Они скоро придут за телом, - тяжело проговорил тот. И Гриммджоу расхохотался. – Так он жив?! - А ты думал, Улькиорра Сифер сдохнет от парочки ударов в голову? – снова рассмеялся он. – Знаешь, сколько раз его били почти до смерти? Тебе даже и не снилось. И знаешь, никто не выжил в итоге из тех, кто причинил ему вред. Если потребуется, я сам буду выкармливать его душами плюс каждый день, чтобы спасти его никчемную жизнь только ради того, чтобы посмотреть, как он придет убивать эту суку, ее выродка и тебя. Ты – нет. А он сможет. - Почему вы все так верите в него? – затравленно и с отвращением спросил тот. – Сначала Орихиме, потом мой сын, теперь ты. Это же гребаный Улькиорра! Он одержимый параноик и заносчивый урод. - Потому что «сердце», понял? – он озлобленно рассмеялся. - Ты несешь бред, - оскалился Куросаки, качая головой. - Я знаю Сифера всю его жизнь в Лас Ночес. Он скрытный козел, но я знаю о нем практически все. И он не так уж плох. Потому и бесил меня всегда. Когда все убивают, он стоит в стороне и непонимающе хлопает своими глазищами. Когда все охотятся, он сидит с книгой. Когда все трахают местных баб, он толкует про «сердце». Знаешь, как он изводил меня тем, что избегал сражений? Я ненавидел его просто за то, что он смеет дышать. А все потому, что не мог приблизиться к нему ни на йоту, ни на крупицу. И никто не мог. Может быть, кроме Айзена, который в целом и воспитал его отчасти таким. Но тот был движим лишь тупым стремлением подчинить себе и перестроить все сущее, а Сиферу нужно только ебаное «сердце», - он снова горько усмехнулся. Куросаки стыдливо молчал какое-то время. - Если можешь, забери его отсюда. Пусть уедет куда-нибудь и подальше, - выдавил он, не поднимая глаз. - Что, проникся? – осклабился тот. - Заткнись, Гриммджоу, - огрызнулся Ичиго. - Тебе с этим и жить. Спустя неделю Акира, съедаемая противоречиями, позвонила Орихиме и сообщила, что Улькиорра жив и находится в искусственной коме. Та облегченно вздохнула, выдавив едва слышное «слава богу», и быстро повесила трубку, дав понять, что не одна. Ичиго не убил арранкара, значит, может быть, она не станет так сильно презирать его за содеянное, может быть, даже вытерпит рядом с ним целую жизнь ради будущего своих детей. Спустя еще две недели она сообщила ему, что находится на втором месяце беременности, благополучно скрыв реальный срок. Тот смягчился, перестал мучить ее изнуряющей психически и физически близостью, перестал смотреть с отвращением, перестал говорить холодным, не терпящим возражений тоном. Сестры под давлением Ичиго тоже сделались чуть сдержаннее, Куросаки старший и вовсе был счастлив, что скоро у него родится еще один внук. Беспокойным выглядел только Казуи, беспрестанно твердя, что совсем не чувствует реацу брата, что надо ему помочь, надо его поддержать, что что-то не так, чем нещадно пугал родителей. В конце августа и в начале седьмого месяца внезапно начались схватки. Куросаки ошарашенно хлопал ресницами в коридоре больницы, не представляя, что могло спровоцировать ранние роды, уверенный, что глубоко недоношенный малыш вряд ли сможет выжить, но неистово уповая на чудо. Исида вышел из родового зала мрачным и быстро прошел мимо, на ходу раздавая указания медсестрам, и приказал Куросаки ждать его в холле. А следом Орихиме задавила истерика. Она металась на гинекологическом кресле в бреду, бесконечно умоляя вернуть ей сына, пока ее не перевезли в палату, накачав транквилизаторами. Спустя несколько часов Ичиго сидел в коридоре, с невыносимой тяжестью на сердце слушая, как та кричит в палате, порываясь встать с постели, и находя смелости навестить ее. - Куросаки, ты должен ей сказать, - Исида расположился на скамейке рядом, оперев голову о ладони. – Нервный срыв ее убьет или лишит рассудка. Или я могу сейчас же войти в реанимацию и отключить аппараты его ребенку. А ей сообщу, что плод был нежизнеспособен, - безэмоционально проговорил тот, ловя на себе разъяренный взгляд. - Это просто новорожденный ребенок, - выдавил он спустя время. – Он не виноват в том, что его отец чудовище. - Он даже не человек, - парировал Исида. - Почему ты так говоришь? – вскинулся Ичиго. – Разве ты заметил в нем какие-то отголоски реацу? Разве он не выглядит, как все обыкновенные дети? - Не имеет значения, как он выглядит. А уровень реацу может подскочить и позже. Следует сообщить о рождении гибрида в Сообщество Душ, - холодно заметил тот, пытаясь воззвать к остаткам рационализма Куросаки. - Не смей! – выкрикнул тот. - Ты что, уже привязался к нему? – усмехнулся квинси. – Это нелепо. Хотя от тебя можно было ожидать чего-то подобного. - Нелепо пытаться повесить на младенца грехи его отца, - и осторожно прошел в палату. Орихиме, заметив его, в мольбе протянула к нему бессильные руки. - Ичиго, Ичиго, где мой малыш? Почему мне не дают его увидеть? – шептала она, взмокшая от истерики. И тот осознал: она так любила Сифера, она вернулась назад, лишь бы спасти от гибели его заведомо несчастное и никому ненужное дитя. Она так любила его, что готова была разорвать свою душу, предать свое сердце, лишь бы сохранить самое ценное, что смогла породить эта связь. От этой мысли хотелось выть. Он стыдливо опустил глаза, придавленный чувством вины перед женщиной, сострадая ей, начиная ее уважать, как олицетворение всесильной матери, бесконечно жертвующей собой ради жизни и благополучия своих детей. - Наш сын в реанимации. Исида говорит, что все будет хорошо, - он намеренно сделал ударение на первом слове, чтобы успокоить ее, убедить, что переживать больше не о чем, она может быть уверена в нем и в гарантии защиты. - Я могу его увидеть? Пожалуйста, - она неловко приподнялась на локтях, и тот не препятствовал, поддерживая ее. В инкубаторе для новорожденных лежал крошечный, бледный мальчик, обвешанный датчиками, капельницами, трубками. Химе упала на колени и беззвучно зарыдала. Улькиорра всегда был рядом, когда она носила Казуи, внимательный, дотошный Улькиорра не спускал с нее глаз, исполнительный Улькиорра, он не прикасался к ней, выпаивая чужого ребенка своей силой, заботясь о его матери. Когда она носила второго сына, несколько месяцев подряд Куросаки брал ее каждый день, словно наверстывая упущенное и запрещая ей даже мыслить о побеге, сминая ее волю. Когда она носила второго сына, каждое чужое касание жгло, как раскаленный металл. Она сглатывала слезы день изо дня, она забыла, как улыбаться, как говорить «нет», как постоять за себя, она покорно исполняла все, что ей говорили, неистово боясь возвращения к Сиферу. Казуи, впервые увидев брата спустя полтора месяца после его рождения в день выписки, не проронил ни слезинки и, внешне оставаясь спокойным, сходу заявил отцу, что отныне будет защищать Цукиро от всех и всего, включая Сообщество Душ и никогда не пойдет учиться в Академию синигами, потому что теперь они навечно враги, конечно, тоже догадавшись обо всем, всматриваясь в инфернально зеленые глаза мальчика.

***

Спустя полторы недели Улькиорру вывели из комы, еще спустя неделю Акира, не теряя времени, вызвала полицию, надеясь, что тот найдет в себе смелость и подаст заявление об избиении и попытке убийства, независимо от наличия документов у него. Она злилась на его молчание, бездействие, безучастие, снова и снова уговаривая отомстить обидчику, пока Гриммджоу не остановил ее, мрачно сообщив, что Сифер никогда не предаст Орихиме, никогда не позволит ей пережить то же, что и он теперь, совершенно безвластный, бессильный перед ней, даже в таком положении все еще самоотверженно пытающийся ее защитить.

***

Шел крупный снег. В палате на подоконнике открытого окна сидел Улькиорра, обдуваемый ледяным ветром со всех сторон, не обращая внимания на замерзшие, запорошенные колени. Ноябрь выдался по-зимнему холодным, морозным, сковывающим землю предвестием стужи. - Если хочешь себя убить, делай это не в общественном месте. Потом слишком много заполнять бумаг, - тихо проговорила Акира и положила ему руку на плечо, отмечая, что тот совсем заледенел. – Все еще переживаешь из-за женщины? – она никак не могла набраться смелости и произнести имя Химе, словно стоит его озвучить, как Сифер рассыплется, исчезнет хрупкое равновесие, которого удалось добиться за эти семь месяцев психологам и ей бесконечными беседами, антидепрессантами, разобьется, истает, как этот первый снег. Тот продолжал молчать, бессмысленно всматриваясь в ломанные, слепленные снежинки. Было пусто внутри, в голове, вокруг, словно весь город замер и вымер под невесомой завесой, поглощающей звуки, окрашивающей все кипенно белым. Голос женщины, как и все остальные за это время, звучал отдаленно и глухо, не сообщая ничего ценного. По крайней мере теперь он хотя бы смог заставить себя говорить, отвечать на чужие реплики, различать лица, самостоятельно принимать пищу. В первые месяцы все сплелось, слилось в единый ком воспоминаний об Орихиме, похоронивший его рассудок под собственной тяжестью. Все, что он мог тогда, - лежать, подминая мокрую от слез подушку, и всматриваться в рябящий отголосками образов, вспышек памяти потолок, уже не пытаясь что-то осознать, не чувствуя ничего, кроме всеобъемлющей, опьяняющей, спасительной, до одури пленительной пустоты. – В конце концов тебе позволили встать не для того, чтобы ты сразу побежал себя убивать, а для того, чтобы разрабатывал ногу, - корила Акира. Но так и не добившись реакции, продолжила. – Когда мне было шестнадцать, моя лучшая подруга покончила с собой прямо у меня на глазах. Я пришла к ней в гости, мы пили чай, болтали и читали мангу. Мы смеялись, нам было весело. А когда я собралась уходить, когда вышла из подъезда, она спрыгнула с балкона своей квартиры и умерла прямо передо мной. Я ничего не могла сделать, ничем не могла ей помочь. Она не оставила письма. Она просто убила себя без объяснений. Я долго винила себя, думала, как же так, почему я не заметила, почему не смогла ничего сделать для нее. Я заболела. Я попала в больницу. Я хотела себя убить. В конце концов я поняла, что не виновата. Гриммджоу назвал тебя братом при оформлении в эту больницу, а ты хочешь заставить меня пережить то же снова… - Гриммджоу солгал, - отмахнулся Сифер, не удостаивая ее взгляда. - Это неважно. То, что ты здесь, то, что он помог тебе, делает тебя особенным для нас обоих, - мягко спорила она. - Это ложь. Он всегда ненавидел меня и помог лишь из еще бОльшей ненависти к другому, - сухо ответил тот. - Все это не имеет значения, - горячо выпалила она. – Если тебе так плохо из-за кого, что ты хочешь умереть, лучше убей того, из-за кого страдаешь. Я серьезно. Улькиорра обернулся, дернув уголками губ. - Ты же врач. Разве тебе позволено такое говорить? – насмешливо заметил он. - А почему кому-то можно причинять другому страдания безнаказанно? Ты должен любить себя. В твоей жизни не должно быть никого, важнее тебя. Встретив Гриммджоу, я это поняла. Он помог мне осознать, что я ценная, - слова доходили до него обрывками, отголосками, по-прежнему не складываясь в общую картину, пробивались сквозь пелену глухой пустоты. - Он это умеет. Семья или стая – для него смысл жизни, - равнодушно отозвался Сифер. - Когда меня выпишут? – он осторожно спустился с подоконника и, вцепившись в ходунки, побрел к кровати. - Твой врач говорит, что если в течение трех недель динамика выздоровления сохранится, то к концу месяца мы сможем тебя забрать, - она чуть улыбнулась. - И что потом? – он тяжело сел, держась за щиток, и закинул левую ногу, придерживая ее рукой, на кровать, морщась от боли. - Доживем до Нового года, а там посмотрим, - старалась приободрить она. - А глаз? Мне сказали, зрение вряд ли восстановится полностью, - беспокойно спросил он. Акира молчала. Выбитый глаз, над которым хирурги корпели девять часов, был меньшим из зол на фоне разрыва селезенки, сломанных ребер, ключицы, лопатки, таза и сложного перелома бедренной кости в двух местах, но Сифер переживал именно за него, словно связывал с ним что-то особенное. - Возможно, какое-то время придется носить очки. Зрение может восстановиться, заживление идет хорошо, но многое зависит от твоего организма, - с надеждой произнесла она. - Ясно. Значит, я останусь наполовину слепым, - мрачно бросил тот, сетуя на свою неудачливость. - Улькиорра, большое счастье, что тебе вообще сохранили глаз. Тяжелый перелом глазницы и височной кости, он держался только на нерве, хирурги буквально собирали его по кусочкам. По мере восстановления кровеносных сосудов, нервной ткани зрение будет постепенно возвращаться. То, что ты хотя бы различаешь им цвета, свет, тень и какие-то яркие объекты – уже чудо! Обычно люди с такой травмой лишаются зрения навсегда или даже носят глазной протез. Но у тебя заживление идет фантастическими темпами! – продолжала восхищаться она. - Да уж, - не скрывая отвращения к человеческой природе, выговорил Сифер. Если семь месяцев для них – это фантастика, то как они вообще живут?! И откинулся на высокую подушку, перебарывая зудящее желание вытащить левый глаз и попробовать использовать солиту виста, чтобы проверить, отрастет ли он снова. – Не приводи ко мне больше этих мужчин, - раздраженно выдавил он. - Психологов? – она едва сдержала улыбку. - Это самые отвратительные люди, которых я встречал. Какой смысл от общеизвестных дежурных фраз и фактов, которые они повторяют из раза в раз?! – привычно ворчал он. - Видишь, чтобы избавиться от их внимания, ты заставил себя вставать, есть и даже отвечать на вопросы, - Акира развернулась к двери, пряча смешок. – Но я тоже считаю, что терапию в целом можно закончить. Дни ползли лениво и медленно, спеленатые холодным ноябрьским солнцем. Как и было решено, Гриммджоу забрал безмолвного, безучастного и невыражающего никакой заинтересованности будущим Сифера к концу месяца, поселив того в их с Акирой просторной и светлой квартире на диване в гостиной. Тот подолгу молчал, кутаясь в теплое покрывало, наблюдая за бессмысленной суетностью чужих жизней, не задавая вопросов, ни к чему не стремясь. С трудом поднимался, когда вечерами Акира отправляла их с Гриммджоу на прогулку для восстановления подвижности после переломов, игнорировал бОльшую часть наставлений, размышляя отвлеченно о том, почему, умирая, решил просить о помощи, хотя всегда был готов к смерти и даже видел в ней избавление. Неужели он так хочет жить, что опустился до инстинктивной мольбы о спасении, - мелькало в мозгу, - неужели он настолько очеловечился, что, находясь на краю гибели, дрогнул перед небытием, все больше теряя самоуважение, смиряясь с собственной ничтожностью, ненужностью, равнодушно воспринимая любые перспективы, которые готовил ему мир. Гриммджоу не трогал его, не донимал разговорами и в целом как будто не замечал, приравнивая к выгулу собаки необходимость вечерних променадов. Он знал, что Орихиме родила, знал, от кого, и знал, что сам ребенок довольно слаб, но является крошечной копией Сифера, унаследовав и бледную кожу, и пронзительные зеленые глаза, и черные волосы, и прочее, и прочее. Буквально через неделю после родов ему позвонил Куросаки и беспокойно умолял увезти Сифера из Каракуры, а желательно из страны, унижался и готов был обещать все, что угодно, подробно рассказав о своих обстоятельствах. Осознание причин поступка Орихиме несколько смягчили отношение к ней со стороны Гриммджоу, но настроили против самого Улькиорры. Каким бы беспринципным и жестоким не был Джагерджак, но желание убить своего же ребенка, ненависть и презрение к нему, считай к части себя, не находили у него ни понимания, ни тем более одобрения. - Я нашел тебе работу на маяке, - сообщил он будничным тоном за несколько дней до Нового года, отмечая, что Сифер по-прежнему равнодушен и лишь молча кивнул. – Приступать с января. Тебе подходит идеально. Буквально твоя личная башня из слоновой кости, - попробовал пошутить он, но тот продолжал молчать, опустив взгляд, пустой, безучастный, нетревожимый больше ничем. – Смены по полгода. Консервы, воду, лекарства и все необходимое подвозят на вертолеты раз в месяц. Работа несложная, даже такой, как ты справится, - озлобившись, задел он. – Зарплату Акира будет забирать себе в счет оплаты медицинских услуг. - Хорошо, я понял. Спасибо, Гриммджоу, - сухо отозвался тот, ничем не выражая заинтересованности. Идеально, чтобы убрать его из города, идеально, чтобы дать окрепнуть его сыну. И посмотрел на Сифера как-то совершенно иначе, со смутным подобием сострадания: с рождением этого ребенка всем стали ясны причины поступка Орихиме. Верным было ее решение или нет – другой вопрос. В конечном итоге даже Куросаки проникся, хотя на то и был расчет. Коварная женщина знала, что тот не настолько урод, чтобы выгнать ее и тем более чтобы отдать младенца на опыты в Сообщество Душ, а потому сделает все для его защиты, и не ошиблась. Один лишь Сифер ничего не знал, ничего не понимал, молча продолжал оплакивать свою печальную участь, не представляя, зачем и как жить дальше, скитаясь мысленно в лабиринтах воспоминаний, связанных с Орихиме, не в силах ее забыть. Гриммджоу оказался прав, и служба в отдалении от внешнего мира, от людей с их бесчисленными и бредовыми условностями, проблемами, потребностями, примирила его с воссозданной пустотой внутри, успокоила клокочущий разлом, исполненный страданиями от разорванных связей. Он не просил книг, газет или радио, день изо дня наблюдая безбрежный, пустынный, временами строптивый, иногда безмолвный океан, учась его мудрости, независимости, вытравливая любые зачатки мыслей. Слезы высохли, рубцы сгладились, даже зрение постепенно приходило в норму. Скоро не останется ничего, напоминающего об Орихиме. Только фото, размытый солнцем абрис выцветших улыбок, словно из другой, чужой жизни. За колыханием волн, штормами и штилем пролетело полтора года, и Гриммджоу, к разочарованию Сифера, сообщил, что маяк переводят на автономную, безоператорную систему управления. Тот вздохнул, покачал головой, попросил немного денег на дорогу и, скомкано попрощавшись, уехал скитаться в Токио, лишь бы подальше отсюда, где все дышало их с женщиной памятью, отвлеченно думая, что если она продолжит жить здесь, то непременно сойдет с ума. ______________________________ * зеленая толстовка указана в профиле Казуи в каноне как самая любимая