Одержимость

Глава 25

Ядовитый неоновый свет тонет в зеленых глазах, словно поглощается ими. Густой, молочный туман, все мягкое и влажное, рассыпается, растворяется – бесформенное и бестелесное. Сифер не слышит городского шума, все сливается в общий гул, немеет и глохнет одновременно. Его уникальное зрение все еще фиксирует каждую единицу информации, каждое колебание пространства отпечатывается на сетчатке всплеском деталей. Привыкший замечать сотни тысяч микродвижений в секунду во время сонидо сейчас он практически слепнет от обилия и смешения красок. Атмосфера угнетения, гниения с приторным запахом дешевых духов, бессюжетная, внесмысловая психоделика. По спине мурашки бегут от этого, он сутулится, зябко ведет плечами, словно тело передержали на морозе несколько суток, и кислотный, неоновый, эпилептический туман оседает моросью на поверхность кожи, проникает через поры, отравляет организм. Старый рыбацкий свитер никак не вяжется с цветными бликами ткани на заведомо мертвых людях. Кто-то задевает его плечом, и он едва не хватается за воображаемый меч. Тягостно. Эмоции словно не доходят – блуждающий импульс, нерв, свет - заглушаются радиолокационной станцией. Он ничего не чувствует. Он ничего не чувствует уже четыре года. Четыре года минуло с момента, как он видел в последний раз Орихиме и ее сына. Число четыре всегда связано с чьей-нибудь смертью. Четыре года. Верно, Сифер мертв уже четыре года, повторно мертв – живой мертвец – умирать духовно больнее, чем физически. На противоположной стороне улицы надрывно стонет дымно-черная птица. Он оглох, онемел, отупел, только зрение не подводит. Он ослаб, заболел, постарел, только дыра между ключиц пульсирует. Он ни о чем не думает уже четыре года, все знания стерлись и утратили значимость так же, как Сифер утратил связь с реальностью. Кто знает, сколько бы еще он прожил на том маяке, если бы его не заменили компьютерной программой. Там было хорошо и пусто... Там его грудь не болела. Только суставы ныли к дождю. Там он забыл про астму, привыкнув дышать морской солью. Только рыдающий океан. Выплачь за меня мое горе и верни мне спокойствие. Оберни штормами мою ненависть. Поглоти мое сердце. Сифер не живет, его тело – это не он. Оно функционирует отдельно, по инерции, потребляет, выделяет, не размножается. Он хаотично движется вперед, ноги вязнут в сизом тумане, наверное, нужно где-то укрыться, ночью будет гроза – старые переломы предательски болят на погоду. Тело посылает импульс. Сифер не слышит. Холод его не пугает, пугает четырехлетнее бесчувствие. Голод начинает угнетать. Все же он ничего не ел уже трое суток. Голова нещадно шумит и кружится, пока он бредет к ближайшему супермаркету, шаг, шарк, мир разламывается на сотни частей и плюется ошметками убитых им людей, Пустых и синигами. Сифер не сожалеет, ему все равно, тогда был смысл и любая смерть имела цель и причину. Он не может умереть сейчас без цели, без всякой причины. Умирать от любви недостойно, слишком стыдно, все же он еще не полностью опустился и утратил честь несмотря на то, что связался с человеческой рыжей девчонкой. Айзен ему бы сочувствовал, пожалел, обнял по-отечески, почему-то уверен Сифер, Айзен знал его лучше всех, управлял его натурой и полагался. Сифер улыбается краешками губ своим нелепым размышлениям – все это на уровне бреда, галлюцинации. Топкой, далекой, желанной. Сифер ничего не хочет уже четыре года. - Извините! Простите! – девушка тянется через прилавок и трогает его за рукав. Тот не отстраняется, а пристально рассматривает ее ногти с красным лаком. Женщина никогда не красила ногти. – Извините, вам придется выбрать что-то одно, - она кивает на бутылку воды и пакет с заварной лапшой. Тот механически смотрит ей в глаза и глубже, словно может прочесть ее прошлое. Его мертвый, пронзительный взгляд пугает и порабощает одновременно; как змея перед броском, как убийца перед выбором жертвы. Девушка нервничает. Вывеска на магазине замыкает и начинает трещать. На улице поднимается ветер. Ей кажется, что она сейчас задохнется или подавится собственным сердцем. Сиферу почти смешно: надо же, он не растерял способность внушать окружающим отчаяние и ужас, он может сломить волю любого здесь. Только женщина могла ему противостоять. Только она не подчинялась. Щелевидный зрачок дрожит. Он жадно облизывает губы. Ему почти хочется поглотить чью-нибудь душу просто потому, что он может. – Извините… Если вы не хотите платить, то уходите, пожалуйста, - слезы текут по ее лицу, и от страха она не чувствует тела. Сифер чует удушливый запах адреналина. Она прячет мокрые ладони в карманы белоснежной формы. Беспредельное ничто болезненно колышется между ними, прошивая иглами нервы. – Уходите, - умоляет она, испытывая вдруг невыразимый стыд и раскаяние, а Сифер ведь всего лишь взглянул на нее. - Воду, - спокойно произносит он и смотрит в сторону. Та кивает и трясущимися руками пробивает товар, слезы все еще бесконтрольно льются, она шумно всхлипывает. Люди на улице торопятся, спасаясь от надвигающегося урагана. Когда он удаляется, она рыдает под прилавком несколько часов кряду и приходит в себя от шума дождя за окном. Она чувствует себя очищенной, обновленной, восстановленной, ее грехи отпущены, ей больше не о чем сожалеть, и она почти уверена, что встретила ангела. Она закрывает магазин, - уже около трех часов ночи, пора собираться домой, - и счастливая бежит по улице, дождь льет как из ведра, превращая город в размытые пастельные картины французских импрессионистов. Осталось пройти через парк, и она будет в безопасности. Завтра, завтра она все оставит, уедет, бросит эту ненавистную жизнь, - решает она, не понимая, что завтра уже наступило. В самой чаще деревьев она замечает темный, сгорбленный силуэт и останавливается, всматриваясь вдаль. От него расползаются черные тени-артерии, унося в глубь гор негатив этого города. Искусственный свет фонарей волнуется на ветру, добела очищенный ливнем. - Ты ведь тот парень из магазина, - она подходит ближе, заставляя Сифера невольно поднять голову на голос. – Точно! Это ты. Почему ты здесь сидишь? Такой сильный дождь, иди скорее домой! – щебечет она, чувствуя, как снова вязнет в его парализующем взгляде. - Больше меня не боишься? – насмешливо тянет он, и по голове обухом топора бьет рефрен воспоминаний. Девушка мнется и медлит с ответом. Сифер поднимается с места. Он поглотит ее, убьет прямо здесь и вдоволь наестся теплого мяса, ибо давно пора укротить этот зудящий голод. - Если тебе некуда идти, то можешь переночевать у меня, - зачем-то предлагает она, леденея от ужаса, всем своим естеством подтверждая дуальную природу человека. – Я снимаю квартиру недалеко отсюда, - пальцы немеют настолько, что она их не чувствует, но все равно непреодолимо тянется к Сиферу, влекомая смертью. – Пошли, - она непринужденно хватает его за ладонь и тянет за собой. Эта женщина боится его настолько, что не контролирует свои действия, боится так сильно, что инстинктивно тянется к нему. Эта женщина хочет умереть, - осеняет вдруг Сифера, и он крепче сжимает ее руку. - Проходи. Разувайся-раздевайся. Давай помогу, - она ловко стаскивает с него бесформенный, неподъемный свитер и откровенно изумляется его худобе и бумажной белизне кожи. – Ты совсем продрог, - она касается его груди там, где когда-то была четверка, и тут же отдергивает ладонь, натыкаясь на его по-звериному озлобленный взгляд. – Раздевайся и проходи дальше в комнату, - кивает она. – Я принесу полотенце и сухую одежду, - и скрывается в ванной. Кафель стены приятно холодит затылок, но она никак не может избавиться от морока внутри. Он ее точно убьет, зачем она его притащила… Впрочем если бог послал ангела забрать ее жизнь, то так тому и быть, решает она и вынимает из сушилки рубашку и джинсы. – Извини, у меня не прибрано, - смешанно бубнит она из коридора. В квартире тепло и уютно, нет ничего лишнего, но Сифера не покидает ощущение, что где-то закрался подвох. Он осматривал обстановку и не замечает ничего, мозг не в силах обрабатывать информацию, в течение четырех лет лишенный здоровой еды, полноценного сна и спокойствия. Он стоит ровно в середине комнаты и таращится в выкрашенное красной краской стекло. Мир за окном лижут языки алого пламени. – Надень, - она включает свет и протягивает ему вещи. Тот машинально натягивает большие не по размеру джинсы, рубашку бросает на пол и усаживается прямо там, где стоял, по-турецки. Движения рваные, резкие, больше похожие на слабость от голода. Женщина садится сзади, не пытаясь бороться с призывами гибели, и осторожно ведет ногтями по голой спине, словно вспарывая кожу вдоль позвоночника. Смерть влечет ее так сильно, она почти лишается рассудка, впадает в гипнотический транс, целуя его ледяные, белые плечи, лаская его грудь и живот, и там, где она касается, остаются язвы, струпья и гнойные фурункулы, немилосердно болят и чешутся. Она так профессионально нежна и податлива, что его едва не выворачивает от отвращения. Он закрывает глаза и представляет, что покинул свое тело, разум скитается в межзвездной тьме в поисках Принцессы Орихиме, и вдруг вспоминает, что она ему не принадлежит. Грудь болит так сильно, что трудно дышать. Женщина тянется за поцелуем и заставляет его развернуться, мягко давит, вынуждая его лечь на спину, затем расстегивает ширинку и долго сосет, пока не добивается эрекции. Сифер вспоминает, что Орихиме никогда так не делала, он никогда не позволял ей так унижаться, и сдерживает тошноту. Это не мое тело, это чужая жизнь, я умер еще на крыше Лас Ночес, я не здесь, я не здесь, - мечется у него в голове, пока та старательно вылизывает яйца и, наконец, садится сверху, ловя такой долгожданный взгляд на себе. Он дышит тяжело и машинально облизывает губы. Истома в паху давит до боли. Проклятое тело, ненавистное тело, грязное, порочное тело. Он не прикасался к себе четыре года, у него не было эрекции четыре года, и Сифера это не слишком заботило – меньше хлопот. Женщина двигается быстрее и театрально стонет. Он задыхается, отворачивается и неожиданно кончает, закусывая край ладони. Она останавливается и смотрит на него удивленно и разочарованно. А затем садится напротив, широко расставив ноги, и начинает мастурбировать пальцами, думая так не столько довести себя до оргазма, сколько возбудить его. Сифер ложится на бок и подтягивает колени к груди, его бьет озноб и хочется кричать. Дрянной секс выхолащивает, атрофирует разум. Женщина громко стонет, а затем кутает их одеялом и засыпает, уткнувшись в его болезненно влажную шею. - Доброе утро, - отчетливо проговаривает она, и Сифер едва не вздрагивает, просыпаясь. На крупных, круглых часах на стене практически полдень. Женщина стоит к нему спиной и перед зеркалом в рост укладывает каре волос к волосу. На ней тонкий, полупрозрачный халат на голое тело, и вся она не по возрасту худая практически светится в бликах красного солнца. – Вчера у меня сложилось такое неприятное ощущение, будто я тебя насилую, - произносит она с легкой насмешкой, подкрашивая губы призывно алым, и Сифер никак не может определить ее шипяще-лающий акцент. - Где моя одежда? Мне нужно уходить, - он резко встает и едва не теряет сознание от слабости и голода. - Я ее постирала, - она равнодушно следит за его пьяными движениями, чего только не повидавшая за свою жизнь. - Ясно, - он тянется за рубашкой и дергается, перехватывает и сжимает ее запястье до синяков, когда она хочет коснуться его шрама на лице. – Не трогай меня. Не прикасайся, - шипит Сифер, направляясь к двери. - Даже спасибо не скажешь? – грубо бросает она вслед. – Я ведь думала, ты пришел забрать мою жизнь. Он спешно выходит из подъезда, теряясь в произошедшем, и направляется к станции, чтобы скорее покинуть это место. Женщина спустя десять минут беспокойных раздумий выбегает за ним, грязно матерясь и проклиная себя, и снова ловит его за руку у входа в метро, заставляя обернуться. - Ты мне должен, понял? – истерично кричит она. Сифер хмурится и молчит, не понимая, чего она хочет. – За секс надо заплатить! С тебя 1200 долларов! – тот отталкивает ее и направляется к эскалатору. – Да проклятье! Я ведь никогда так не делаю… Да что с тобой не так?! – навзрыд произносит она. Тот останавливается, раздражение перерастает в недоумение. – Я подумала, знаешь, как это бывает: ты встречаешь парня, он тебе нравится, вы трахаетесь – просто и без обязательств, - на них смотрят прохожие. Кто-то достает телефон и начинает снимать ссору. - Давай хотя бы поедим вместе? Ну пожалуйста! Тебе ведь все равно некуда идти, так какая разница?! Действительно, почему его так задел вчерашний секс, почему он поспешил уйти, почему ему как будто не плевать, почему настолько омерзительно ощущались чужие касания. Он внимательно изучает лицо стоящей перед ним женщины: ей глубоко за тридцать, она старается выглядеть молодо, если присмотреться, видны следы пластических операций, она далеко не бедна, но тщательно это скрывает. Вчера сквозь морок она показалась ему слишком развратной, даже Камилль на ее фоне была не такой. Точно, красное стекло, вспоминает Сифер, она проститутка. И озлобленно-провокационно соглашается. Он ждет ее на улице, ощущая смутную неловкость за свой внешний вид, когда та зовет его в дорогой японский ресторан. И спустя сорок минут выходит с двумя огромными коробками еды, довольная и болтающая обо всем на свете. Сифер не слушает, он давно себе не интересен и удивлен, что может быть интересен кому-то. На просторной и светлой кухне они едят горячий суп из окуней, жареную свинину с грибами, утиную печень с кисло-сладким соусом и острый салат с говядиной. Никаких овощей, только калорийная пища. На десерт та ставит перед собой кусок дынного торта, перед Сифером – имбирно-клубничное суфле. Женщина пьет шампанское из высокого бокала и вставляет сигарету в длинный мундштук, Улькиорра – черный чай, отмечая, что скучал по этому вкусу. Запах дыма ему отвратителен, и он презрительно морщится. Та смеется и не задает вопросов, ничего не говорит о себе. Винтажный граммофон крутит пластинку из 60х, добавляя атмосферы старых, черно-белых французских фильмов. - Вкусно, - простодушно и чуть смущенно соглашается Сифер, еда согревает, в голове впервые ясно, его не знобит, отступает слабость и рассеянность. Та широко улыбается. - Давно ты здесь? – вопрос не отталкивает. Он почему-то уверен, что эта женщина привыкла слушать сотни историй и ее давно ничем не удивить, а потому нет смысла таиться. - Около двух лет, наверное, - задумчиво тянет он, откидываясь в удобном кресле, любуясь морским цветом стен кухни. - Не знаешь точно? – ей все равно, она привыкла вести пространные беседы с клиентами, привыкла не запоминать и фильтровать информацию, потому в доме всегда включен диктофон для подстраховки. - Я даже не знаю, какой сегодня день, - виновато улыбается он, застенчиво опуская взгляд, почти флиртует со шлюхой. Та не уточняет дату, это не имеет значения. - Чем занимался? – она подливает ему чай точеными движениями. - Ничем особо. Иногда подрабатывал там, куда брали, в основном в складах, иногда подметал улицы, чаще просто скитался то там, то сям, - чай действует сильнее, чем вино, ему тепло и хочется спать, укрывшись толстым одеялом белого шума и безразличия к прошлому. – У меня же нет документов. - А, то есть ты мигрант, да? – она печально серьезна. – Ну это, допустим, не проблема, документы я тебе сделаю, - тот уверен, что женщина несет бред. - Готов работать моим охранником? Европеец с внушительным шрамом на лице будет смотреться солидно, - она лукаво стреляет глазами. Сифер дергает уголками губ и молчит. - Как тебя зовут? – наконец спрашивает он. Та хохочет в голос. - Юи, - она не спускает с него взгляда, губы пульсируют от возбуждения. – А тебя? - Улькиорра, - он впервые называет свое имя за эти четыре года так, чтобы не испытывать отвращение. - Ну что? По рукам? – она уверена, что ему не надо объяснять, чем она занимается. – Ты хоть драться-то умеешь, Уль-ки-ор-ра, - медленно проговаривает она без характерного японского акцента. На его губах блуждает неуловимая улыбка, он вздергивает бровь и кивает. – А шрамы? Попал в аварию? - Избили, - равнодушно отвечает тот. - Что ж, это бывает, - соглашается она без тени сочувствия. Она настолько не похожа на всех, кого знал Сифер, что его почти влечет к ней интуитивная противоположность и ее невероятное отличие от Орихиме. - Нужно осмотреть комнату, где ты работаешь, - он неохотно встает и идет в спальню с красными стеклами, отвлеченно думая, что ни вчера, ни сегодня ничего не запомнил там. - Очень профессионально, - насмешливо отвечает женщина. Тот обходит широкую кровать, открывает шкаф с секс-игрушками, осматривает нишу с бельем, заглядывает за шторы и дверь, прощупывает стены и из-под тумбочки выуживает микрофон. - Это нужно вернуть на место. – не смущаясь, просит она. – Это моя безопасность. - Понял, - кивает тот и возвращает устройство. - Твоя спальня через стену. Моя соседняя, - она поочередно открывает двери. - Зачем тебе такой большой дом? – удивляется он. - Хочешь, чтобы я трахалась с клиентами в своей постели? Это омерзительно, - ежится женщина. Скоро вечер. Через пару часов ее навестит главный педиатр Токио, обязательно притащит с собой глупую мягкую игрушку, которую Юи выбросит сразу же, стоит ему выйти за порог, и будет несколько часов кряду рассказывать жалостливые истории про глубоко больных и несчастных детей. Юи будет кивать, массировать ему плечи, сокрушаться из-за его тяжелой работы. Затем он попросит надеть ее школьную форму, грубо возьмет ее сзади, называя «моя кроха», быстро кончит и заплатит как за целую ночь. Юи считает это легкими деньгами, давно не испытывая к людям ничего, кроме умиротворяющего отвращения. - Зачем же тогда ты этим занимаешься? – пожимает плечами Сифер. - Потому что больше ничего не умею, - с готовностью отвечает та, ощупывая его спину, плечи, ноги. – Ты довольно крепкий, хоть и очень худой. Но, допустим, это решаемо. - Ты же работаешь в магазине, - замечает он, не воспринимая ее касания. - Хочешь, чтобы я жила на зарплату продавщицы?! – откровенно возмущается она. – Зачем? Если я могу жить лучше. Я слишком привыкла к комфорту, хорошей одежде, еде и путешествиям, чтобы променять это на чистую репутацию. Плевать я хотела то, что обо мне говорят и думают остальные. Да чтоб они все сдохли! – озлобленно смеется она. - Ты необычная, - заинтригованно улыбается Сифер. Он изучает ее жизнь почти месяц, рассматривает солидных пожилых мужчин, которые ее навещают несколько раз в неделю, слушает ее ненастоящие стоны через стенку. Она отводит его в парикмахерскую, надевает дорогой черный костюм, сама делает ему маникюр, не задавая вопросов о черных ногтях. Когда он просит тон для лица, чтобы скрыть эстигму, удивляется и не понимает, зачем, ведь и так все в порядке. Сифер слегка озадаченно смотрит в ответ, но решает не спорить. Кажется, впервые в жизни его не пытаются изменить ни внутри, ни снаружи, и это предательски расслабляет, подкупает, позволяет не думать о прошлом. Она ведет его в хороший фотосалон и сообщает, что сегодня передаст важному человеку его фото для документов. Еще через неделю, словно по волшебству, он становится полноправным гражданином Японии и Германии. В его бумагах написано, что в возрасте восьми лет он переехал с родителями из ФРГ в Хакодате, закончил местную школу и получил степень бакалавра по направлению «Химические технологии и инженерия», чем Сифер оказывается немало смущен, уверенный, что его сильная сторона языки и в целом гуманитарные науки, ни черта не смысля в промышленности. Юи отмахивается и говорит, что это не имеет значения, пока он работает на нее. А после окончания вуза и смерти матери и отца покидает страну, путешествуя по миру и изучая культуру других народов. Он рассматривает карточки, свидетельства и дипломы, не понимая, как она сумела добиться за неделю того, чего он не смог достичь за девять лет здесь. «Деньги», - смеется женщина. «Очень много денег», - повторяет она и рассказывает про клиента с депутатским мандатом, который торгует гражданством за крупные взятки и навещает ее стабильно дважды в месяц уже восьмой год. «В общем-то свои документы я получала точно так же много-много лет назад», - заключает она, обвивая его шею длинными, тонкими руками. Она, как по обязанности, спит с ним каждый день, и, кажется, первое время Сифер не против, потом раздражается и наконец спустя месяц запрещает ей прикасаться к нему, не понимая, почему его так бесят эти бесчисленные чиновники, руководители отделов, предприятий, которые вереницей приходят сюда, как к себе домой, почему эта женщина должна быть с каждым уважительна и смиренна, почему должна угождать им, обхаживая их дряхлые, мерзкие тела, удовлетворять их унизительно гнусные желания. Он лежит на кровати и слушает, как Юи стонет за стенкой, как клиент подгоняет ее, словно лошадь на скачках, и наконец срывается, ругая себя за опрометчивость и не понимая причин своего поведения. Он почему-то не может смириться с фактом, что кто-то, уделивший ему внимание, столько сделавший для него, ничего не прося взамен, так себя унижает, разрушает и втаптывает в грязь, клеймит себя позором и чужой отвратительной похотью. Ему кажется, что женщина просто не в состоянии попросить о помощи, обессиленная постыдной рутиной своей жизни, что стоит чем-то ей отплатить, ведь по звериным законам так полагается. Он плечом выбивает дверь и с размаху бьет толстого старика в челюсть, тот заваливается набок, выплевывая пару зубов, пытается слезть с женщины, соскальзывает на пол и сыплет пустыми угрозами. Сифер не слушает, ничего не чувствует, для него это равно убийству бессознательного животного, тупого, больного и бессловесного, от которого пришло время избавиться, которое больше не приносит пользы. Тот барахтается на полу и обещает вызвать полицию. - Господин Фукуяма, - растерянно бормочет Юи, - простите, господин, я вам помогу, прошу, простите, - она подскакивает и готовится подать ему руку, но тот лишь захлебывается слюной от негодования, обещая ей, что та сгниет в тюрьме. – Ты с ума сошел? Какого хрена ты творишь? – орет женщина, когда удается кое-как выпроводить клиента. – Ты совсем ебанулся?! - Не хочу, чтобы ты себя продавала, как вещь, - довольно и ничуть не смутившись, произносит Сифер. Она налетает на него с кулаками и принимается колотить по лицу, груди, он перехватывает ее руки. – Не хочу, чтобы ты спала с кем-то, кроме меня, - зачем-то бросает он. - Да ты ненормальный! – вырывается Юи и отходит, мечется по комнате, подбирая вещи и на ходу одеваясь. – Ты что, влюбился? Ты сраный подросток что ли? - По-твоему, это правильно, жить вот так? – осуждающе хмурится он. Женщина выглядит до крайности забавно, еще не осознающая, что отныне ничего не будет по-прежнему. - Да мне насрать, правильно это или нет! Я хочу вкусно есть и хорошо одеваться. Мне насрать, насколько это неправильно! – она кричит так громко, что Сифер невольно морщится. – Ты понимаешь, что этот сраный депутат вызовет полицию, и все, и мы оба с тобой отправимся в тюрьму! И все из-за того, что ты, блядь, такой дохуя благородный и решил, что это, блядь, «неправильно»! Ты мне жизнь сломал! Ты понял? Ты разрушил мне жизнь! Какого хера меня переклинило тогда, зачем я подобрала тебя… Да что с тобой вообще не так?! – она съезжает по стене, поджимает колени к груди и вдруг начинает рыдать в голос, истерически визжит и лупит себя по плечам. – Ты понимаешь, за всю мою жизнь ни разу никто за меня не заступился, никто мне не помог, никто не увидел во мне человека, - слезы душат, она сбивается и хнычет, совсем как ребенок. – Никто не сказал мне доброго слова. Никто не пожалел. Я даже никогда не встречалась ни с кем, даже никогда не спала ни с кем для себя. Зачем, если ты всегда в их глазах просто шлюха?! Какого хрена?! – Сифер подходит к ней, присаживается рядом и привлекает к себе, расслабленно улыбаясь краешком губ. – Какого хера ты натворил?! – всхлипывает она. – Ты что, не мог быть, как все, а?.. Что нам теперь делать? Нужно куда-то уехать… Твою мать, хорошо, хоть документы успели тебе сделать. - Ты замечаешь, ты постоянно говоришь «мы», - тянет он, поглаживая ее по спине. – Тебе что, меня жалко? - Да пошел ты! – обиженно отвечает Юи, размазывая слезы по лицу. – Такого пожалеешь, ни с чем останешься. Вот, блин, правда, - и смеется навзрыд. – Надо валить. Приедет полиция… - Тогда станет известно, что он ходил к проститутке, - поясняет Сифер, успокаивая ее. - Все равно лучше уехать. Подальше. Куда глаза глядят. Бросить все это дерьмо и уехать, - она обнимает его, прижимаясь мокрой щекой к груди. – Поехали в Россию! – заливисто хохочет она. – Соберем документы. У меня полно денег. Я копила их всю жизнь, думала, дотерплю до старости и уеду куда-нибудь на Кубу, главное, чтоб подальше от этих проклятых людей. Сука, ненавижу их, как же я их всех ненавижу, - она кусает его за плечо и рычит от бессильной злобы. – Всех до единого бы убила, а головы выставила в ряд прямо здесь, вместо этих сраных членов! Вещей не бери, купим все по дороге. Поехали на Окинаву, а там поглядим. Они оба практически видят, как рушатся многолетние хитросплетенные кандалы, оплетшие их тела, связывающие с этим грязным, отвратительным миром, который ничего никому не дает просто так, отнимая взамен независимость, душу. А бездушие так пленительно, упоительно и сладко. И каждый из них, наконец, готов насладиться им, не стыдясь. Орихиме нет здесь места, она слишком духовна, чиста и прекрасна. Сифер не хочет помнить о ней. Носит их общее фото с пикника в бумажнике, словно амулет, но никогда не рассматривает, никогда не достает, никогда не рассказывает о своем прошлом. Впрочем никто и не спрашивает. Впервые в жизни ему не нужно ни за что оправдываться и ничего пояснять, не нужно меняться и пытаться изображать из себя того, кем не является. Юи ненавидит людей даже сильнее, чем Сифер, и тот слушает ее исполненные презрением речи, как музыку. Их жизнь полна секса и беззаботности. Она покупает ему ноутбук и восхищается его талантом переводчика, когда он сходу получает массу заказов онлайн. Сифер, кажется, счастлив, что может работать и не видеть день изо дня обезображенные поддельными эмоциями лица. Они путешествуют, любуются снегами Урала, вдыхают брызги Ниагарского водопада, теряются в сельве на самом экваторе и мечтают о капле воды в сердце Сахары. Они избегают городов и внимания, прячутся в тайге, в горах, в устье рек и на дне морей. Они не нужны друг другу и до экстаза наслаждаются этим, свободные от взаимной ответственности и обязательств, сплетенные общей ненавистью на двоих. Спустя два года скитаний Юи решает осесть в тишине и выбирает крошечный город, заблокированный отовсюду горами, лесами, скованный льдами и печальными воспоминаниями Сифера. Когда они выбирают подходящее для покупки жилье в Ноборибецу, тот отмечает, что за семнадцать лет здесь почти ничего не изменилось. Те же заповедники и онсэны, те же гостиницы и скромные квартиры местных. Юи непременно хочет просторный частный дом и готова заплатить за это любую сумму. Ей не нужны дети, семья, не нужен Сифер, она и сама себе не очень нужна, она просто хочет забыть прошлую жизнь так, как словно ее не бывало. Спустя пару месяцев она открывает продуктовый магазин, Улькиорра с успехом поступает в магистратуру по инженерному направлению в университете Хоккайдо. Юи убеждает его, что с его способностями и занудным видом непременно следует работать учителем. Тот не спорит. Вечерами штудирует учебники и пособия для студентов, получив официальное назначение в бюро переводов в Саппоро. Незаметно пролетают года, и вот он уже сдает вступительные в докторантуру, решив стать преподавателем химической инженерии, насмешливо рассказывая Юи во время секса о принципах термодинамики и кинетики реакций, о явлениях переноса и проектирования процесса, намереваясь работать в том же вузе, зная, что его ожидаемая зарплата составит почти миллион йен в месяц. Он не вспоминает Орихиме, Орихиме поблекла на фоне яркой, вечно голодной во всех смыслах слова и злой Юи, Орихиме больше нет места, Орихиме не может и не должна пачкаться и прикасаться к его новой личности. Орихиме живет на другом конце страны, каждый день видя отражение Сифера в глазах своего младшего сына. И пока Улькиорра учится быть свободным, Орихиме учится жить в клетке. - Ты такой жадный, словно лишился девственности именно со мной, словно никак не можешь насытиться, - она подается вперед, перехватывая его через спину, влажно чавкая влагалищем. - Ты права, - выдыхает он, сдавливая ее шею. – Я всегда себя ограничивал, всегда себя отрицал, всегда считал себя выше этого, игнорируя этот несоизмеримый, несоразмерный голод. А теперь я думаю: «Плевать. Я очень голоден. Я хочу быть голодным», - и прокусывает кожу под ключицей до крови. Юи улыбается. В этом ее талант, ее «уникальная способность»: выявлять пороки, раскрепощать, угадывать самые низменные и постыдные желания и мысли, позволяя человеку принять себя, простить себя и, очищенным, двигаться дальше, словно она отмолила чужие грехи. Юи всегда была той, кто никогда себя не осуждала. Она ни разу в жизни не испытала мук совести или чувства вины за то, чем занималась, презирая тех, кто сделал ее такой, но не себя. И эта абсолютная свобода завладевала всеми, кто был рядом с ней.