Одержимость

Глава 5

Орихиме просыпается от мощного и внезапного взрыва. Дом буквально ходит ходуном. Стекла гудят от ударной волны, как при землетрясении. Она подскакивает и вбегает в детскую, собираясь укрыться с детьми в ванной. Казуи стоит у распахнутого окна и наблюдает черно-зеленое зарево у подножия гор. Языки пламени сжирают небо. Не видно ни зги. Маслянистая реацу Сифера формирует гигантский грозовой фронт и неотвратимо наползает на город бесшумно, безвыходно, изолируя его от внешнего мира, как смертоносный туман, ядовитый газ, вводя жителей в оцепенение. А следом начинается дождь. Съедает звуки, лишает зрения, путает осязание, покрывая все густой, текучей, как нефть, ледяной, как сердце принцессы, всепроникающей чужеродной реацу. Казуи перестает видеть город за его пеленой, только кислотно-зеленые молнии разрезают пространство, ветвятся, снова и снова разрушая окрестности. Он смотрит на свои руки, покрытые черной, жирной пленкой чужой силы, и удивленно вздергивает бровь: вот, значит, каковы способности Улькиорры. Это пугает неизвестностью, неизведанностью, непредсказуемостью. Казуи впервые думает о Сифере не как о Пустом, а именно как о пришельце – абсолютно ином существе не из этого мира и буквально не имеющего ничего общего с людьми. По спине бегут мурашки: он никогда в жизни не испытывал подстегивающего смешения страха и азарта, любопытства и ужаса. Он переводит взгляд на мать. Та раскинула щит над Цукиро, защищая брата от гнетущего духовного давления. Это бесполезно, думает Казуи, сила Улькиорры абсолютна, вездесуща и действует на совершенно ином уровне, проникая в сознание независимо от уровня реацу или ее отсутствия. Он многократно превосходит Сифера, но даже ему страшно, даже он не смог подавить влияние его способности. Это нечто психическое, нечто глубинное и внесмысловое, почти первобытное. Мальчик под щитом мечется и кричит, не понимая, что происходящего, не видя происходящего, и наконец лишается сознания. Орихиме ловит отстраненный взгляд Казуи и приказывает тому охранять брата, а сама выбегает на улицу, продирается сквозь пелену искусственной, густой, непроницаемой тьмы, бежит по дороге, кричит, зовет, вопит, что есть силы. Вот он, замирает Орихиме, скрученная паникой, весь вымазан кровью Юи, лицо, грудь, руки, он поглотил ее, он сожрал ее буквально кусок за куском, бормочет она себе под нос, он ее не отпустил, не смог, а теперь пришел забрать и жизнь Орихиме тоже, и жизнь их общего сына, скованный отчаянием. Он шагает по центральной артерии города так, словно это его будущий полигон для сражений. Грозовой фронт неистово бушует, счет погибших идет на сотни. Огромные крылья волочатся по снегу, расчерчивая горное плато незамысловатым узором смерти. Он плотоядно улыбается, заметив тщедушный силуэт Орихиме впереди. Та падает, поднимает, бежит, торопится спасти кого-то близкого для нее, как и почти 25 лет назад, и этот кто-то всегда не Сифер. Он ее не убьет, уверена женщина, он ничего ей не сделает, будет грозить, запугивать, но не тронет, нужно его остановить, пока не прибыли синигами, пока они не убили не только Сифера, но и ее беззащитного сына как его продолжение. Уверенность в собственной неуязвимости несколько успокаивает, добавляет смелости. Сифер отталкивается от земли и летит прямо на нее, Орихиме не успевает ничего понять, не успевает даже вскрикнуть или раскрыть щит, как ее собственная оторванная рука отлетает в сторону. Она хватается за рану, падает и вопит, катаясь по земле от боли. Сифер разочарованно, равнодушно смотрит на это, словно не осознавая происходящего. Он ее не убьет, мечется в голове женщины, он не должен ее убить, это невозможно, неправильно, немыслимо. Она сцепляет зубы и поднимается осторожно и медленно. Сифер стоит перед ней. В нем одна пустота. Ничего больше. Как нерушимая константа. Плещется от края до края, ласкает, целует, отупляет сознание безразличием, бессмыслием, безнадежностью. Он обходит ее по кругу, по центру, по самой кромке дыры прокатывается судорогой боль. Ничего не осталось. Ничего и не должно быть. Ничего нет. Когда ничего нет, нечего и терять, улыбается Сифер. Женщина пытается бежать прочь в ужасе. Он преодолевает расстояние между ними за сотую долю секунды, прижимает ее к себе и заносит ладонь для удара в грудь. Казуи появляется перед ним бесшумно, неотвратимо и давит выбросом реацу к земле. Сифер не отпускает Орихиме, падает на колени и кричит, рычит, что есть силы, пробиваясь, превозмогая чужую силу в единственном смертоносном движении. Казуи забирает мать, двигаясь так быстро, что даже уникальное зрение Сифера бесполезно, и обнимает ее, нежно гладит ее вымазанные кровью волосы. Мама, мамочка, он смотрит на нее с горечью, моя ненаглядная мама, и подавляет, продавливает силу Сифера. Тот падает и хрипит от натуги, отказываясь смиряться, подчиняться и признавать поражение. «Не надо, не надо», - умоляет Орихиме, когда тот начинает захлебываться кровавой пеной. Она смотрит с невероятной тоской давно забытого, изжитого прошлого на его распластанное тело, на распадающийся рессурексион, не в силах даже заплакать, рвано всхлипывая без слез. Казуи, наконец, разжимает объятия. Та, пошатываясь, бредет к дому. Нет ничего важнее Цукиро, думает она, ничего ценнее и значительнее. Он должен остаться в живых, она защищала его, она не сняла щит даже сейчас. Казуи окрикивает ее. - Мама? – он смотрит жалобно и встревоженно. - Почему ты не остался с Цукиро? – сдавленно спрашивает она. Казуи непонимающе смотрит в ответ. - Ты ведь могла умереть, мама… - пытается оправдаться он и делает шаг навстречу. - Ну и что! – кричит она в истерике. – Ты должен был защищать брата несмотря ни на что! – и тот виновато опускает взгляд, проглатывая обиду и боль. Сифер перед ним затихает, он накрывает его верхним косоде и берет на руки, как младенца, баюкая и прижимая к груди. Ему так жаль его, он практически видит внутри разлитый океан страданий, обернувший огромную, чистую, истинную любовь безумием, отчаянием, пустотой. Любовь к его матери, любовь к Юи, любовь к самому Казуи, нерожденную любовь к Цукиро, братскую любовь к Ичиго, товарищескую – к Гриммджоу, любовь ученика к наставнику в отношении Айзена – много-много любви. Невыраженную, не обретшую силу, непробудившуюся любовь Улькиорры к себе. Он идет вслед за матерью. Та оборачивается у дверей квартиры и пристально смотрит ему в глаза, затем на хрипящего, сжавшегося в комок Сифера и кивает, словно давая разрешение им обоим перешагнуть порог. До самого утра он сидит у окна в детской в ожидании синигами, наблюдая отвлеченно, как мать накрывает город огромным восстанавливающим щитом, как из ничего снова вырастают целые кварталы, шоссе, парки, как возвращается жизнь в людей, думая, что его мать, наверно, единственная в мире, способная отрицать саму смерть, но не в силах спасти своего любимого сына. Как, должно быть, ей больно, как она страдает, как ненавидит свою силу, тяжело вздыхает Казуи. Наконец, сенкаймон открывается, и перед ним возникает сам Главнокомандующий Готея 13 Кеораку Шунсуй со свитой. Тот бросает холодный взгляд за окно и кивает Кучики Рукии. Женщина растворяется в шунпо и в следующую секунду уже горячо объясняет что-то Орихиме. - Приятно познакомиться, Казуи Куросаки, - тот лукаво улыбается. Юноша молча рассматривает гостей. – Я рад встретиться лично. Жаль, что при таких обстоятельствах, - вдалеке начинает кричать его мать, Казуи не сводит презрительно ледяного взгляда с синигами. Кеораку проходит к постели, где спит Цукиро и чуть отдергивает одеяло, бегло осматривая мальчика. – Надо же, - брезгливо фыркает тот. - Зачем вы здесь? – наконец проговаривает Казуи. - Это самый нелепый вопрос, который можно задать, - критикует Бьякуя Кучики, как если бы тот являлся его нерадивым подчиненным. - Я не отдам никого из них, - он едва сдерживает раздражение. Главнокомандующий цинично улыбается. – Тронете моего брата или Улькиорру Сифера, и я уничтожу Сообщество Душ. Ничего не останется, даже атома. Единственными синигами в этом мире будем я, мой отец и мой дед. Но и на их счет я не уверен, - угрожает тот, пока его гости посмеиваются над его горячностью. - Значит, ты готов начать войну из-за никчемного Пустого, выжившего по ошибке, и его отпрыска, которые даже не являются людьми? – продолжает Бьякуя. - Я никогда не был на стороне Сообщества Душ, - открыто заявляет Казуи. – Я родился врагом Сообщества Душ. Такова моя судьба, - Кеораку начинает смеяться открыто и громко. - Мальчик, как бы ты ни был силен, тебе не выстоять просто потому, что ты всего лишь зарвавшийся щенок, не имеющий ни опыта сражений, ни военного мышления, ни союзников, - надменно проговаривает тот. - Правда? Тогда я предлагаю вам это проверить, - он хочет, может и должен доказать им это, но вспоминает, что Сифер запрещал ему применять силу в присутствии людей во избежание ненужных жертв. Его брат почти человек, выдыхает он, его брат, словно в насмешку над силой Улькиорры и Орихиме, родился без способностей вовсе. - Бойся, Казуи Куросаки, готовься и жди. Сообщество Душ никогда не забудет твою выходку и не позволит родиться новому Айзену Соске, - грозит Главнокомандующий. Он не рискнет сражаться с ним прямо сейчас, успокаивается Казуи, потому что не знает его силы, никто не может предсказать, на что он способен, никто ничего не знает о нем, они боятся его, как и должно пастве, с озлоблением думает юноша, они должны трястись от ужаса в его присутствии и молить сохранить им жизнь. Внизу Рукия получает приказ сообщить Орихиме Куросаки о том, что ей необходимо закончить восстановление города, а после предоставить всю имеющуюся у нее информацию об ее детях в Сообщество Душ. В случае отказа Улькиорра Сифер будет казнен. Когда синигами уходят, та болезненно смеется: убивайте его, сколько хотите, можете пытать и убить даже меня, но в бесконечной веренице вариантов будущего не существует ни одного, где бы она предала своих детей. Сифер открывает глаза и содрогается всем телом: каждый мускул сводит и болит так, словно его окунули в кипяток, а после нещадно били. Он стонет, пробует перевернуться на спину и натыкается взглядом на чужие острые колени. Орихиме сидит рядом с ним на кровати и дремлет, привалившись к стене. Измученная, изломанная бесконечным горем, израненная, раздавленная чередой бед. Он закусывает губу от разбивающей тело ломоты и тянется к ее лицу, затем ниже, почти касается шеи, сглатывая отчаяние, и отворачивается, вспоминая последние слова Юи. Прости ее, прости ее, прости ее и себя, - шептала она окровавленными губами, тратя последние секунды жизни на тревогу о будущем Улькиорры и Орихиме. Ненавижу, - выдыхает он сквозь зубы, - ненавижу, ненавижу, - и едва может сдержать слезы. Когда та просыпается, он лежит, свернувшись клубком спиной к ней, и сыплет проклятиями. Она тяжело вздыхает и молчит. Нет смысла оправдываться, отпираться или просить прощения, сейчас он все равно ее не услышит, потеря Юи слишком довлеет над ним, тяжело и разочарованно признает она, смиряя ревность. Разумом она понимает, что должна испытывать стыд и вину, но внутри только невысказанная обида и проклятая, отвратительная ревность. И Химе почти ненавидит себя за это. - Ты все у меня отняла, - надломленно начинает Улькиорра, комкая одеяло, - ничего не оставила. Даже спустя десять лет ты вернулась, чтобы забрать у меня последнее. Ты не оставила мне ничего. Ничего, - выводит он и сам себе кивает. И это ничто выжигает внутренности кислотой. Сифер никогда никого не терял так, чтобы навсегда. Когда Айзен проиграл, и его заперли в Мукен, Сифер знал, что тот обрел бессмертие, а значит, нет причин беспокоиться о его гибели. Когда Орихиме ушла, было легче, потому что он знал, что где-то все еще теплится ее сердце. Пусть не с ним, пусть между ними разверзлась пропасть, но она хотя бы жива. И теперь ужас потери кого-то важного, ценного, неожиданно любимого шокировал его осознанием, что это навсегда. Никогда больше он не услышит озлобленный и задорный смех Юи. Он вернется домой и наткнется только на оглушающую тишину. Обесценившимися моментами на полу спальни разбросаны их фотографии. Признание в любви выведено ее кровью на кухонном столе. Ее бесчисленные платья свалены в кучу поверх горы книг в его кабинете. В ванной все еще лежит ее нижнее белье. А постель все еще хранит следы их бурной и последней ночи. Понимание, что рана от ухода Орихиме может быть еще глубже из-за потери Юи, не дает ему даже сделать вдох. Он хрипит и кашляет, исторгая из себя ядовитую ненависть, не в силах смириться и принять боль. Казуи сидит под дверью и уже несколько часов слушает его истерику, беспокоясь, что тот может завершить начатое ночью. Он не успокаивается, кричит, обвиняет, угрожает, растерянный и сломленный простым словом «никогда». – Ты забрала даже Юи, которая вообще не была в чем-то виновата. Ты все знала, ты подговорила ее, ты не удержала ее, ты хотела, чтобы она исчезла, хотела меня растоптать, потому я нужен тебе именно таким, - сломленным и разбитым. И только Юи принимала меня другим – любым. А ты ее забрала. Ненавижу тебя, ненавижу, ненавижу, - он захлебывается слезами и воет от бессилия. Орихиме тихо сидит рядом, не пытаясь ни утешить его, ни спорить, ни сдержать. Пусть плачет, думает она, пусть выплачет эту ярость и злобу, пусть презирает ее, ведь она заслужила, пусть тоскует. Ей это знакомо, она год не могла ни с кем говорить и никого видеть, когда он умер. И страшно представить, что чувствует сам Сифер. – Если бы ты не появилась, ей бы никогда это даже в голову не пришло. Она ненавидит детей. Это ты виновата. Ты убила ее моими руками. Ненавижу тебя, ненавижу, ненавижу, - он беспокойно мечется по постели, выкрикивая проклятия, пока Химе спокойно и смиренно сносит их. Казуи обхватывает голову руками, сожалея, что не смог предотвратить трагедию, и теперь перед ними снова разверзнется неизбежный ад. – Она восхищалась тобой, доверяла тебе. Ты ее надоумила. Ты вбила ей в голову историю про нашу святую любовь. Нет никакой любви, женщина, только ненависть, ненависть, ненависть, - кричит он и закусывает ладонь отчаяния. Казуи и сам не может сдержать слез. Почему все они должны так страдать, почему они не могут жить просто, он бы все отдал ради этого, силу, способности, даже свою жизнь, если бы это помогло избежать боли и страданий, через которые приходится проходить его близким. - Я люблю тебя, Улькиорра, - едва слышно горько шепчет Орихиме. Ей так тяжело признаться в этом, словно в первый раз, словно она сама себе объясняет причину, по которой помогла Юи. – Я честно думала, что даже спустя десять лет между нами ничего не изменилось, думала, все будет по-прежнему, - тот пытается ее перебить, но она продолжает, - я правда думала, что как только исчезнет Линь-сан, между нами все наладится. Я не хотела, чтобы она умерла… Я… То есть я не думала, что все будет так… - она закрывает лицо руками и начинает плакать, тихонько всхлипывая, беспомощно и жалко дрожат ее плечи. – Прости, прости, прости… - бормочет она бессильно. Тот поднимается и смотрит на нее сверху вниз. Его колотит озноб, он едва может стоять, едва различает очертания комнаты от всполохов собственной реацу. Проклятый Казуи Куросаки поставил барьер и не выпускает его, заперев внутри с этой женщиной, как свидетельством их общей вины. Он не ищет себе оправданий, но и ее не может простить, когда-то искренне веривший в ее непогрешимость. Та зажимается в угол на кровати и рыдает от осознания собственной глупости. Она все еще не может поверить, что не нужна Сиферу так, как прежде, игнорирует и отрицает этот факт, потому сносит его гнев молча, думая, что ему нужно время и он успокоится, снова взглянет на нее, не замечая никого вокруг. Кроме Юи Линь, - шепчет ей реальность устами Сифера, - кроме Юи Линь. И Орихиме рыдает сильнее. - Помнишь, очень давно ты любила Куросаки Ичиго. Любила очень сильно и долго, чисто и преданно, любила жертвенно, - отчаянно проговаривает он, смотря на нее с презрением. - И я молчал. Вот теперь молчать будешь ты, - выдавливает он, отирая слезы ладонью. Судьба, да? – усмехается он про себя. – Ладно, если Юи так хочет, он примет «судьбу», чтобы ее жертва не осталась бессмысленной. Он не оправдывает себя, он знает, почему убил ее, и принимает свою слабость перед прошлым. Он знает, что едва не лишил жизни Орихиме, хотя всегда был уверен, что не способен на это. Нужно уйти, побыть одному, подумать, пережить эту боль, зализать раны, как он делал всегда, нужно вернуться домой. Он снова толкает плечом дверь спальни, в очередной раз ударяясь о барьер. - Куда ты хочешь идти? – юноша встает перед ним. Тот смотрит исподлобья. – Тебе лучше остаться здесь. - А иначе что, убьешь меня, Казуи Куросаки? – он цинично и озлобленно усмехается. – Давай. Я все равно не жилец. Если это не сделаешь ты, то скоро за мной придет Сообщество Душ или твой отец. - Улькиорра, я ведь могу заставить тебя остаться, - скрыто угрожает тот. И Сифер снова кривит губы в полуулыбке. - Это так прекрасно, Куросаки Казуи, что ты похож на меня больше, чем мой собственный сын. - Так будет лучше, Улькиорра, - Орихиме сразу соглашается с сыном, проскальзывая в коридор. – Остаться сейчас одному – худшее, что ты можешь сделать, - повторяет она, беспокоясь, что синигами могут напасть, если тот лишится защиты. - Взять меня в плен, пока карательный отряд не придет, очень умно, Куросаки Казуи, - презрительно и провокационно бросает Сифер, но никто с ним не спорит. И юноша захлопывает дверь перед его лицом и запирает на ключ. - Я ведь могу разнести эту дверь в щепки и взломать барьер, - тот кладет руку на гладкую поверхность и высвобождает немного реацу направленно, сжимая ее в крошечную точку, заставляя дерево под ладонью тлеть. - Попробуй. И я применю связывающее заклинание, - снова угрожает Казуи. - Думаешь, это меня остановит? – усмехается Сифер и чуть отходит. - Думаю, что ты очень многого обо мне не знаешь, как и не знаешь и не можешь использовать ни одного кидо или хадо выше 50го уровня, - парирует Казуи. И Сифер замолкает, зло прохаживается по комнате, выглядывает на улицу и смотрит вниз. Всего лишь четвертый этаж. Легко можно было бы использовать поступь, если бы мальчишка не предугадал и этот вариант тоже и не запечатал окно. Но, возможно, он и прав, быть одному опасно, и тот, вероятно, решил защитить его, а не предавать, вздыхает Сифер. Сын своего отца, насмехается он, тот тоже вечно спасал всех подряд, хотя следовало только без оглядки убивать. Как до этого дошло, как он потерял за сутки все, чего достиг за шесть лет?! Как он смог убить Юи так легко, почему не сомневался, почему осознал, что натворил, только когда ее не стало?.. Он садится на скомканную постель и откидывается назад, закрывая лицо ладонями. Как просто все было раньше: служи, выполняй приказы, ни о чем не думай, ни к чему не стремись, ты на своем месте, твоя судьба определена. Почему так невыносимо теперь… Юи? Юи… - зовет он дрожащими губами, - что мне без тебя делать, что я должен делать?.. Никогда, никогда, - шепчет реальность, - никогда. Он переворачивается набок и подтягивает ноги к груди, стиснутый, сдавленный болью и отчаянием. Он должен его приносить, а не испытывать сам. Он должен служить эталоном нигилизма, а не страдать от потерь. В груди болит так, словно дыра увеличивается в размерах многократно. Он стонет и воет, кряхтит и ругается, и наконец затихает, засыпает, измученный, уставший. А когда открывает глаза снова, на кровати рядом лежит его гигай. Сифер с отвращением осматривает свое искусственное тело: уродливый шрам вокруг левого глаза, волосы с проседью из-за восьми лет жизни без реацу, морщины. Это тело – не отражение его настоящего, - хочется убеждать себя, но оно впитало в себя память его жизни в Генсее и служит отражением его неудач и успехов. Два года назад, когда он взломал ошейник после четырех лет бесплодных попыток до этого, решение покинуть гигай едва не обернулось смертью. Юи по незнанию была убеждена, что тот тяжело заболел, и месяц таскала его по врачам. Ему тогда показалось, будто мясо отдирают от костей, - настолько глубоко духовное тело вросло, вжилось в искусственное. И когда удалось преодолеть ограничения ошейника, выброс реацу вырубил вышки сотовой связи в радиусе ста километров, а местных жителей внезапно поразила волна самоубийств. Юи… - вздыхает Сифер, - ему казалось, она не вмешивалась в его жизнь, равнодушная и беззаботная, презирающая массово весь свет, но она и была его жизнью эти шесть лет, она обеспечила ему жизнь, построила ее с нуля, и не через страдания, как Орихиме, а через «невыносимую легкость бытия». Он снова прикрывает глаза, в горле стоит комок, дышать все тяжелее, лежать на спине становится почти невозможно, и, может быть, вернутся приступы астмы, потому следует заранее купить ингалятор, размышляет тот. В конечном итоге Юи, конечно, не хотела бы, чтобы все ее труды пошли прахом, Юи умоляла его простить Орихиме, вернуться к Орихиме, быть с Орихиме, для того и принесла себя в жертву, осознает он, а не ради спасения злосчастного дитя. От этого еще гадостнее. Юи до самого конца была убеждена, что он предаст ее, что ей не место подле него, что она падшая, грязная, отвратительная, Юи вознесла его на недосягаемую высоту и сама поверила в это. Слепила из него почти что идола, того самого мифического ангела, и полюбила, как любят богов. Юи, как и он, не смогла перевернуть страницу своего прошлого и начать с нуля, до самого последнего вдоха отправляя его в объятия Орихиме. Он жалобно изгибает брови и кривит губы в страдании: почему ему так не везет, чем он заслужил это, что сделал не так, в чем провинился, что вынужден безучастно наблюдать свои и чужие жертвы без возможности что-то изменить. Ребенок этой женщины умрет, их сын умрет, лихорадочно осознает он, и он ничего не сможет сделать, сама она погибнет следом. Юи ошиблась, он ее не удержит, потому что он ничего не значит для нее, только ее дети, только ее семья. И тогда ничего не останется, только пустота, только всеобъемлющее ничто, потому что «когда ничего нет, то нечего и терять». Он входит в гигай, ворочается на кровати, злится, снова рыдает, пока наконец физическое тело не начинает требовать внимания. - Мне нужно в туалет, - говорит он довольно громко спустя несколько часов. – И я хочу пить. Женщина? Глупый Казуи Куросаки? Отоприте, иначе я сломаю эту дверь вместе с вашим барьером к чертовой матери! – стучит он и вдруг слышит характерные щелчки замка, проверяет ладонью пространство перед собой, выходит и натыкается на удивленный взгляд Цукиро. Тот хмурится и выглядит настороженно и враждебно. Сифер несколько секунд пялится на ребенка, затем мягко отталкивает и проходит в ванную. - Кухня там, - указывает мальчик, когда снова сталкивается с Сифером в коридоре. Тот жадно пьет прямо из-под крана, осознав внезапно, что во рту не было и капли воды почти двое суток. Ребенок брезгливо смотрит на него, словно тот ест из собачьей миски. - Где твоя мать? – грубо спрашивает он и шарит взглядом в поисках какой-нибудь еды. - Ушла в магазин, - бормочет мальчик. - А брат? – давит Сифер и открывает холодильник, достает сыр, яйца и овощи, собираясь приготовить себе скромный завтрак. - Снова ушел к тебе домой, - он неуверенно пожимает плечами. Сифер на всякий случай решает проверить выход из квартиры и ударяется о кидо-барьер, пробует взломать и чертыхается. - Проклятье! Казуи Куросаки, мать твою, какого хера?! – злится он. Мальчик ходит за ним, как приклеенный. - Сквернословить нельзя, - ворчит Цукиро, - так ведут себя только низкокультурные и малообразованные люди, - Сифер скашивает на него раздраженный взгляд. – Мама сказала, что если ты проснешься или попросишь чего-то, то нужно сразу ей позвонить, но мне почему-то не хочется, - застенчиво бубнит он и сморит себе под ноги. Тот чуть смягчается. - Ты голодный? Будешь есть? – больше из вежливости, чем реального беспокойства, спрашивает он, готовя омлет с овощами и сыром. – Где у вас хлеб? – ребенок кивает на средний шкафчик. - Я уже завтракал. И принимать еду от чужих нельзя. А еще нельзя трогать вещи в чужой квартире, - он садится рядом на стул и наблюдает, как Сифер с аппетитом ест. - Ясно. Ну мне все равно, - бросает он. Греет чайник и заваривает крепкий чай. – Когда они вернутся? – тот снова пожимает плечами. - Почему не пошел с матерью? – продолжает допрашивать тот. - Много ходить может быть вредно для моего здоровья. Я должен беречь силы, - заученно поясняет он. – А ты почему не уходишь? - Твой гребанный брат не позволяет, - он злится еще и из-за того, что приходится на себе чувствовать силу Казуи и принимать ее. - Его сейчас нет, можешь идти, - хмуро настаивает мальчик. - Прогоняешь? – насмешливо спрашивает Сифер, отхлебывая горячий чай. Телу тепло и приятно. Он вспоминает невольно их первый завтрак с Юи. Она кормила его мясом, никаких овощей, и заставила съесть огромный кусок имбирно-клубничного суфле. Она не лезла ему в душу, не осуждала, не казалась въедливой и не строила из себя добродетельную особу. По телу разливалось все то же тепло. Он сидел в мягком кресле и слушал ее прокуренный, надломленный, но при этом задорный голос, ни о чем не думая, впервые за долгое время не вспоминая об Орихиме. - Не хочу, чтобы ты был здесь, - капризничает мальчик, и Сифер неохотно переводит на него рассеянный взгляд. – Ты мне не нравишься. И Линь-сан мне тоже не нравилась, - он морщит лоб напряженно, - хотя она умерла, и из-за этого теперь нельзя говорить о ней что-то плохое, но мне не нравилось, что она постоянно смеется. Мама не такая. Она только тихо улыбается, а не хохочет, как ненормальная. И еще она все время курила, и от нее вечно воняло табаком. Фу, - он зажимает нос. - Заткнись, - сухо приказывает Сифер и поднимается из-за стола. Цукиро снова удивленно и опасливо смотрит на него. – Боишься меня? – серьезно спрашивает он. Тот поджимает губы и молчит. – Ты похож на маленького, избалованного труса, который вечно прячется от реальности за отца, мать или брата, - тот хмурится и что есть силы пытается не заплакать, не привыкший, чтобы кто-то с ним так разговаривал. – Твоя мать родила от меня, нравится тебе это или нет. Я не никогда не хотел быть твоим отцом и не собираюсь им становиться. Но, вероятно, теперь нам придется видеться довольно часто. Не думай, что я этому рад. Так что заткнись и прими это, - мальчик закрывает себе обеими ладонями рот и боится сдвинуться с места. Сифер с полминуты брезгливо и высокомерно таращится на него и затем возвращается в спальню. Он садится за стол и среди кучи газет и тетрадей Орихиме находит истрепанную и старую книгу со сказками, которые читал в детстве Казуи, усмехается и открывает, чтобы немного успокоиться. В кармане вибрирует телефон, он вынимает и смотрит на заставку осоловело. Они с Юи позируют на фоне заснеженных сопок на северокорейском горнолыжном курорте, выбравшие его когда-то за непопулярность и малое количество туристов, всегда стремящиеся избегать людского общества. Он впервые катался тогда, и ему понравилось, получилось удивительно легко, и Юи не верила, что он не стоял на лыжах до этого. Они хотели вернуться туда этой зимой на новогодние праздники, даже забронировали гостиницу. Она ставила на заставку их фото везде: на телефонах, на оба компьютера, на ноутбук, даже на планшет. Два дня назад, вернувшись вечером домой из университета, он обнаружил засыпанный фотографиями пол спальни. Наверно, следует их сжечь, думает Сифер, избавиться, чтобы ничто не напоминало о шести годах безудержного счастья перед погружением в абсолютную бездну ада. А может быть, стоит оставить, чтобы не сойти с ума от грядущих страданий, уплывать мысленно в моменты со снимков. Дверь открывается, и в спальню входит Цукиро, мнется, топчется на месте и наконец присаживается осторожно на край кровати. Сифер не обращает на него внимания. - Что ты читаешь? – он тянется, чтобы заглянуть в книгу. - Сказки, - сухо отвечает арранкар, не отвлекаясь. Тот поджимает губы и замолкает, ждет, что Сифер тоже о чем-то его спросит, привыкший быть центром внимания, но тот продолжает читать. Телефон не прекращает звонить. - Кто тебе звонит? – с любопытством спрашивает он. - С работы, - механически отвечает Сифер. - Кем ты работаешь? – он смотрит исподлобья, ожидая в ответ какую-нибудь глупость. - Переводчиком пока. Через четыре месяца начну преподавать в университете Хоккайдо, - тем же тоном сообщает арранкар. Цукиро недоверчиво косится на него. - Ты не похож на отличника, - Сифер хмыкает, - ты все время ругаешься и ведешь себя грубо. - Это Куросаки Ичиго приучил тебя разговаривать со всеми так, словно они тебе чем-то обязаны? – он разворачивается к мальчику корпусом и смотрит в глаза. Тот пытается выдержать взгляд, потом тушуется и отворачивается. – Или ты привык, что все тебя жалеют из-за твоей болезни, и ждешь того же от меня? - Нет, - скомкано бубнит тот себе под нос. - Тогда для начала научись себя вести. А потом открывай рот, - какое-то время они сидят молча. Сифер читает книгу, Цукиро рассматривает его спины и обдумывает услышанное, злится, что тот игнорирует его, что не пытается ему угодить, как все, не старается быть добрым и не идет на контакт, он ведь его отец, возмущается мальчик, разве он не должен пытаться подарить ему что-то, чтобы завоевать его сердце даже несмотря на отказы. - Я вообще-то ребенок, – ворчит он, больше оправдывая себя, чем отвечая Сиферу. - Тебе десять. Твой брат в пятилетнем возрасте казался адекватнее и умнее, - легко парирует тот. - Отец говорит, что это я умный и у меня талант к литературе. Я пишу фантастические рассказы и в прошлом году занял первое место в национальном конкурсе. Я самый молодой победитель! – хвастается тот, уверенный, что теперь Сифер точно его похвалит. - Когда я вырасту, стану писателем, - но хмыкает и молчит. – Хотя, глядя на тебя, я начинаю сомневаться, что мог родиться умным и одаренным. - Какой-то ранний подростковый кризис, - равнодушно резюмирует тот, не отрываясь от книги. - Знаешь, я вообще-то болею, и мне нельзя нервничать! – заявляет грозно и обиженно Цукиро и поднимается с места. - Тогда зачем ты ходишь за мной? Боишься операции и ищешь моей поддержки, потому что Куросаки нет рядом? – он надменно дергает уголками губ, заставляя мальчика чувствовать себя все более неловко и даже оскорбленно. - Я не боюсь операции! Она не первая! – почти кричит он, оправдываясь. - Тогда, может быть, ты боишься смерти? – продолжает провоцировать Сифер. - Не боюсь! – бросает тот в лицо арранкару. - Пустая бравада, - отворачивается Улькиорра. - Мама говорит, я поправлюсь, – он почти обижается на чужое равнодушие. - А что думаешь ты сам? – он перелистывает страницу за страницей в ожидании ответа. Тот несколько минут мнется и молчит. - Что у мамы скоро останется только один сын… - тяжело шепчет он и ловит пронзительный, изучающий взгляд Сифера. - Не лги ей, Цукиро, - он впервые называет его по имени, слегка заинтересованный. - Если тебе больно, скажи ей об этом, если тебе тяжело, скажи ей об этом, если не хочешь оставаться один, скажи ей об этом, если боишься умирать, - мать должна быть первой, кто об этом узнает. Хотя бы ты не должен ей лгать, - говорит он серьезно. Мальчик испуганно и мрачно молчит в ответ. Никто никогда не учил его подобному, все только бесконечно подбадривают и обещают, что он поправится, игнорируя реальность. Скоро вечер. Сифер заканчивает книгу, его никто не трогает, не интересуется его самочувствием, только телефон не смолкает. Он сидит и слушает отвлеченно через дверь чужую жизнь. Женщина нежна и мила с одним сыном и неоправданно строга и требовательна к другому. Они едят, разговаривают, смеются. Женщина собирается спать в детской, не рискуя больше приближаться к Сиферу, усмехается тот, значит, обвинения и слова о ненависти задели ее сильнее, чем она показала. Казуи навещает его, когда стрелки часов подползают к полуночи. - Можешь идти, - он придирчиво осматривает арранкара с головы до пят, словно проверяя. - Твоя мать не проводит меня? – насмехается Сифер. - Она рыдает на кухне. Чувство вины, - с разочарованной улыбкой отвечает юноша и разводит руками. - Ааа, - довольно соглашается тот, - ну ей полезно. Почему не убил меня? - Кому бы от этого стало легче? – он лукаво сверкает глазами. - Всем, Казуи, - легко отвечает Сифер. – Мне в том числе. - А вот мне нет. Да и матери. Может, даже Цукиро, - он опирается ладонью о стол и смотрит на книгу, лежащую рядом и чему-то улыбается. - Что, оберегаешь меня от Сообщества Душ? Ну так это глупо. Ввязываться в войну из-за одного бывшего Эспады – худшее, что ты мог сделать, - он осуждает мальчишку и одновременно смеется над собой, вспоминая, что когда-то точно так же едва не спровоцировал прецедент из-за того, что отказывался возвращать Казуи под контроль синигами. - Дело не в тебе, а в Цукиро. Из-за того, что он твой сын, приходится защищать и тебя, - объясняет тот. – Мать восстановила город. Никто не погиб. Считай, что инцидент исчерпан. - Не думаю, что Готей 13 так легко отступится. Вероятно, они прямо сейчас разрабатывают план того, как бы заточить тебя в Мукен, - он с любопытством смотрит на юношу. - Ну да, примерно это мне и сказали, - с виноватой улыбкой соглашается Казуи. - Отец не поддержит тебя, - тот поджимает губы и соглашается, - да и мать тоже. - Я знаю, Улькиорра. Я просто не хочу заново пережить тот ужас, с которым пришлось столкнуться в детстве, - тяжело произносит он. - Ясно. Лучше умереть самому, чем видеть, как умирают твои близкие, да? – усмехается тот. - Точно, - с виноватым лицом кивает Казуи. - Очень глупо. Твой брат скоро умрет, и твои старания обесценятся, - обозначает он и без того известную истину. - Но ведь останется его душа, - многозначительно улыбается тот. - Я планировал скормить ее Пустым, - провоцирует Сифер. - Я, скорее, скормлю Пустым тебя, чем позволю прикоснуться к нему, - тем же спокойным тоном произносит юноша. - Снова угрожаешь. Определись, Казуи. Ты не можешь выбрать ничью сторону, ты пытаешься соединить вместе то, что не имеет общих граней. Осколки не подходят друг к другу, и чем больше ты стараешься, тем безобразнее и уродливее выходит форма, - удрученно заключает Сифер. – Ты синигами, плюнь на то, что слышал от меня в детстве, будь на стороне синигами. - А ты на чьей стороне? – Казуи смотрит в упор. - Я? – удивляется тот. – Хороший вопрос. Я, наверное, буду учиться быть только на своей стороне. - Мать и брат скоро уедут, меньше двух недель до операции. Я останусь с тобой. Могу работать в магазине, если позволишь, - предлагает он. - Зачем? – сухо осведомляется Сифер. - Хочу быть уверен, что ты не наложишь на себя руки, чтобы избежать необходимости возвращаться в ад, заботливо подготовленный моей матерью, - усмехается тот. – Почему убил Линь-сан? – спрашивает тот серьезно. - Потому что не поверил. Ни в себя, ни в нее, ни в Орихиме, ни в нашего сына. Даже в тебя. И она не поверила тоже, - путанно отвечает Сифер. - Уезжай лучше, беги, - настойчиво предлагает юноша. - Куда? Женщина не оставила мне выбора. Куда мне идти? У меня ничего и никого больше нет, кроме нее. Твоя мать хуже любого Пустого. - Значит, все-таки останешься? – разочарованно тянет Казуи. - Не знаю, - выдыхает устало Сифер. - А брат? – он смотрит пристально. - Что я могу сделать? Он уже родился. Думаешь, я способен убить ребенка? – иронизирует арранкар. - Пару дней назад я был в этом уверен, - усмехается в ответ Казуи. – Пару дней назад ты убил беременную женщину, которую любишь. - Да. И останусь у ног твоей матери, как завещала мне Юи, - зло выводит он. - Поедешь провожать их в аэропорт? – дотошно допрашивает Казуи. - Отвезу их, - соглашается Сифер. - Хочешь, я могу пожить пока с тобой, - предлагает тот. - Ни к чему. Нужно готовиться к защите. Юи хочет, - он осекается и долго молчит, - хотела, - исправляется он, и Казуи слышит, как его голос снова дрожит, - чтобы я с успехом закончил обучение. За каким-то хреном сделала мне диплом гребанного инженера химической промышленности, когда я ни черта не смыслил в химии… и уговорила поступить в магистратуру и дальше, мол тебе пойдет преподавать, будет классно, давай, всякая такая наука, тучи милых студенток – реализуешь свое занудство по полной, - смешанно бубнит он под смех Казуи. - Она хорошая, да? – улыбается тот. - Нет, - отрицает Сифер. - Лучше моей матери, - настаивает тот. - Никто не лучше, Казуи, я уже это тебе говорил, не существует хороших и плохих людей. Все, как один, сделаны из дерьма, - озлобленно отвечает он. – Пора возвращаться домой. - Я там немного прибрался, - кивает юноша. - Зачем? – раздражается Сифер. – Я не позволял тебе трогать мои вещи! - Полил цветы, починил мебель, больше ничего, - оправдывается тот. Сифер хмурится, злится и уходит. Юи больше нет, думает он, и нет больше опоры, которая позволяла ему жить свободно, нет ни одного живого существа в мире, кому был бы нужен именно Улькиорра Сифер, а не его очеловеченная и изломанная, изуродованная копия. Он тяжело и отрывисто выдыхает, запаивая боль глубоко в мозгу, зная, что полностью никогда не избавится от нее так же, как никогда до конца не сможет простить Орихиме. Он смирится, привыкнет и примет ее, научится не замечать прошлого, но уголек боли всегда будет тлеть внутри – тронешь и получишь испепеляющее пламя. Он долго рассматривает их фотографии, перед тем как бережно убрать их в альбом, так и не решившись выбросить. Делает снимок полустертой надписи кровью на память, перед тем как вымыть стол. Он не торопится, он должен запомнить каждую деталь их последнего с Юи вечера, должен сохранить в памяти их страсть и жажду свободы и не должен никому позволять прикасаться к этим воспоминаниям. Он звонит на работу, в университет, общим знакомым и сообщает, что Юи умерла внезапно от сердечного приступа и в конце недели будут поминки. Он не отказывается от помощи с организацией похорон, когда Казуи предлагает ее. Он принимает соболезнования, объятия, слова поддержки и удивляется, видя, что многие искренне сочувствуют ему. На местном кладбище в присутствии пришедших проститься и Казуи он наблюдает, как закапывают пустой гроб. Ему не нужно место, чтобы поговорить с Юи или почувствовать ее, потому что она внутри него, с теплотой думает Сифер. Орихиме навещает его вечером, приносит белые хризантемы, бутылку саке и заботливо приготовленное и уложенное бенто. Она предлагает посидеть вместе и выпить, немного поговорить. Тот смотрит с разочарованием, словно она снова навязывается и не позволяет ему пережить горе. - По-твоему, шести дней достаточно? – сходу обвиняет тот. И она теряется, опускает глаза и снова чувствует себя виноватой. - Я просто хотела тебя подбодрить, - неуверенно бормочет она себе под нос. - Я не пью, - сразу обрывает ее Сифер. - А! Вот как? – удивляется она. – Извини, я думала… - она закусывает губу, чтобы не ляпнуть лишнего. - Хорошо, что не пришла на поминки, - говорит он и приглашает ее выйти на улицу. Они сидят на лавочке и любуются звездами чистого зимнего неба. Вчера был его день рождения, вспоминает вдруг Сифер. Юи купила в подарок дорогие часы, печально усмехается тот, он нашел их в шкафу, завернутые в ее сорочку, когда разбирал ее вещи. На обороте глупая и лиричная гравировка: «С любовью от Ю. Л.» - какая банальщина, - тепло улыбается он. - А! Точно! – она вынимает из-за пазухи сверток. – Вот! – и наблюдает, как Сифер разрывает обертку. - Свитер? – удивленно рассматривает он огромный рыбацкий свитер. - Не знала, что купить. Раньше ты, кажется, такие любил, - смущается Орихиме. - Не то чтобы… Просто на распродажах они были самые дешевые, а у меня вечно не было денег, - он бросает его на лавку рядом. Та замечает и печально опускает взгляд. – Ты мне никогда ничего не дарила. Почему вдруг решила сейчас? - Хотела поддержать, - она по-детски пожимает плечами и обхватывает себя руками, замыкаясь. – Все так изменилось за эти три месяца… - Все просто вернулось на круги своя, - отстраненно отвечает он. – Словно мы не заслуживаем лучшего. - Улькиорра, прости… Мне жаль, что все так вышло с Линь-сан, - снова извиняется она. Сифер презрительно хмыкает. – Честно, я очень сожалею. Я так виню себя во всем, мне на самом деле жаль, - оправдывается Орихиме и для верности смотрит в глаза. - «Я, я, я, я» - прекрати это. Отвратительно слышать, - обрывает он и отворачивается. – Ты ни черта не сожалеешь. Ты знала обо всем и не отговорила. Ты даже хотела, чтобы все так вышло, - озлобленно бросает арранкар, снова обвиняя. И Орихиме взрывается, уставшая терпеть обиду. - Да, я знала! И знала, чем это может закончиться! – кричит она ему в лицо. – И, да, я не сказала ей. Потому что меня злит, что пока мы с Ичиго заботились о твоем сыне, рыдая ночи напролет, ты развлекался со шлюхой, - Сифер дергает ее за руку. – Давай, бей. Пять дней назад ты мне руку оторвал, - отчаянно провоцирует она. – Я всю жизнь думала, что ты мне не причинишь вреда. Ты говорил, что убил бы меня, если б поступил приказ, но я никогда не верила. А пять дней назад убедилась, что ты не лгал, – она кривит губы. – Вот, значит, какие женщины тебе нужны: Камилль – богатая и развратная сука, Юи, которая вообще работала проституткой и накопила денег, обслуживая клиентов-извращенцев. Она мне сама говорила, - вздергивает брови Химе. - Конечно, куда мне до них! У меня же был только ты да Куросаки. Может, мне прямо сейчас переспать с кем-нибудь? Ну чтобы тебе было комфортно. - Замолчи, - он встряхивает ее. - Ну а что? Ты ведь ее полюбил, - она захлебывается отчаянно озлобленной ревностью, - а я оказалась хуже, да, Улькиорра? – и ловит его, полный ненависти взгляд. – Ну давай же, убей меня! Похоронишь в пустом гробу Юи, - он отталкивает ее и собирается уйти, но Орихиме упрямо идет за ним. - Чего ты от меня хочешь? – почти молит он, замечая, что ее трясет от напряжения. – Да, мне было хорошо с ней. И я ни разу за шесть лет не вспомнил о тебе. Потому что никто не просил тебя рожать. Потому что этого ребенка не должно было существовать. Если бы ты меня послушала, ничего бы этого не произошло. Ни страданий твоей семьи, ни одиночества Казуи, ни нашего возможного и уничтоженного тобой счастья, и даже Юи бы не умерла, потому что мы бы не встретились. Ну как, достойная альтернатива? – давит Сифер. - Запомни, сколько бы раз передо мной не стоял этот выбор, я бы всегда поступала так же, потому что Цукиро – это мое сердце, моя душа и мой смысл, - ни капли не сомневается женщина. - Ты настолько эгоистична и бессовестна, что ради собственной прихоти готова обречь всех близких тебе людей на страдания, изуродовать чужие судьбы. Юи ошиблась в тебе. Ты не добра. Ты лишь ловко маскируешься и талантливо отыгрываешь роль. Ты безумна. Ты упиваешься собственной жертвой и собственным несчастьем. Не этот ребенок твой смысл жизни, а твоя боль. Ты как будто зависима от нее и не можешь перешагнуть, чтобы жить дальше, снова роя себе могилу все глубже, - он смотрит на нее без былого высокомерия и, может быть, даже с сочувствием. Сиферу в самом деле немного жаль ее, жаль, что рутина и тяжелая жизнь озлобили ее, сотворили из нее чудовище. Впрочем, может, она всегда была такой, просто в отличии от Юи научилась скрывать свою настоящую натуру, потому что изначальные обстоятельства у них не особенно были различны. - А ты не такой? Ты убил женщину, которую, по твоему утверждению, смог полюбить, буквально выстрадав эти чувства, - затравленно язвит она. - Не лезь в это. Имей хоть немного уважения, - мрачно одергивает ее Сифер. - Не сумев перешагнуть свое прошлое, - продолжает Орихиме. – И убил бы меня. - Моя слабость как раз в том, что я бы никогда тебя не убил, - признается он, усмехаясь. - Но убил бы ребенка, - оскаливается та. - Это возможно, - соглашается Сифер. - И думаешь, я бы простила тебе это? – с отвращением бросает Химе. - Думаешь, я прощу тебе то, что ты надоумила Юи провернуть этот план? – вторит ей арранкар. - Это не одно и то же! – кричит она, всплескивая руками. - Твой ребенок умирает, женщина, а ты все два месяца только и думала о том, как бы запрыгнуть ко мне в постель. Омерзительно, - он отталкивает ее и снова выходит на улицу, шарит под лавкой и находит пачку сигарет, припрятанную Юи на всякий случай, вытаскивает одну и продолжает. – Кто хуже, шлюха, которая продает себя, чтобы выжить, или ты, которая, зная, что ее сын скоро умрет, думает только о том, как бы разрушить чужую жизнь? – она сходу замахивается, но Сифер перехватывает ее ладонь, усмехается и сильно толкает. Та неловко шлепается на скамейку позади себя. – Ты убила Юи моими руками. Ты знала все мои слабости, все мои болевые точки, и ты поняла, что я не откажусь от нее добровольно. Тогда ты решила действовать умнее, хитрее, коварнее. Ты решила избавиться от нее с помощью моей одержимости прошлым. Ты знала, как я поступлю, - он нависает сверху, заставляя женщину невольно вжиматься в лавку. - Я не знала, я не хотела … - бормочет она, паникуя. - Знала. Ты сознательно обрекла ее на смерть. Ты знала, - бессильно подытоживает он, злясь, что ничего нельзя изменить. - Я не думала, что ты ее убьешь. Может быть, плод, но не ее, - оправдывается та. - Чем твой ребенок ценнее ребенка Юи? Почему ты решила, что твой сын имеет право на жизнь, а ребенок Юи нет? – он брезгливо смотрит на то, как женщина на секунду теряется и молчит. – Ты отвратительна. - Да, я завидую твоему счастью, - тихо и подавленно признается она. - Потому что, да, я виню тебя в том, что Цукиро и Казуи выросли в семье Куросаки, а не с тобой. Я все думаю, что если бы ты не вынудил меня уйти, ничего этого не было бы. Не было чудовищного стресса во время беременности, не было бы преждевременных родов, мой сын родился бы здоровым и крепким. Да, это ты во всем виноват. Я постоянно об этом думаю. И то, что ты счастлив, я… - она словно борется с собой, - не могу тебе этого простить. Раньше, пока Цукиро не родился, я не желала тебе зла, правда, я просто хотела, чтобы ты оставил нас в покое. Но когда увидела его в реанимации для новорожденных, и затем, когда у него нашли рак, я уже не могла тебя простить. А теперь тем более. Я виню тебя за сломанную жизнь Казуи. Я виню тебя вообще за все свете, Улькиорра. Ты бросил своего нерожденного сына. Ты даже не дал ему шанса. Ты проклял его, - горячо выкрикивает он. - Довольна собой? – он дергает уголками губ, подавляя разочарование. - Это поведение достойно Пустого. Ты отомстила. Теперь тебе легче? Ты уничтожила мое сердце дважды. Теперь я никуда от тебя не уйду. Потому что мне некуда идти, Орихиме. Я продолжу жалко влачиться за тобой, смиряясь со всеми твоими вероломными выходками. Потому что ты не оставила мне выбора. Я признаю свою слабость и то, что мне всегда нужна опора: Айзен, Юи, ты, наконец, - иронизирует над собой он. – Я не смог убить Куросаки и заставить тебя быть со мной. Ты убила Юи и вынудила меня с помощью чувства вины меня остаться с тобой. Это умно. Это превосходит все ожидания. Айзен-сама был бы горд такой ученицей. И не смей после этого вести себя как невинная, добрая девочка. Ты ничем не отличаешься от Юи. Ты даже хуже. Потому что она хотя бы всегда честна с собой. А ты погрязла в самообмане. Потому молчи, молчи, - приказывает он, бросает сигарету и заходит домой, громко хлопая дверью. Орихиме сидит на скамейке, тяготясь происходящим. Она не может принять правоты Сифера. Он хочет от нее обнажающей честности Юи так же, как она много лет назад хотела от него уверенности и надежности, к которой привыкла в семье Куросаки. Он хочет, чтобы она стала свободнее, чтобы прекратила себя подавлять и поддалась негативным эмоциям и порывам с радостью и без сожалений, как это сделала Юи, так же, как когда-то она хотела, чтобы Сифер стал человечнее, и пыталась загнать его в рамки людского общества, полного бредовых условностей. Он не верит в ее доброту и бескорыстие так же, как она не верит в его холодность и жестокость. Она входит в дом, везде горит свет, она проходит дальше и находит Сифера сидящим за кухонным столом с чашкой чая. Тот просматривает фотографии на телефоне с чудовищно несчастным выражением лица, и эстигма лишь усугубляет его. - Я отвезу вас в аэропорт, - сухо произносит он, продолжая перелистывать фото. - Поедем только мы с Цукиро. Казуи решил остаться здесь, - смешанно проговаривает она, неуверенная, что хочет принимать от него помощь. - Знаю. Он просил разрешения работать в магазине. Юи научила его всему. Я не против, - кивает тот. - Он хочет бросить школу. Может, ты как-то повлияешь на него? – с надеждой спрашивает она и садится напротив. – Он делает это только на зло отцу. - Пусть поступает так, как считает нужным. У него есть причины так жить, - Орихиме лишь тяжело вздыхает. – В течение трех месяцев я вступлю в наследство и переведу имущество Юи на Казуи. После совершеннолетия он станет владельцем магазина и этого дома. - Улькиорра?! – Орихиме ошарашенно смотрит на него. - Он в курсе всего, потому что планировал жить с нами после смерти брата. Юи сама хотела переоформить на него завещание, но не успела, - равнодушно объясняет он, замечая, как лицо женщины меняется с удивленного на уязвленное. - У меня квартира в Саппоро недалеко от университета. Меня устраивает. Ты можешь жить, где захочешь. Можешь даже вернуться к Ичиго. - А Цукиро? – с надеждой спрашивает она. - Очевидно, он будет с тобой. Если вообще останется в живых, - цинично бросает Сифер. - Это слишком щедро, ты и так много сделал для меня и Казуи, ты… - рассыпается она в благодарностях, пока не замечает неприкрытое отвращение в глазах арранкара. - Видишь, ты снова всего лишь отыгрываешь роль благодарной жены. Прекрати, иначе меня стошнит, - он снова достает телефон и что-то кому-то пишет. Орихиме долго молчит и наблюдает за ним, пытаясь выбрать правильную линию поведения. - Что я должна сказать? – сдается она после нескольких минут раздумий. - Что я пытаюсь задарить тебя и Казуи, чтобы наладить отношения. Так это выглядит со стороны, - насмехается тот. – Что я пытаюсь отнять твоего старшего сына, потому что знаю, настолько отвратительно ему находиться в семье Куросаки, и я всего лишь умело играю на этом. И это будет правдой. А не пустые благодарности. Учись быть честной, Орихиме, иначе уходи, - его тон холоден и строг, он серьезен, думает женщина, он в самом деле может вычеркнуть ее из жизни и общаться только с детьми, а с ней будет встречаться по необходимости. - Ты изменился, - разочарованно признает она. - Ты вынудила меня измениться, - парирует Сифер. - Что я должна сделать? Просить прощения за то, что всегда ставила детей на первое место? – снова срывается Орихиме. - Просить прощения за то, что всегда лгала себе, - та хмурится и снова не понимает. – Я в последнее время думал, что благодаря Юи стал понимать тебя: мать, которая безусловно любит своих детей, жертвует всем ради них, - так она мне объясняла. Это хорошо и правильно, это должно вызывать уважение. Но события последних дней заставили меня все переосмыслить. Ты никогда не ставила детей на первое место, - кривит губы арранкар. – Будучи матерью Казуи, ты бросила его, не раздумывая, ради мимолетного секса со мной на Рождество. А потом металась, не в силах выбрать. Где же здесь первое место? Разве хорошая мать сделает так? Тебе было горько и плохо. Измены Куросаки уязвляли твое ничтожное самолюбие. И ты решила, что тоже имеешь право. Ты использовала меня, - он пожимает плечами. - Я любила тебя, - снова оправдывается Орихиме. - Потом, возможно, и это стало для тебя неожиданностью. Тогда ты уже обстоятельно подумала и решила, что надо забрать Казуи и начать новую жизнь со мной. В нищете, грязи, холоде и голоде. Ты оставляла его со мной, пока я беспробудно пил. Все еще «первое место», да? – снова усмехается тот. – И ты не думала о том, что я могу с ним сделать, как могу на него повлиять. Ты снова поставила на первое место свои обиды, страсть и похоть, - Орихиме отворачивается, чтобы не видеть его надменную усмешку. – И этот ребенок… Ты родила его не потому, что так любила меня, как все пытаются мне доказать, ослепленные твоей материнской жертвой и обманчивой, напускной добротой. А потому, что теперь у тебя появилась бесконечная причина себя жалеть. - Замолчи, - сдавленно шепчет она. - Ты обрекла всех на муки. Куросаки прав, ты безумная. Жаль, я не понял этого раньше. И мне жаль, что я все еще вынужден любить тебя, - она снова смотрит ему в глаза, но там ничего, кроме отчаяния, боли и презрения, - жаль, что не могу быть равнодушным. Так что молчи. - И что, мы так и будет жить, утопая в ненависти друг к другу? – скорбно произносит она. - Это зависит от тебя. За эти десять лет я многое понял и многому научился. Пришла твоя очередь, - та опускает взгляд. Она привыкла думать, что Улькиорра любит ее безусловно, любую, даже способную на нечто невообразимо чудовищное, и то, что сейчас он требует от нее перемен, вызывает смешанные и противоречивые чувства. Может быть, она не готова к этому, думает Орихиме, сейчас у нее слишком много забот, может быть, когда Цукиро поправится, она попробует начать все с нуля.