Одержимость

Глава 7

Город медленно оживает после прошедшего снегопада. Сугробы расчищают во дворах и на шоссе, на тротуарах и в зонах отдыха. На горные тропы снова пускают многочисленных туристов, бесконечными вереницами приезжающих за фотографиями пейзажей Адской долины. И пока все вокруг выбирается на поверхность из-под метровых заносов, Орихиме медленно, медленно падает все глубже, зарываясь в самые потаенные мысли и воспоминания, отдаленные образы о счастье на грани фантазии. К утру оцепенение, вызванное успокоительными, практически исчезает, она на ватных ногах подходит к окну и вглядывается с обессмысленным выражением лица в курящиеся вершины гор. Небо чистое, прозрачное, как хрусталь. Слышно, как за высоким забором работает техника, расчищая дорогу. Орихиме кладет худую ладонь на стекло, ничего не понимая, не чувствую, не видя больше. Ее душа умерла, небытие поглотило ее душу, наверняка синигами или Пустые уже рвут ее на части, а может быть, сам Улькиорра сожрал ее, - она улыбается: почему-то среди бесконечных вариантов этот кажется ей самым щадящим. Ее души больше, и теперь она ничем не отличается от обителей Уэко Мундо. И если сейчас лопнет ее цепь судьбы, и последнее ее звено сгниет, обрекая на скитания в пустыне, ее аспектом смерти станет всеобъемлющий грех в широком понимании. Она снова смеется в ладонь, продолжая спускаться все ниже, глубже, все отчаяннее закрываясь от мира, все охотнее утрачивая связь с реальностью. Может быть, это все гипноз, может быть, один из вариантов будущего, подготовленный Яхве Бахом, может быть, она в коме и никак не может проснуться, может быть, это чье-то проклятие, и Цукиро на самом деле жив. Эта мысль так нравится ей, что она садится на корточки перед огромным окном в пол и начинает перебирать варианты. Хочется пить, хочется в туалет, хочется вымыться, - она нюхает подмышки и забавно морщит нос, - хочется, чтобы, как в детстве, брат отнес ее на руках в ванну, растер затекшие мышцы мочалкой, вспенил шампунь на волосах. Хочется стать маленькой девочкой лет семи, когда ничего не знаешь, вязнешь в мечтах, спасаясь от стылой и угрожающей действительности, и единственной незыблемой константой служат объятия Соры – ее любимого и надежного брата. Сейчас она откроет эту дверь, а он уже ждет ее, приглашает к завтраку и сердится, что она так медленно собирается в школу. Она осторожно выходит в коридор и на цыпочках крадется вдоль стены. На кухне слышны голоса: надо спешить, чтобы поскорее увидеться с близкими. Она трепещет от нетерпения. Время движется возмутительно медленно. Она прислоняется затылком к стене, дышит глубоко, пытаясь успокоиться. Голоса все громче, определенно, за дверью ее сын. Вот он, наконец-то! Она протягивает руки и замирает, неодобрительно хмурится и отшатывается. - Мама? – вопросительный взгляд Казуи скользит по ее разочарованному лицу. - А где Цукиро? – почти навзрыд произносит она. Высокий голос вибрирует от напряжения. Юноша молчит и смотрит себе под ноги. – А ты что здесь делаешь? – она замечает Сифера. – Тебе не место в моем доме, - тот стоит у плиты и варит овсяную кашу на завтрак. Ей кажется, что он сейчас нападет, убьет, поглотит, не оставив даже капли крови. Она вцепляется в руку сына и приказывает ему атаковать. Улькиорра тяжело вздыхает и вздергивает бровь. - Мама? – повторяет растерянно Казуи. Она отталкивает его и хватает огненный чайник, собираясь обороняться. Сифер разворачивается к ней и делает несколько шагов навстречу. - Не подходи! Не приближайся! – кричит она, размахивая рукам и расплескивая кипяток. - Я все улажу, - неуверенно тянет юноша и пытается выхватить у нее чайник, но едва не получает им по лицу. Улькиорра заслоняет мальчишку от удара. Ожог алеет на подбородке, шее, груди. Сифер не двигается, словно гипнотизирует взглядом. Горячая вода стекает на живот и пах, рубашка липнет к телу. Казуи растерянно хлопает глазами, пока соображает, что нужно приложить что-то холодное, чтобы унять боль. Сифер не препятствует, позволяя юноше позаботиться о нем. Орихиме таращится на них, шокированная собственным неожиданным поступком и его последствиями. Она разжимает ладонь, и арранкар успевает схватить чайник и поставить его на стол, затем тянет ее за собой, по-прежнему не говоря ни слова. Та не вырывается, но идет за ним неохотно. Казуи изгибает брови страдальчески, но не останавливает их. Он заводит ее в спальню и сажает на огромную кровать. Орихиме осоловело озирается по сторонам: слишком светло – бело, кругом чужие фотографии и чужое отвратительное счастье. Ей неуютно, хочется уйти или на крайний случай сжечь все дотла в этом месте. Другая женщина обнимает Улькиорру, другая женщина целует его, а тот улыбается отвратительно искренне, другая женщина путешествует с ним и позирует на фоне разных пейзажей, везде и всюду не она – не Орихиме. От этого нестерпимо обидно и завидно до спазмов в желудке. Все, чем он обладает теперь, дала ему другая женщина. Она даже научила его любить, фыркает Орихиме, по его словам, и враждебно смотрит на Сифера. Научила быть открытым, смеяться, заместила его вечную настороженность всеобъемлющим доверием, и только за одно это заслуживает смерти. И он, словно в насмешку, даже не собирается ничего не менять, не хочет выбрасывать эти проклятые обломки, обрывки и вспышки чужой, не его жизни, потому что у него не может быть такого беззаботного счастья, это все обман и манипуляция. Ей настолько отвратительно находиться здесь, что она собирается уйти, но тот удерживает ее. - Посмотри на меня, - безальтернативно приказывает Сифер. И женщина невольно подчиняется, уже позабыв о произошедшем. На шее и подбородке начинают проступать волдыри. Она брезгливо морщится, но арранкар сдавливает ей щеки, не позволяя отвести взгляд. – Твой сын мертв, - произносит он не терпящим возражением тоном. - Ты лжешь, - Орихиме улыбается и не верит ни единому слову. Все, что он скажет, априори неверно просто потому, что он предал их связь. Его губы двигаются, черная, белая, он что-то говорит, но женщина не слушает, ей не интересно, у нее своя истина, и она собирается верить только ей. - Он внезапно скончался вчера вечером в больнице, - буднично продолжает Улькиорра. Улыбка на ее лице становится шире: неважно, что он скажет, слова не достигают ее разума, теряются на подступах, бессмысленные и хаотичные. Она далеко отсюда, она всем сердцем стремится к Цукиро, и Сифер ей больше не нужен. – Куросаки приедет в Саппоро через пару часов забрать тело. Похороны завтра. - Ты мне лжешь. Зачем ты меня обманываешь? – она снова пытается встать, но тот давит сильнее, Орихиме изворачивается и кусает его за ладонь. Сифер шипит и отдергивает руку. Та довольно скалится и отбегает от него в сторону. - Казуи не хочет, чтобы ты ехала в больницу. Но если ты мне не веришь, поезжай и посмотри на труп, - его голос лишает воздуха, удавливает, словно кольца змеи. Острие зрачка дрожит и гипнотизирует. Он следит за ней, готовится к броску, хочет ее уничтожить. Лиловые обои спальни расползаются, их покрывает гладкий камень комнаты в Пятой башне, окно уползает под потолок, мебель растворяется и исчезает, уступая место белому дивану, чайному столику и стулу с высокой спинкой. И только проклятые фотографии никуда не деваются. Их так много, что хочется звать на помощь. - Я никуда не поеду, - отчаянно шепчет она, как и всегда, не в состоянии выдерживать его взгляд. - Боишься? – провоцирует тот. Женщина молчит, по щекам текут слезы. Она вытягивает шеи и встает на цыпочки, словно пытаясь что-то разглядеть вдали за окном. Сейчас же, сию же минуту Цукиро появится вместе с братом, придут со стороны гор, здоровые и довольные прогулкой, проголодавшиеся и немного уставшие. И начинает отрицательно мотать головой. – Мне жаль, - бросает он сухо и собирается выйти. - Ничего не говори, ты ему никто, - машинально огрызается Орихиме. Нет ничего важнее ее детей, которых никак не разглядеть из этой бойницы. Точно, нужен стул, она озирается по сторонам и осекается, замечая настороженный взгляд арранкара. - И все же, - он на секунду замолкает, собираясь с мыслями, подбирая слова. – Это странно. То, что он родился совсем без реацу, неправильно и похоже на аномалию, - задумчиво продолжает он и выглядит озадаченным и даже немного обеспокоенным. - Это ты виноват, - и неясно, кого больше она обвиняет: Сифера, Куросаки, Казуи или весь свет. Ее упреки звучат безлико и неопределенно, она обхватывает голову руками и сползает по стене, тихонько плача из-за невозможности ни с кем разделить свое горе. - В чем же? – с иронией и легким раздражением осведомляется Сифер. - Ты должен был питать его реацу. Казуи родился таким сильным из-за этого, - твердит она отчаянно и закусывает губу. В голове пусто и тихо, белый шум одиночества вытравливает мысли, практически лишая сознания, и вскоре она превратится в бессловесную куклу, лишь подобие человека. - Казуи унаследовал свои способности от отца, а не от меня. Я вообще не причем, - пожимает плечами Сифер. Он наблюдает перемены в женщине и отказывается верить в них. Это абсурдно и глупо – так страдать из-за заведомо обреченного существа. Будь здесь Юи, наверняка прогнала бы его или даже запретила бы к ней приближаться, приказала бы при встрече молчать, сочувственно кивая, и жестоко насмехалась бы над его эмоциональной бедностью, - усмехается про себя Улькиорра. Вот бы ему такую мать, - отвлеченно замечает он, - не холодную, не презрительную, которая за все время даже не прикоснулась к нему, не желающую ему смерти и не пытающуюся его убить, и, может быть, он бы не стал таким, как сейчас. - Все это только твоя вина. Ты один во всем виноват, - настойчиво повторяет Орихиме, раскачиваясь из стороны с сторону, обхватив себя руками. – Я так молилась, чтобы ты отпустил меня, позволил моему сыну жить, но ты проклял его. Чудовище! Безумный Пустой! – она вскакивает и снова пытается его ударить, но Сифер силой возвращает ее на кровать и нависает сверху. – Это все ты! – визжит она, брызгая слюной. - Чего ты хочешь? – почти угрожает он. – Чтобы я признал свою вину? Может быть, чуть-чуть ты и права. Совсем немного, - в ней нет ничего, кроме безумствующей пустоты, понимает он, даже отчаяния не осталось. Если она прямо сейчас лишится души, то первым, кого придет убивать, разумеется, станет Сифер. - Но ты сама сделала этот выбор. И заявила мне недавно, что повторила бы его при случае многократно, - он отстраняется, краем глаза наблюдая, как ее лицо смягчается, становится наигранно печальным, словно она меняет карикатурные маски. - Я так любила тебя… - горько рыдает женщина, хватает подушку и прижимает к лицу. – Я не могла поступить иначе! - Что же это за любовь такая, Орихиме? – он раздосадованно меряет шагами комнату. - Я виноват, в том, что твой сын умер… - Замолчи! – подушка летит ему в лицо, и тот уворачивается. - …я виноват, что твоя жизнь разрушена, я виноват, что Казуи вырос сиротой. В том, что Куросаки тебе изменял, тоже я виноват? – насмешливо спрашивает он. - Ты виноват даже в том, что родился! Лучше бы тебя никогда не было! – рычит она с остервенением. - Знаешь, сколько раз я думал об этом? – он замирает напротив Химе, чуть склонив голову вперед. – Это даже стало аспектом моей силы, – та молчит и размазывает слезы по лицу. Слова Улькиорры, его голос, его присутствие действуют магически, отрезвляют, медленно втягивают назад в реальность. Она чуть успокаивается и, кажется, постепенно начинает осознавать произошедшее. - Иди к себе и переоденься. Казуи принес твои вещи. И приходи завтракать. Через час мы выезжаем, - она осторожно встает и недоверчиво посматривает на Сифера. - Я отвезу вас в больницу, а сам поеду в университет, у меня есть дела. - Что за дела могут быть важнее твоего сына? – озлобленно бросает Орихиме. Она забывает события так стремительно, что через мгновение в мозгу не остается и следа от только что пережитой истерики. - У меня нет детей, - холодно напоминает Сифер. – Ты сама так сказала. - Чудовище, - шипит она ему в лицо и уходит. Дорога до Саппоро длится вечность. Орихиме раздражает, что Улькиорра чудовищно медленно ведет машину, соблюдая все, даже не существующие, правила, бесит, что Казуи слушается его во всем, что они понимают друг друга с полуслова. Та пожимает плечами и не верит, что это возможно, ведь сын провел с Сифером меньше года много лет назад и каким-то чудесным образом оказался у него под пятой. Неистово раздражают бесконечные сугробы и холод. И особенно бесит необходимость периодически признавать правоту Улькиорру. Наверняка, он лжет, думает она, наверняка, Казуи, попавший под его влияние, с ним заодно. Орихиме копается в памяти, стараясь выцепить хоть что-то о прошлом дне, и не помнит ничего. Он полностью исчез, словно его и не было, словно после среды сразу наступила пятница, словно кто-то выжег участок мозга, хранящий кусочек воспоминаний. В конце концов, отчаявшись выудить фрагменты из сознания, она снова начинает плакать. Казуи поддерживает ее за руку, ведет по ступеням главного входа онкологического центра, провожает в холл, где их ждет отец, и не отходит от нее ни на шаг, как будто стоит оставить ее хоть на секунду, она сразу истает. Куросаки выглядит мрачно, подавленно и лишь скупо кивает в ответ на приветствие сына. Когда родители уходят в морг, Казуи сразу звонит Сиферу и совсем по-детски умоляет того приехать, а иначе случится нечто непоправимое, иначе он разрушит все, и даже обломков не останется, иначе его мать умрет. Тот ворчит, жмет губы, но соглашается, сетуя, что опять приходится влезать в чужие распри и вешать на себя ответственность за чужие проблемы. - Ты уже здесь? – он застает Куросаки в коридоре морга. Тот практически не изменился, может быть, слегка похудел, как и женщина, - видимо, следствие постоянного стресса, отмечает Сифер, рассматривая бывшего врага в упор. Синигами молчит и отводит взгляд, словно ему неприятна эта встреча. Улькиорра замечает это и не настаивает на слезных объятиях и извинениях. – Женщина там? – он кивает в сторону зала для прощаний. - Да, - тот ковыряет ботинком пол и садится на лавку, глубоко и тяжело вздыхая. В отличие от Орихиме он прекрасно осознает боль от потери ребенка, и она сильнее и глубже любых ран, полученных в бою, острее любого оружия, масштабнее самых губительных атак. В отличие от Орихиме ему есть, с кем ею поделиться. – Я удивился, когда Казуи сказал, что ты здесь, - неопределенно тянет он, продолжая изучать треснутый кафель перед собой, – Как вы встретились? - Чистая случайность, - отмахивается тот и подпирает спиной стену, привычно спрятав руки в карманы. Он как будто не изменился, замечает Ичиго, и в то же время это абсолютно чужой и незнакомый ему Сифер, словно он стал свободнее, раскованнее и в чем-то проще. Его слова легки и не содержат подтекста, движения спокойные и уверенные. И он ничего не скрывает, удивляется тот, нет гнетущей ауры, исходящей от него. - Не верю я в случайности, - хмурится Ичиго. Из комнаты доносятся надрывные стенания и вопли, и он машинально втягивает голову в плечи, желая защититься и исчезнуть, чтобы не слышать горе матери. – Она не сумела даже проститься с ним, не слышала его предсмертных слов, не обняла его напоследок… - он прикрывает ладонью глаза, сдерживая выступившие слезы, медленно выдыхая. – Мой сын… - едва различимо шепчет он, Сифер щурится и каждой клеткой мозга ищет подвох. – Не могу поверить в это… - он замирает и весь обращается в слух, даже пальцы покалывает от напряжения. Он не верит ни единой эмоции на лице Куросаки, не понимает их и не видит причинно-следственных связей. Он сравнивает себя с ним и делает вывод: если бы умер Казуи, очевидно, он бы тоже расстроился, но не настолько, чтобы рыдать на глазах у бывшего врага, который побеждал тебя дважды. – Ты постарел… - мрачно замечает он и шмыгает носом. - Это гигай испортился, - отшучивается Сифер. – Восемь лет без реацу, знаешь, - он дергает уголками губ и внезапно осознает, что насмешки и мелкие упреки сейчас выглядят крайне нелепо. - Извини… - глухо выдавливает Куросаки. Еще секунда, и Улькиорра, растрогавшись, попросит его сказать это, глядя ему в лицо. Он слегка теряется от чужой непривычной, ненужной, лишней искренности и отчаянно нуждается в помощи Юи. Та каким-то совершенно уникальный образом могла с первого взгляда понять истинную природу каждого человека. Он распознает родительское горе разумом, но никак не может принять его сердцем. - Жалеешь, что не убил меня? – он смотрит искоса. Провокация – лучший способ узнать чьи-то потаенные мысли. Это понятно и просто, это легко и доступно. И Куросаки, конечно, вспылит и начнет его оскорблять. - Хватит, Улькиорра! – ожидаемо вскидывается Ичиго. – Мой сын умер. Думаешь, меня сейчас интересуют твои дурацкие уловки?! У нас горе. Имей хоть немного совести, - он пытается жалко пристыдить его, и Сифер невольно видит в этом проявление слабости. - Он тебе не сын, - давит он. Еще один шаг, одно меткое слово, и Куросаки, как и всегда, вывернется гневом наружу, наговорит гадостей и выскажет истинное отношение к этому ребенку. - Зачем ты здесь? – но тот выглядит забитым и отчаянным, произошедшая трагедия вытянула из него силы, и Сифер снова как будто упускает что-то важное, неуловимое, доступное всем, но не ему. - Твой сын меня позвал, - саркастично продолжает он и неотрывно следит за синигами. - Казуи, - безысходно и скорбно выдыхает тот, - ладно, я понимаю, - кивает он, что-то для себя решая, - но на похороны не приезжай, - всем сердцем умоляет он. - Теперь, когда ты запрещаешь, вдвойне захотелось, - ядовито бросает тот и заглядывает в комнату. Крики оттуда становятся сильнее, что-то со звоном разбивается, – женщина снова безумствует, - тяжело вздыхает Сифер и разочарованно поджимает губы. На звук бежит медсестра, следом заходит Ичиго и выводит Орихиме под руки. Пары часов хватило, чтобы она осунулась и превратилась в дряхлую старуху. Тот автоматически отступает, пропуская их, и долго смотрит вслед. Неужели она действительно так сильно любит этого ребенка, невольно задается вопросом Улькиорра, неужели Юи права, и для нее это был способ выжить, сохранить себя и связь, которую породили они оба, неужели материнство, как и родительство в целом, - это не тупой, примитивный инстинкт. То, чему он так завидовал, то, что было у нее с Ичиго, она выкрала у Сифера прямо из-под носа, отняла, спасла и позволила выжить. То, что Улькиорра прежде так хотел себе, получил его сын. Это неприятно и странно. Незнакомое, блуждающее, отвратительное чувство жалости к существу, которое он привык отрицать, презирать, разливается по телу, капает с подбородка, стремится в центр дыры, подпитывая ее новым витком всеобщего осознания чего-то нового, но уже недоступного, безвозвратно упущенного. Это не дает покое, разрастается и свербит в мозгу, как язва, это сбивает с толку, путает восприятие и мешает трезво оценивать ситуацию, прячась за спасительной самоиронией и насмешкой. Лампа гипнотически флуоресцирует, погружая в неизведанный эмоциональный катарсис. Ему кажется, он слышит, как электричество приливной волной катится по проводам, как подвальные стены скрадывают вибрацию неизбежности, неотвратимости будущего, и куда ни беги, не скрыться, за каждым поворотом его ждет Орихиме с пустыми провалами беззвездной тьма в глазницах, тянет к нему отощавшие руки, обещает прижать к некрасивой, обвисшей груди, ее седые волосы колышет солнечный ветер. И нет иных вариантов, нет возможности спрятаться. «Это судьба», - шепчет ему в ухо мягкими алыми губами Юи, - смеется, злорадствует, отомщенная за пережитые страдания. Казуи находит его в абсолютном раздрае сидящим у стены и поджимающим колени к груди. И со сторону кажется, словно он дремлет, спеленатый эмоциональной усталостью. Тот осторожно трогает его за плечо и сообщает, что родители улетели в Токио еще два часа назад, и завтра ранним утром им необходимо ехать в аэропорт тоже. Сифер сопротивляется, как может, отказывается и ссылается на дурное самочувствие, но в итоге сдается под прямыми угрозами мальчишки. Казуи умеет уговаривать, усмехается арранкар, это качество он точно получил в наследство от него. Всю дорогу до Каракуры оба мрачно молчит и когда наконец прибывают, Сифер откровенно удивляется огромному числу людей. Здесь и бывшие враги и их семьи, и тучи детей с родителями, и сотрудники Ичиго, и соседи, и прочие, прочие – им нет числа, и каждый идет выразить соболезнования Куросаки, но не Орихиме. Та неприкаянно сидит на лавке у стен крематория и поодаль от основной процессии в полном одиночестве. Рядом с ней бутылка саке и пластиковый стаканчик. Она не двигается, как будто даже не дышит, бесстрастная, обессиленная, практически мертвая. Никому нет до нее дела, никто не стремится ее утешить или помочь ей, никто не поддерживает ее. Она, как и всегда, оставлена всеми. Ему неприятно видеть ее такой, ее сломленный вид только раздражает, безразличие остальных бесит еще больше. Он оставляет Казуи и направляется к женщине. Неважно, что ей он скажет, осознает Сифер, важно просто быть рядом, не позволить ей окончательно упасть в притягательно теплое, манящее небытие. Вот она, надменно думает он, твоя семья, которую та так защищала, ради которой ежеминутно отказывала себе во всем, которую так старалась сберечь, из-за которой терпела унижения и насилие. Вспомнит ли кто-нибудь из них о тебе после похорон? Ты сидишь здесь одна и пьешь – несчастная, брошенная, никчемная жертва чужих махинаций. Никогда не желающая слушать меня, презирающая мою правоту, обвиняющая меня во всех смертных грехах – ну как, довольна собой и своим судьбоносный выбором? – Сифер отчаянно и бессильно зол, до скручивающей внутренности узлом тоски, до невыраженной, нерожденной боли. Он заберет ее отсюда после кремации тела Цукиро, он увезет ее домой в Ноборибецу, он присмотрит за ней, пока она не придет в норму, а если этого не случится, что ж, он продолжит обхаживать пускающий слюни едва живой труп. Юи была права, морщится Сифер, Юи каким-то образом сразу разглядела шаткость ее души и рассудка и поняла, что та на грани, что ей некуда бежать, никто ей не поможет, не защитит, не спасет. Следовало ее отпустить, скрипит зубами Сифер от негодования, следовало дать Юи уйти, ничего бы не случилось, уж она-то справилась бы с их ненормальным ребенком. Следовало позволить Орихиме тоже…- он обрывает себя, запрещая сожалеть о прошлом, и вздрагивает, когда кто-то хватает его под локоть и тащит прочь. - Зачем ты здесь? – раздраженно рычит Куросаки. – Я ведь просил тебя не приезжать, по-хорошему просил. Так сложно хотя бы раз в жизни не быть мразью, Улькиорра? – его захлестывает отчаяние, и он хватает Сифера за ворот и моляще заглядывает в лицо. - Мало тебе позора, который ты устроил моей семье. Хочешь продолжить? Хочешь из похорон сделать представление? – он отталкивает Сифера и напирает, вынуждая того пятиться к ограде. - Твой сын меня пригласил, - напоминает тот, впрочем ожидая подобного. Он все еще следит за Орихиме. Та осторожно пьет саке и снова замирает, горбится. Руки бессильно падают, она чуть наклоняется вперед. И нет никого, кто бы удержал ее от падения. - Убирайся! – шипит Ичиго, оттесняя Сифера к выходу, но не рискуя больше прикасаться к нему, заметив озадаченные и любопытные чужие взгляды. - К чему весь этот театр? – он окатывает того презрением. - Все и так знают, что это чужой ребенок. Что с того, если кто-то заметит меня здесь?! Ты ведь именно этого боишься? – и не скрывает надменной насмешки. - Заткнись! – снова взрывается Куросаки. – Это мой сын! Мой! А у тебя никого нет! Цукиро – мой сын! – еще одно слово, и он ударит Сифера. И рядом нет никого, замечает тот, кто мог бы и должен его остановить. Они с Орихиме ничем не отличаются друг от друга – одинокие и исключенные из общества за свою ненормальность, ненужные даже самим себе. И нелепые попытки встроиться в него лишь усугубляют их одиночество. - Я первым взял его на руки. Я сходил с ума, когда ему поставили этот страшный диагноз, - голос дрожит и ломается. – Ты! Ты знаешь его любимую еду или книгу? – он отирает ладонью слезы. – Ты был рядом, когда он произнес свое первое слово? А когда сделал первый шаг? Ты был рядом, когда он пережил первую операцию? Это мой сын! Мой родной сын! - он сутулится и тяжело дышит. И Сифер чуть смягчается: горе сломило не только женщину, печально и разочарованно отмечает он. – Мой сын был очень умным, - тише продолжает Куросаки. – Он мечтал стать писателем, он много читал для этого. И я постарался сделать все, чтобы его жизнь стала хоть немного счастливее, - он словно оправдывает свое бессилие перед смертью. – Поэтому Цукиро – это часть моей семьи, - Сифер отворачивается и наблюдает за ним искоса, оценивая искренность его излияний. Он смог бы понять женщину, но не Ичиго. Растить кукушонка непросто, особенно, если знаешь, что он не человек и в потенциале может уничтожить собственную мать. Еще сложнее полюбить его. Но, кажется, Куросаки в самом деле верит в то, что говорит. – Ты думаешь, она у тебя есть? – вдруг спрашивает Ичиго. – Ей никогда не был нужен ни ты, ни я. Она, как волчица, любит только своих детей. - Почему не настоял на том, чтобы отправить его в Сообщество Душ? – под пристальным взглядом Сифера становится неуютно, и тот снова отворачивается. – Почему не поверил в Казуи и его защиту? – тот молчит, потупившись. – Перед смертью у этого ребенка начали пробуждаться способности. - Когда Цукиро родился, я дал обещание Главнокомандующему Кеораку, что по достижении мальчиком шестнадцати лет я добровольно отправлю в Сообщество Душ, - едва слышно признается он. – Орихиме ничего не знает… - и видно, что это тяготило его все десять лет. - Вот как? – надменно тянет Сифер и вздергивает бровь. - Когда он родился, Исида собирался его убить, - с отчаянием продолжает тот. – Когда он родился, ко мне явилась делегация синигами и сообщила, что, если я не отдам «это существо», больница будет осаждена и они заберут его силой. Я готов был согласиться на что угодно, лишь бы позволить ему выжить! – он заглядывает в глаза Улькиорре, ища понимания и поддержки. - Так и отдал бы, - хмыкает и отмахивается тот. – Не ты ли говорил, что уничтожишь моих возможных отпрысков?! - Ты что, идиот?! – вскидывается Куросаки. – Он всего лишь ребенок! Маленький мальчик! Я не мог отправить его туда! Я надеялся, что, может быть, к шестнадцати годам синигами убедятся, что у него нет никаких сил, и оставят нас в покое. А если нет, я мог бы придумать что-то еще, - он дрожат от напряжения и прислоняется к ограде. - Казуи говорил, ты собирался просить их о помощи, - по-прежнему сухо напоминает Сифер. - Это отчаяние во мне говорило. Я знал, что обратно бы сын уже не вернулся…- он задерживает дыхание, пытаясь успокоиться, и подпирает ладонью лоб. Сколько боли в Куросаки, в Орихиме, думает мрачно Улькиорра, но больше всего ее именно в Казуи, он взял на себя ношу ответственности за смерть Цукиро, ему тащить ее до конца дней, ему принимать в себе братоубийцу, и никто, никто ему не поможет, не поддержит и не поймет. Никто даже не знает об этом, по привычке продолжая отмахиваться от его страданий, уверенные, что он должен довольствоваться своей безграничной силой, не осознавая, что для той нужна опора, и лучше, если она не в отчаянии. - Почему позволил женщине сбежать? – настойчиво допрашивает тот. - Поезжай домой, - без былого напора просит Ичиго. – Орихиме обязательно вернется к тебе, не беспокойся. Не хочу, чтобы она здесь оставалась… Не могу видеть ее… - он всхлипывает и снова принимается вытирать слезы тыльной стороной ладони. – Казуи проводит тебя. Он говорит, ты отписал ему дом и бизнес своей погибшей жены. Я удивился, чтобы у тебя была другая женщина… - Сифер молча изучает его лицо и не прерывает, ничего не уточняет, не опровергает. – Говорит, ты хорошо заботишься о нем. Так даже лучше, Улькиорра, подальше от синигами и их проклятых манипуляций, - он неопределенно ведет рукой. – Я раньше так тебя ненавидел, думал, ты во всем виноват… А когда Цукиро родился, понял, что ты всегда говорил правду… Каждую гребаную секунды ты был прав, - он почти умоляет о прощении в этот момент, и Сифер ему не препятствует. - Не могу понять… - хмурится он, - это в тебе доброта говорит или глупость?! – и Ичиго невольно улыбается сквозь слезы. Улькиорра кивает в сторону Орихиме, и тот обещает присмотреть за ней. Он ищет глазами Казуи и замечает, что юноша подходит к матери, желая ее утешить, но та сразу прогоняет его. Куросаки замечает это тоже и тяжело вздыхает, опуская взгляд. Сифер разворачивается к выходу, делает несколько шагов и едва не складывается пополам от сухого, надсадного кашля. Ребра снова сковывает спазм, он чертыхается и тянется за ингалятором. Ичиго начинает немного паниковать и зовет сына. - Все нормально, просто астма… - свистяще шепчет он и старается наклониться чуть ниже, чтобы облегчить дыхание, - проклятье… давно не было… - Садись, - Казуи подталкивает его к скамейке у ворот и успокаивает отца, просит, чтобы тот позаботился о матери. – Поговорили? – Улькиорра кивает и снова брызгает лекарством в горло. – Отец прав, поехали домой. Я сглупил, что притащил тебя сюда… - но тот отрицательно мотает головой и снова заходится кашлем, согнувшись. – Он привезет мать позже. Она, кажется, осознала, что Цукиро больше нет… - Сам съезжу, - сипит Сифер. – Пошли, - он тянет мальчишку за рукав, тот помогает ему подняться и вызывает такси. Наконец привозят тело мальчика. Люди толпятся, чтобы успеть выразить уважение семье. Среди присутствующих Ичиго замечает небольшой отряд синигами и хмурится, но старается не выдавать своего напряжения. Он понимает, зачем они здесь, понимает, что те не упустят возможности забрать интересующий их образец, понимает, что Кеораку может быть разочарован смертью ребенка, но это не остановит их от бесчисленных опытов и экспериментом, и понимает, что следующим, вероятно, станет сам Сифер. Он осведомлен о том, что тот вернул себе силы, знает о его выходке в Ноборибецу от Кучики Рукии, навестившей его тем же вечером после произошедшего, и в курсе обстоятельств, которые вынудили арранкара так поступить. И снова провоцировать у того приступ неудержимой ярости хочется меньше всего, тем более здесь. Потому даже лучше, что Казуи увезет его из города. - Мне очень жаль… - Ренджи помогает Орихиме подняться со скамейки и ведет ее прочь от стен крематория, чтобы найти тихое место и поговорить. - Абараи-кун, - шепчет она иссохшими губами и обессиленно хватается за его руку. Она немного пьяна и пошатывается. Ичиго подозрительно следит за ними, но не препятствует. - Давай немного побеседуем, - предлагает тот и закусывает губу, заранее ненавидя себя в этот момент. - О чем? – женщина чуть дергает головой и тяжело вздыхает, переминается с ноги на ногу, давая понять, что ей трудно стоять. - Цукиро ведь сын Пустого, так? – издалека начинает он. И Химе отталкивает его со всей силы. - Причем здесь это? – выдавливает она испуганно, ошарашенно, не веря, что у синигами хватило наглости явиться за ее сыном прямо сюда. - У нас есть приказ, и… - невнятно мямлит он и морщится. - Нет, нет… Нет! – она не дает ему договорить. - Орихиме, двенадцатый отряд уже ждет, - скорбно сообщает тот, не поднимая взгляда. - О чем Рукия спорит с Ичиго? – она замечает, как Куросаки и Кучики громко переругиваются, размахивая руками. - Орихиме, мы ничего не можем изменить, - выдыхает он и снова пытается взять ее за руку, решив, вероятно, таким образом утешить. Куросаки полыхает от злобы и ненависти и напролом направляется к Абараи, решая, что, если те не уйдут добровольно, он прогонит их силой. - Успокойся, Ичиго! – Рукия бежит за ним и хватает его за руку, но получает мгновенный отпор. - Представь, что твою дочь заберут! – отчаянно бросает он. – Представь, что над ней будут ставить эксперименты! - У нас есть приказ Главнокомандующего: забрать для дальнейшего изучения труп гибрида человека и Пустого. Думаешь, мне приятно этим заниматься? – огрызается та в ответ. – Это гребаный приказ! – оправдывается она. Орихиме молчит, сцепив руки в замок, и наблюдает перепалку, ее трясет, слова теряются и вязнут в бессмысленности происходящего. Еще секунда – и она потеряет контроль, а следом и рассудок. Вдалеке на шоссе она замечает, как Казуи и Улькиорра садятся в такси, - видимо, Ичиго прогнал его, и хорошо, и правильно, ему здесь нечего делать. В отличие от нее, он не знает, как переживать горе, он до сих пор отрицает смерть Юи и вместо скорби лишь злится, прячется за циничными фразами и всех ненавидит, - прямо как она сама, - усмехается Орихиме. - А с Улькиоррой Сифером? С ним вы сделаете то же, что и с моим сыном? – она оборачивается на крик Ичиго. Такой простой, понятный, открытый, как книга, ловит себя на мысли Орихиме, она так сильно любила его когда-то, готова была пожертвовать ради него жизнью, а Улькиорра молчал, глотал боль, ревность, обиду и даже умудрялся поддерживать ее. Какая она подлая, выдыхает с разочарованием Химе, не смогла проявить даже каплю сочувствия, когда он потерял Юи, не научила, как справиться с потерей близкого человека, не увидела за пеленой отчаяния, что даже равнодушный Пустой имеет больше милосердия, чем она сама. - Он тебе не сын, Ичиго, очнись! – в сердцах вырывается у Рукии. – Он даже не человек! – Орихиме безучастно следит за маленькой синигами. Отвратительно лживая, лицемерная женщина, так же, как и она сама, погрязшая во чужих кознях. Она начинает искать глазами единственного, кто в любой момент готов битве, кому плевать на последствия и кто, несомненно, поможет ей. - Гриммджоу, - зовет она и хватает того за рукав, прижимается к горячей руке, содрогаясь всем телом. Слез нет, осталась только палящая ненависть. Согревает изнутри, затмевает рассудок. Улькиорра прав, так проще: если никто вокруг не готов разделить твое горе, ненавидь их, желай им смерти, пусть дохнут в муках, пусть сгорают в аду. - Женщина? – хмурится тот, оценивая ее состояние. – Ты не здорова, - он не пытается ее оттолкнуть и даже накрывает ее ладонь своей, отчасти разделяя ее настроения, слышавший спор синигами. - Ты должен мне помочь, - ее голос скрежещет и ломается. Она жмется к нему, как к единственному, кто может ее понять, ища защиты и поддержки. - Пошли, отведу тебя в здание. Скоро кремация, - он тянет ее, но та упирается. - Ты чего? - Ты должен защитить меня и моего сына. Я тебе приказываю, как Принцесса Лас Ночес, - она боязливо озирается по сторонам, наблюдая, как из катафалка выносят гроб, как Ичиго спешит туда. – Убей их всех… - Ты чего несешь? – он разворачивает женщину к себе лицом. - Позвать кого-нибудь из твоей родни? – он заглядывает ей в глаза. - Они хотят забрать моего сына на опыты, - интимно сообщает она. – Ты же слышал… - Никто никуда никого не заберет, - пытается вразумить ее Гриммджоу. - Это уже решено. Научный отряд здесь. Они хотят расчленить моего сына! – выкрикивает она и отталкивает арранкара. – Сначала они пытались отнять Казуи, но благодаря Улькиорре у них ничего не вышло. Теперь вы пришли за моим вторым сыном? А? – Ренджи молчит, потупившись. – СпалИ здесь все, - приказывает она дрожащим голосом и смотрит на Гриммджоу. – Сожги все вместе с этими проклятыми людьми и синигами. Пусть все умрут! Ненавижу их. Ненавижу! Всех ненавижу! Линь-сан говорила правду: ненависть освобождает! Пусть не останется даже костей! Давай же! – истерично визжит она и смотрит удовлетворенно, как Джагерджак поджигает с помощью серо гроб, легко покинув гигай, и готовится к сражению, вцепившись в катану. Женщина права, плевать на последствия, синигами и так слишком много отняли у них, и пришла пора отомстить. - Орихиме, ты понимаешь, Сообщество Душ не оставит это просто так, - угрожает Рукия. - Думаешь, я боюсь? – она криво усмехается, не прячась больше ни за чью спину. – Думаешь, если б я боялась, то родила бы Цукиро? Я не Юи! – бросает она под вопросительные взгляды. – Меня есть кому защитить! Это она погибла одна на чужой земле, даже ее души не осталось. А у меня есть самый сильный на свете сын! Только попробуйте тронуть меня, и он вырежет ваш гнусный мирок под ноль! – в глазах Рукии читается отдаленный намек на сочувствие и вместе с тем сомнение. - Возвращайтесь в Сообщество Душ, - приказывает Ичиго. – Потому что, если придется, я буду сражаться не на вашей стороне. Уведи ее, - кивает он арранкару. - Пошли, пошли, - тянет ее Гриммджоу к машине, на ходу подбирая гигай и возвращаясь в него. Акира уже за рулем и ждет их, не задает вопросов и везет всех домой. - Скоро Улькиорра придет за мной, - безысходно шепчет Орихиме вечером. - Ты уверена? – недоверчиво переспрашивает та. - Он всегда возвращается, что бы ни произошло… Как маньяк, приходит на место преступления… Всегда… - женщина обнимает ее, утешая. И Сифер действительно появляется на третий день, необычайно мрачный и избегающий разговоров, отказывается заходить в дом и перекидывается всего парой слов с Гриммджоу на пороге. - Готова? – Орихиме стоит у двери, пальто ей нещадно велико из-за чудовищной худобы. Она неуверенно поправляет ставшие полностью седыми за ночь волосы. И Улькиорра впервые осознает, что для нее прошла половина человеческой жизни. Та кивает и идет за ним след в след. – Твой сын ждет в такси. По возвращении домой Сифер звонит в университет и на работу и берет отгул на пару дней за свой счет, равнодушно выслушивая упреки со стороны руководства. Он заботится об Орихиме, готовит еду и водит на прогулки, сидит у ее постели, пока та не засыпает. Женщина не произносит ни слова, молчит и думает, что они как будто вернулись на 25 лет назад. Он с тревогой оставляет ее, когда приходит необходимость возвращаться к делам и снова уезжать. Казуи любую свободную от работы минуту посвящает матери, но та отстраненно смотрит сквозь него, словно не узнает, и замыкается все сильнее. В одну из ночей Сифер просыпается от навязчивого голоса из кухни. Он лежит, вслушивается, кажется, разговаривают двое: женщина кому-то предлагает чай, интересуется оценками в школе, спрашивает, как дела с написанием нового рассказа. Проклятье, - чертыхается Сифер и идет на звук. - Что ты делаешь? – он застывает в дверях. Та замирает на секунду, ее выражение лица из удивленного становится внезапно расслабленным и доброжелательным. - Цукиро, малыш, смотри, а вот и папа пришел, - улыбается она и тянется к нему за объятиями, Сифер перехватывает ее руки и зажимает. - Прекрати это немедленно, - требует тот, теряя терпение. - Улькиорра, мне больно, что ты делаешь? – ошарашенно шепчет она, но не пытается освободиться. – Что с тобой такое? Плохой день на работе? – Сифер разжимает ладонь и плотно закрывает за собой дверь на кухню, чтобы не разбудить Казуи. – Почему ты так на меня смотришь? – она читает в его глазах гнев и непонимающе хлопает ресницами. – Я сделала что-то не так? Я приготовила твой любимый суп из окуней, - она суетится и гремит пустой посудой. Тот прислоняется спиной к стене и запрокидывает голову, давая себе время успокоиться, отдышаться. – Улькиорра? Ты пугаешь нашего сына. Что происходит? - Иди спать, - сквозь зубы выдавливает он. И от напряжения воздух едва не начинает искриться. Женщина пятится к окну, резко разворачивается и пытается его открыть, Сифер хватает ее и тащит на себя, та со всей силы бьет его по лицу и вдруг начинает истошно вопить. Казуи врывается, когда Сифер заламывает ей руки и упирается коленом в спину, прижимая к стене. - Что ты творишь?! – он бросается на арранкара и оттаскивает мать. - Ты в курсе, что она тут устроила «чаепитие»? – возмущается тот, не препятствуя. - Это не первый раз. Все придет в норму постепенно, - мрачно отвечает Казуи и ведет Орихиме в ее комнату. Та стонет и прижимает поврежденную руку к груди. - Ах, вот как? – наигранно вздергивает брови Сифер. – И ты считаешь, это нормально? - Я считаю, ей нужно время, - отворачивается тот. - По-твоему, недели после похорон недостаточно, чтобы принять реальность? – он упрямо следует за ними, и Казуи останавливается, загораживая мать. - Все в порядке, пока она жива, - и захлопывает дверь спальни. Жизнь превращается в бесконечное ожидание нового срыва, Орихиме то становится чуть лучше, то она снова утопает в фантазиях. Сифер злится и настаивает на лечении, но Казуи отказывается, беспокоясь, что как только мать выйдет из-под его контроля, непременно что-то сделает с собой. До Рождества остается несколько дней. Улькиорра пропадает в Саппоро и возвращается домой глубоко за полночь, уставший и вымотанный не столько работой и учебой, сколько обстоятельствами. Каждую ночь он осторожно открывает входную дверь и крадется, как вор, в собственное жилище, боясь снова столкнуться с обезумевшей Орихиме. Та выглядит безучастной, отстраненной, практически ни с кем не разговаривает, прячется в своей комнате и даже ест там. Тем лучше, думает Сифер, может быть, ей действительно следует побыть одной, смириться, успокоиться, в конечном итоге иного выбора просто нет. Время тянется, тянется, наслаивается бесконечным снегопадом перед праздниками, толпами туристов, искрится гирляндами и бенгальскими огнями. Еще немного, и сходить с ума начнет каждый из них, и у каждого есть причина. Иногда не хватает беззаботного щебетания Юи под боком, та умела развеять тоску. И шесть лет жизни с ней постепенно начинают восприниматься как нечто отдаленное и ненастоящее, словно это было не с ним, словно ему показали в щелку, что можно жить иначе, счастливо и без сожалений, поманили, приучили к удовольствиям и снова вернули в пучину боли и ужаса. Он перебирает в памяти моменты, ища что-то хорошее, связанное с Орихиме, и не находит практически ничего, что не заключало бы в себе отголосок горечи, тоски и разочарования. Любил ли он ее? Впервые Сифер задается этим вопросом, когда Юи сообщает, что женщина здесь. Он копается в чувствах к самой Юи, сравнивает их с тем, что испытывал к Орихиме, и не найдя никаких общих граней, удивляется неожиданному открытию. Пытаться привязаться к ней такой, как сейчас, будет невообразимо тяжело. Но он все еще ощущает ответственность за нее по инерции, по привычке, из-за проклятого приказа Айзена и просто потому, что он сильнее, он ее знает, она была первой, кого он увидел, выбравшись из скорлупы безбрежного эмоционального штиля. Осознание, что смерть Юи в общем и целом оказалась напрасна, как и ее глупый план, заставляет тосковать по прожитым вместе годам еще сильнее. Осознание, что он мог бы ее принять даже с их общим ребенком, ранит невероятно глубоко. И он впервые думает о Цукиро, как о собственном сыне, а не как о безродном и опасном чудовище, о плоде связи его и Орихиме, о чем-то единственно важном, что они сумели создать вдвоем. Печати заблуждений, самоосуждений и неприятия собственного происхождения трескаются, разрушаются. Столько смертей ради простого вывода: он тоже имеет право на прощение, он тоже имеет право на счастье, он тоже имеет право на жизнь, он тоже имеет право на любовь, он тоже имеет право быть тем, кем родился. Понимание последних слов Юи приходит слишком медленно и поздно, ругает себя Сифер, слишком неподъемной стала цена за разрешение перестать ненавидеть себя. Сердце щемит от жалости к Орихиме и ее погибшему ребенку, к Ичиго и брошенному всеми Казуи, к Гриммджоу, живущему по навязанным врагами правилам, к Юи за изуродованную жизнь и, наконец, к себе самому. Ему становится жалко себя до слез, впервые он плачет о себе, сожалеет о своей несчастной судьбе, награждая себя прощением. Он засыпает с чувством абсолютной свободы. Плевать на мораль, запреты и устои, плевать на необходимости и обязанности, плевать на все, улыбается он во сне. Ему снится огромная вилла в Гаване, колонны увиты цветущим плющом, а в бассейне перед домом Казуи учит плавать Цукиро. Юи прячется в тени пальм на террасе, поглаживая живот. До родов остается чуть меньше месяца. Орихиме сидит рядом и читает ей вслух один из рассказов своего младшего сына. Они живут той самой дурацкой шведской семьей, они счастливы, им никто не нужен. Он любит обеих и рад быть с обеими. Нет места упрекам и ненависти, ревности и обидам. Только всеобщее прощение вне условностей. Сифер смотрит на свою жизнь словно со стороны. И счастье переполняет его, ему нечем дышать, сердце вот-вот остановится, он уже чувствует предсмертные судороги. И просыпается от собственного крика, кашляет и тянется за ингалятором, как вдруг замечает лежащую рядом женщину. Та смотрит в упор, наблюдает, а может, готовится к убийству. - Орихиме? – вопросительно тянет он и снова заходится надсадным, раздирающим грудь кашлем. - Можешь побыть со мной еще немного? – неопределенно просит она. Тот подкашливает и кивает, брызгает в горло лекарством и ворочается, и наконец решает встать, но женщина садится сверху и придавливает его весом своего тела. Сифер рвано дышит и силится что-то сказать, а когда не получается, снова использует ингалятор. – Твои приступы не прошли? Мне жаль, - она ложится к нему на грудь и слушает свистящее дыхание. - Мне тяжело, - неслышно шепчет он и пытается выбраться так, чтобы не причинить ей неудобств, получивший неделю назад выговор от Казуи за силовой прием. Женщина принюхивается и морщится. - Здесь все пахнет этой скверной женщиной, - ворчит она и внезапно облизывает его шею. – Так лучше. Теперь на тебе моя метка, - нервно смеется она. - Иди к себе, Орихиме, - он дышит ровнее и свободнее, аккуратно выбирается из-под одеяла и женщины и садится рядом. - Ты теперь всегда зовешь меня по имени, - по-детски надувает губки она. – Это звучит так официально, словно мы чужие, - и ведет ладонью по его голой спине, замирает, касаясь шрамов. – Я могу их убрать. Раздражают, наверно? - Мне завтра нужно рано ехать в университет, у меня лекции и семинары. Необходимо все подготовить для занятий, - его голос звучит устало и слегка раздраженно, и та деланно вздыхает, заглядывая ему через плечо. - Такой холодный тон, - она целует его шею, волосы. – Точно! – хлопает в ладоши она, и Сифер слегка вздрагивает, привыкший за последние недели ждать от нее любых доказательств безумства. – Уберу ожоги, чтобы шрамов не осталось, - и раскрывает щит. Тот сидит несколько секунд, не двигаясь, а потом разбирает его кулаком. – Ты чего? – обиженно тянет она и сердито скрещивает руки. - Не следует вызывать подозрения, - терпеливо поясняет тот, едва сдерживая гнев. Ему отвратительна эта сила, ее способность провоцирует лишь злобу и дурные воспоминания о том, из-за кого появились увечья, сломанные кости и волдыри. Та соглашается и снова обнимает его через спину, тянется за поцелуем, и Сифер резко встает, отталкивая ее. – Хватит, Орихиме. Если ты пришла мешать мне выспаться из-за таких глупостей, то уходи, - он включает свет и замечает, что та дрожит, как в лихорадке, ее щеки горят, а губы искусаны почти в кровь. – Ты не здорова, - констатирует он со смешанным чувством жалости и тоски. - Раньше ты не считал это глупостями, - она растягивается на кровати и призывно хлопает ладонью по постели. – Тебе же нравятся распутные женщины, да? Которые тобой командуют, управляют, раздают приказы, – насмешливо скалится Химе. – Я тоже могу такой быть, - она откидывает седые волосы и подползает к нему на четвереньках через кровать. - Мне нужно выспаться, чтобы хорошо себя чувствовать с утра, - спокойно сообщает он. – Сейчас последние месяцы перед защитой, и мне следует зарекомендовать себя хорошо, чтобы в будущем меня официально трудоустроили в университет. - Учеба, работа, - она переворачивается на спину и раскидывает руки. – Ты даже не можешь просто поговорить со мной, - жалуется Орихиме. – Мне плохо, мне одиноко, будь ласков со мной, утешь меня, как ты делал это обычно. У тебя так замечательно получалось служить моей жилеткой для слез, - она громко и надсадно смеется. – Безмозглый Пустой. - Уходи, пожалуйста. Ты не в себе. Если ты не успокоишься, я буду вынужден позвонить в больницу, - это должно звучать как угроза, но Сифер отчасти сочувствует ей. - Это из-за нее, да? – она вскакивает и толкает его к стене. – Это не может быть все еще из-за нее. Это просто невозможно! – тот оскорбленно и терпеливо молчит, не поднимая взгляда, надеясь, что для Орихиме все же есть шанс и ее жизнь не окончится в психиатрической лечебнице. – Как ты можешь ее любить?! Как ты вообще мог полюбить кого-то, кроме меня?! Ты моя собственность! Ты мой! Ты принадлежишь мне! – она хватает его за шею и давит изо всех сил, тот удерживает ее руки и отстраняется. – Я думала, для тебя никого не существует важнее меня, а ты меня предал! И ради кого?! Ради шлюхи и алкоголички! - Уходи, - он медленно выдыхает и по-прежнему не поднимает взгляда, боясь распознать на дне ее глаз безысходное безумие и уверится в том, что для женщины все кончено. - Я тебе не прощу этого, никогда не прощу! – выкрикивает она и хлопает дверью. Сифер ворочается и засыпает снова с трудом. Утром нещадно болит голова, он чувствует себя совершенно разбитым. Когда он выползает на кухню, даже не пытаясь скрыть самое удрученное выражение лица, на какое только способен, Казуи готовит завтрак и приглашает к столу. После еды становится чуть лучше, он неспешно умывается, идет в спальню, чтобы прибраться, и застает там Орихиме, рвущую их с Юи семейный альбом и пытающуюся поджечь смятые фото. Завидев его, та торопится, кричит и отбивается, когда он отнимает у нее спички. - Какого хрена ты творишь? – он встряхивает ее, пытаясь привести в чувства. - Ты не можешь ее любить! Это невозможно! – она мнет и топчет разбросанные по полу фотографии, плюется и истерически визжит. – Не можешь предать меня! Не можешь выбросить наши чувства на помойку! Ты не можешь горевать о какой-то бабе! Ты должен думать только обо мне! Ты не имеешь права любить кого-то другого! - Да почему, мать твою?! – срывается он, устав от ее бесконечных истерик. – Почему ты так уверена, что ты особенная? Ты обыкновенная. Самая заурядная. Даже скучная. Твоя сила – досадная ошибка, вызванная Хогиоку. Оно ведь исполняет желания. Ты не хотела, чтобы твои друзья погибли, и отрицала факт их ранений и возможной смерти. Я хотел познать это сраное сердце! – та не слушает его и продолжает крушить комнату, сдергивает шторы, переворачивает кресло, скидывает компьютер со стола, кричит и не может успокоиться. – Ты не заслуживаешь этой силы. Раньше я думал, ты уникальна: такая гордая, сильная, добрая – ты меня пленила. Я думал, что люблю тебя. А теперь понял, что ты худшая из людей! Я никогда тебя не любил, я был одержим тобой, а это разные вещи. Я любил Юи. Именно тем самым подаренным Хогиоку сердцем. А на тебе я был помешан! – сил и терпения выносить этот ад не остается. И Сифер думает, что отвык от стресса нон-стоп, его зоной комфорта больше не является бесконечный ужас пустыни и мучительных, зависимых отношений. И теперь возврат к прошлому нещадно выматывает и вгоняет в депрессию. - Ты мне врешь, - безальтернативно заключает Орихиме. – И я не понимаю, зачем. - Правда ранит тебя? Что ж, так даже лучше, - озлобленно усмехается он. – Я устал, Орихиме, я не могу так больше, это невозможно вынести. Тебе нужна помощь. Ты не можешь принять смерть своего сына, не можешь смириться с тем, что у меня была другая женщина, не можешь наладить отношения с Казуи. Ты больна! Тебе нужно в больницу! – настаивает Сифер. - Ты не можешь быть таким! Ты должен измениться, чтобы между нами все стало, как раньше, - она замирает и с вызовом смотрит ему в лицо. - Прекрати пытаться меня переделать! Я всю жизнь только с делал, что подстраивался под тебя и твои запросы, фантазии и идеалы. И чем ты мне платила? Вереницей предательств, унижений и даже пыталась убить меня руками Куросаки Ичиго. Иди к черту, Орихиме! Я собираюсь быть собой! Не устраиваю тебя? Пошла нахрен! Можешь прямо сейчас собирать вещи и проваливать отсюда, раз не хочешь никого слушать! Тебе нигде нет места, - он тяжело дышит и злится, что день безнадежно испорчен. Это больше нельзя терпеть, нельзя выносить этот ужас, неужели вся его жизнь теперь будет такой?! Сифер отворачивается и пытается хоть немного успокоиться. - Ты не можешь быть таким, ты намного лучше… - бессвязно твердит Орихиме. - Лучше? А я не хочу быть лучше, я хочу быть собой! – снова взрывается он и бьет ладонью по столу. - Ты мне таким не нравишься. Ты буквально упиваешься своей пустотой и жестокостью. Так нельзя. Ты должен стремиться стать… - она молитвенно складывает ладошки. Мысли скачут, и она с трудом понимает, где находится и что происходит. Она уже не помнит, как пыталась сжечь чужие фотографии, не помнит, из-за чего в комнате такой бардак, и ей кажется, что Сифер совершенно несправедливо обвиняет ее и кричит. - Мне плевать, что и кому я должен, - раздраженно продолжает тот. – Смирись уже, Орихиме, и прими тот факт, что я больше не болен тобой. Ты не единственная женщина на планете. Может быть, я даже женюсь на ком-нибудь после Юи, если ты не перестанешь ставить мне условия. - Ты нисколько не поддерживаешь меня. Мой сын болен, а ты требуешь к себе внимания, как младенец! – она сутулится и обхватывает себя руками, принимаясь жалобно звать Цукиро. - Твой сын мертв! – отчаянно повторяет тот, заходясь от гнева. - Замолчи! – она замахивается для пощечины, но Сифер перехватывает ее руку и с силой толкает женщину на пол. - Ударишь меня, получишь в ответ, - с ненавистью угрожает он. – Мне это надоело. Ты ведешь себя так, словно я твоя вещь. Хватит закатывать мне истерики. Живи реальностью, а не своими идиотскими фантазиями! - Мой сыночек жив… - мямлит она, обессиленно оседает на пол и начинает рыдать в голос. - Боже! Давно надо было отправить тебя в больницу, - тяжело выдыхает он и собирается выйти за телефоном, который оставил на кухне. - Из-за чего вы опять поругались? - Казуи сидит за столом, невероятно мрачный и подавленный. - Она пыталась сжечь наши с Юи фотографии. Их не жаль, они есть в цифровом формате, но тем не менее. Ей нужна помощь, Казуи, чем дольше ты тянешь, тем хуже ей становится. В следующим раз она спалит весь дом или нападет на кого-то из нас, - и юноша замечает у Сифера на шее синяки. - Улькиорра, маме просто нужно время, - тяжело вздыхает тот. - Прошло две недели, а она до сих пор не верит, что ее сын мертв. Есть хорошая лечебница для душевнобольных. Она была там почти 25 лет назад. Я договорюсь и все оплачу, ее поместят под надзор. Ей нужна врачебная помощь, - он почти уговаривает, хотя в прежние времена бы просто поставил мальчишку перед фактом. Но сейчас ему отчаянно жаль Орихиме. И как она не может смириться с гибелью Цукиро, так сам Улькиорра с трудом принимает ее состояние. - Я не могу… - Казуи кладет голову на ладони, загнанный, замученный проблемами и необходимостью нести ответственность за родителей. - Чего ты хочешь? Чтобы она убила себя? Это произойдет, если ей не помочь! – снова вскидывается Сифер. За сутки до Рождества Орихиме увозят в больницу с улицы, когда та мечется и нападает на прохожих, требуя у них признания в похищении Цукиро. Сифер уезжает в Саппоро сразу после ее госпитализации и встречает праздники в одиночестве в пустой квартире, а после с головой уходит в работу и учебу. Так легче, думает он, это поможет восстановить силы, поможет уложить мысли, поможет вернуть равновесие. В конечном итоге это то, что у него всегда получалось идеально. Жалеть, как принято у людей, он не умеет, по-настоящему сочувствовать тоже, не может дать ежедневной психологической поддержки, если знает, что это не принесет выгоды и не привязано к определенной цели, потому бессмысленно сейчас находиться подле Орихиме и следует дать ей время, как и говорил Казуи. Под продолжительные аплодисменты он защищает докторскую и, как и планировал, остается работать в университете Хоккайдо. Студенты доброжелательны к нему, коллеги ценят его методичность и скрупулезность в деталях, непредвзятость и готовность работать с новым материалом. Жизнь идет своим чередом, сезоны года сменяют друг друга. Летом он даже выезжает на конференцию в Германию, гуляет по столице, рассматривая и фотографируя достопримечательности, и почти не думает прошлом. Этого бы хотела Юи, знает он, чтобы он продолжил жить и наслаждаться плодами их общих усилий. Она бы не простила ему слабости и отчаяния. Казуи переживает за мать и приходит к ней ежедневно, но та упорно отказывается видеться с ним, продолжая твердить, что у нее только один сын. Он иногда навещает Улькиорру, привозит ему свежих фруктов и овощей так же, как когда-то делала Юи для них с братом. Они долго сидят на просторной кухне, обсуждают местные новости, женщин и почти никогда не говорят об Орихиме, о Сообществу Душ, об отце и прочем, не желая задевать раны друг друга. Спустя полтора месяца он внезапно сообщает, что мать идет на поправку, и уговаривает Улькиорру съездить в лечебницу. Когда они прибывают, Химе долго смотрит на них, как на чужих, а потом молча выходит из комнаты для свиданий. Казуи едва не плачет и бесконечно извиняется, но Сиферу понятно ее поведение: потеряв свою душу, не можешь принять помощь и жалость от тех, кого винишь в этом. Для нее они оба кровные враги, заключает тот, потому что женщина, конечно, догадалась, почему Цукиро умер так скоропостижно и почему даже его дух не пришел проститься с ней. Не хватает только смелости обвинить Казуи в лицо. И она молчит, отворачивается, кусает губы, заламывает руки, ранит себя и сходит с ума, но молчит. Сифер советует юноше на время оставить ее в покое, не тревожить и дать врачам позаботиться о ней, но тому слишком сложно принять факт, что даже после смерти брата он по-прежнему остался для матери на последнем месте. В конечном итоге спустя пару месяцев ее отказов от встреч он смиряется. Работа в магазине идет неспешно, хватает на жизнь. Он особенно ничего не планирует и ни к чему не стремится, словно боится себя и своего потенциала. Деньги, которые присылает Улькиорра, он даже не снимает со счета, из юношеского упрямства желающий доказать тому, что может позаботиться о себе сам. Через полгода отрезвляющего аскетизма и одиночества он заводит отношения с местной девушкой на пару лет старше его, и становится чуть веселее, чуть беззаботнее, как и полагается подростку. За месяцами проходят месяцы, неспешный ход времени помогает приспособиться к новой реальности. Ни Улькиорру, ни Казуи не трогает ни Сообщество Душ, ни Ичиго Куросаки, никто не интересуется ими, словно Адская долина надежно сокрыла их ото всех. Только Гриммджоу изредка звонит Сиферу и неизменно нахальным тоном спрашивает «как дела, не сдох еще» и после обмена любезностями и общими фразами вешает трубку. За летом приходит осень, к ней медленно и шурша листьями подбирается зима. Улькиорра стоит у доски в просторной аудитории и начитывает материал студентам, детально объясняет синтез инновационных соединений для медицины, работает с проектором, делает зарисовки и расчеты. Он сосредоточен, и кажется, ничто не может его отвлечь. Краем глаза он замечает на задних рядах сидящую Орихиме. Мел падает, он наклоняется, чтобы его поднять, неловко задевает лбом доску, извиняется и, окончательно смешавшись, просит позволения выйти, как младшеклассник, расстроивший учителя. Орихиме улыбается и тоже поднимается с места, удаляется и в коридоре встречается с Сифером взглядом, полным благодарности и тепла.