Стар Трек (драбблы)

      Настроение было ни к чёрту. Трансварп, которым Кхан и не переставал заниматься даже уменьшившись в размерах, завис. Предательскую собаку забрал себе коммандер Спок. Справедливости ради, стоит сказать, что собака была не виновата, что, разделив с вулканцем одно тело на двоих, признала его своим хозяином. Споку такое счастье не сдалось ровно до тех пор, пока Кирк не обвинил его в бессердечии, застукав пса скулящим у дверей его каюты. Быть бессердечным в глазах капитана очевидно противоречило планам Спока на данного капитана. Поэтому собаку он взял. И теперь Кхан тосковал. Было жизненно необходимо в срочном порядке сотворить какую-нибудь вдохновляющую шалость.       Растяжка в дверях столовой не помогла ни капли. Растянулся всего один человек — доктор МакКой, который, конечно, сразу понял, кому сказать спасибо. От докторского "спасибо" теперь болели уши, и Кхан решил заблокировать турболифт, искренне надеясь, что ему удастся запереть в нём какую-нибудь парочку. В турболифт попался доктор МакКой. На два часа, а когда его освободили, пошёл говорить Кхану второе "спасибо" за день. Тогда Кхану пришла в голову гениальная идея нанести тонкий слой очень хорошей масляной смазки на пол в одном из коридоров. И что бы вы думали? От третьего "спасибо" доктора МакКоя, сплясавшего в коридоре отменную зажигательную сальсу, но всё равно рассыпавшего все пробирки, горели уже не уши — прилично жгло попу. Что было даже как-то оскорбительно для его истинных тридцати шести.       И Кхан осознал, что ещё ни разу не применял на практике одну характерную и, кажется, даже главную детскую «эмоциональную реакцию». И решил тут же исправить это упущение.       Он обиделся. Нет, он ОБИДЕЛСЯ.       На кого конкретно, Кхан не решил. Обижаться на доктора МакКоя, который просто закономерно отплатил ему за ушибленные колени, потерю двух часов жизни в турболифте и варварское уничтожение результата недельной работы в коридоре, было… глупо. Поэтому Кхан решил обидеться на всех сразу. Как именно следует обижаться, Кхан не знал. Обычно эту эмоциональную реакцию он заменял другой. Ну… примерно той же, что сегодня наглядно продемонстрировал ему доктор МакКой, но в сверхчеловеческом исполнении. И от незнания решил просто отключить связь и запереться в каюте, полагая, что это действие наглядно продемонстрирует всем его нежелание с ними общаться, что должно было привести к выяснению причин и последующему примирению. С мороженым. Которое Кхан и сам мог себе реплицировать, но мороженое почему-то всегда было вкуснее, когда его реплицировал кто-то другой.       Но Кхан не думал, что придется так долго ждать. Суть обиды Кхан начал постигать к концу второго дня, а на третий уже чётко знал, что это такое. Во-первых, он уже очень хотел кушать, даже не обязательно мороженое, просто кушать. Но не собирался. Ни за что. А во-вторых… три дня! Нет — ТРИ ДНЯ! Было так плохо… и так горько… так обидно… что выходить из каюты он больше не собирался. Даже если умрёт с голоду. Ведь всем было всё равно…       На четвёртый день дверь каюты с тихим шипением открылась. Кхан, уже вторые сутки не встающий с койки, только сильнее подтянул колени к груди и уткнулся носом в стену.       — Ох, ты ж… — проговорил голос доктора МакКоя, а после пары быстрых шагов койка слегка просела. — Кхан!       Возле головы пискнул трикодер, а МакКой потянул Кхана за плечо, пытаясь повернуть к себе, но Кхан не поддался. Четыре дня! Просто дайте тихо умереть…       — Ты что творишь, чудовище?! — воскликнул возмущённый МакКой и всё-таки сумел повернуть его к себе.       — А вам-то что? — зло спросил Кхан. — Вам всё равно. Всем всё равно!       — Что всё равно?! — в сердцах воскликнул МакКой.       — Что меня нет! Что я есть, что меня нет!       — Ты… вообще о чём?!       — Я тут уже четыре дня сижу! И никто! Вообще никто не пришёл узнать, жив я тут вообще?! Может, я в варп-реактор залез?! Или в плазме утонул?! Или… в трубах Джеффри заблудился?! — на этот раз губы задрожали по-настоящему. Обидно. Кхан снова отвернулся к стене и буркнул: — Уйдите. Дайте тихо умереть…       Около минуты МакКой молчал, а потом спросил с улыбкой в голосе:       — То есть, ты просто так в каюте четыре дня просидел?       — Если для вас это «просто так», то я кое-что усвоил, — Кхан втянул полившиеся сопли.       — Усвоил он, чудовище. И связь отключил… Иди сюда, обиженный.       — Нет…       — Ну, нет, так нет. Давай историю расскажу. Намазал какой-то паршивец скользкой хренью полы в коридоре, а добрый доктор тогда вирус новооткрытый нёс, на утилизацию, но вот не донёс…       Кхан замер и похолодел.       — «Энтерпрайз» четыре дня как на карантине, чудовище. Все в каютах сидят. А корабль проходит стерилизацию. Я об этом вначале по громкой связи объявил, которую один паршивец у себя отключил, а потом всему экипажу, кого сам не привил, гипоспреи с вакциной по каютам разнёс. Только один паршивец так разобиделся на несправедливый мир, что даже не заметил гипоспрей в лотке и не привился. Хорошо, что у паршивца организм крепкий. Даже сам как-то справляется, но мы ему всё равно поможем.       Кхан почувствовал, как к шее прижался гипоспрей и ощутил щекочущий впрыск противовирусного. И заревел. А МакКой обрушился на Кхана сверху, глядя на него смеющимися глазами, просунул руку под пузо и резко сел, втаскивая Кхана себе на колени. А Кхан обвил руками его шею, прижимаясь крепко-крепко.       — Мало тебе, чудовище, что тебя на руках носят, мало, что Джим все твои шалости тебе спускает, мало, что экипаж с Джимом во главе чуть седым не сделался, когда тебя похитили. Мне, знаешь, сколько предложений поступило тебе почку отдать? Пара человек были согласны даже с сердцем расстаться.       Кхан втянул сопли и обвил МакКоя ещё и ногами, лишь бы тот не отодрал его от себя и не увидел его зарёванную физиономию.       — Только ты у нас единственная жертва собственных козней. Кроме тебя никто не заболел, чудовище, — посмеиваясь, сказал МакКой. — Тебе теперь ещё четыре дня тут сидеть. На карантине. Мороженое хочешь?       — Какое мороженое, доктор? — возмутился Кхан. — Я так жрать хочу!