Стар Трек (драбблы)

Джим никогда не думал, что будет кого-то так люто ненавидеть. Тем более себя. Вернее, свое отражение, полного и абсолютного двойника, у которого явно что-то не то с мозгами. Эта вселенная, которую они, с легкой руки Боунза, окрестили «Миррор», действительно была как отражение их собственной. Только очень кривой, очень… извращенной. Вместо Федерации Планет – Терранская Империя, вместо исследовательского звездолета – карательный флагман, вместо капитана Джеймса Кирка… - капитан Джеймс-безумная тварь-Кирк. И эта безумная тварь захватила их. Все же Кровавая Леди «Энтерпрайз» превосходила в боевой мощи свою мирную копию, а ее команда годами оттачивала искусство абордажа. Часть экипажа вырезали, словно скот, другую переправили на терранский флагман. Джим понятия не имеет, что с его людьми: жив ли Скотти, в порядке ли Чехов, не тронули ли Ухуру. Спока ранили, но Боунз и Сулу были с ним. А Джима с Ханом… Зеркальный капитан долго любовался своим двойником, но тот, кто его действительно интересовал, был Хан. Аугмент, сверхорганизм. Идеал. Зеркальный Кирк не скрывает, насколько он… очарован идеалом. Насколько возбужден предстоящей игрой. В медотсеке Леонарда Маккоя стерильная чистота, медсестры дефилируют в коротеньких юбках, а на каждой биокойке ремни фиксации не пациента – жертвы. Ремни впиваются в предплечья, в запястья, стягивают грудь, сковывают ноги. Джим в ужасе смотрит, как его двойник требует от Хана опустить кисти рук в чан с кислотой. В противном случае, обещает Кирк, он лично макнет в кислоту Джима. Джим знает, что двойник использует каждое его слово против него, но все равно просит Хана не делать этого. И зеркальный Кирк, мягко улыбаясь, окунает в чан палец в защитной перчатке, а потом проводит им по губам Джима. Кислоты совсем немного, один лишь след, но и этого достаточно, чтобы превратить сочную полноту плоти в кровавые, рыхлые струпья. Джим давится, захлебывается воплем. - Следующими будут его прекрасные глаза, - ласково тянет Кирк и смотрит на Хана той же смеющейся, гипнотической синевой. Он не шутит. Любой неверный шаг, и охране приказано убить Джима. Не защитить своего капитана, не стрелять в Хана, только Джима. Этот Кирк безумен. И слишком умен. Хан рывком окунает руки в кислоту. Крик замирает на изуродованных губах. То, что Хан вынимает через несколько секунд… все еще руки. Красные, цвета сырого мяса. Но кислота начинает стекать, и вместе с ней начинает сползать плоть – вязкой жижицей, словно желе. Кирк всматривается в дивное зрелище – не в белесые потеки отмершей, разрушенной ткани, но в лицо – бледное, с выступившей испариной; в глаза, почти черные от боли. - Знаешь, - с легким придыханием говорит Кирк, - я так и не заставил твоего двойника кричать. И Хан, и Джим понимают: это все только начало. … Лишь через несколько часов «Энтерпрайз» возвращает их в родную вселенную – в последние секунды ионного шторма. За собой они оставляют мерзкий, зеркальный мир и флагман Терранской империи, полной мертвецов. Они выбрались чудом. Чехов освободился, сумев сыграть на любопытстве своего двойника. Сумев оглушить его и подменить. Он нашел Спока, Боунза и Сулу, вместе они захватили мостик, вернули свой экипаж на свою «Энтерпрайз», а потом пустили усыпляющий газ по всему вражескому кораблю. Последнее получилось криво, как и все в Миррор-вселенной: у терранцев свое понятие о безопасности, и вместо снотворного Чехов выпускает яд быстрого, но мучительного действия. За считанные минуты на корабле погибают все. Все, кроме тех, кто был на мостике… и в медотсеке. Местный Леонард Маккой – параноик похлеще своего мирного двойника, и его отсек – это настоящая крепость. Пока Спок спорит со Скотти и Маккоем о том, как освободить Хана и Джима, те выбираются сами. Они оба в крови, Джим хорошо избит, вместо губ оплавленная масса, один глаз заплыл и не видит, а Хан… Маккой только надеется, что аугмент перенесет транспортацию. Хан выживает. Более того, когда Боунз полностью очистил обрубки рук от остатков кислоты, регенерация запустилась как бешеная. Питательные растворы, непрерывно поступавшие в Хана в течение двух суток, обеспечили клеткам необходимое питание, и теперь у аугмента снова две руки. О прочих травмах (проникающих ранах, сквозных термических ожогах, сломанных костях, перерезанных голосовых связках – «если не хочешь кричать, то они тебе и ни к чему, правда?») медики тоже позаботились. Ничего смертельного, на самом деле, если не боитесь умереть от болевого шока. И все же, несмотря на всю заботу персонала, Хан и Джим покидают стены медотсека непозволительно рано. Маккой кричит, что это глупо, что он не чертов вивисектор из Миррора, но по-настоящему их все же не останавливает. Кораблем временно командует Спок. В каюте капитана искусственный сумрак, черное окно космоса и сдавленный вой Джима. Хан не кричал тогда, не кричит и теперь. Это по-настоящему страшно, и потому за него это делает Джим. Когда вой сменяется рваным, сквозь зубы, дыханием, Джим подползает к таращившемуся в никуда Хану и касается своим лбом его. Время течет так же медленно и вязко, как тогда. В темноте каюты тихо и спокойно, нет того ослепляющего, стерильного света медотсека, нет лучезарно улыбавшегося Кирка, нет его голоса и заливистого смеха. Джим не уверен, что сможет теперь смеяться. Он заставит себя говорить, долг обязывает, но смех… чертов веселый смех теперь будет преследовать его… их обоих. Зажмурившись, Джим тянется к Хану руками, неловко обнимает каменные мышцы, кожей чувствует чужое напряжение. Джим не знает, как вести себя с ним так, чтобы не напомнить того, другого. Горло саднит, и Джим просто дышит ему в шею, медленно водя руками по прямой, застывшей спине. Слезы обжигают глаза, и по-хорошему Хана надо бы встряхнуть, отвлечь от пережитого кошмара, но Джиму мерзко от себя, и он боится сделать хуже. Он же видел себя, медленно погружающего в живот Хана раскаленный, усеянный шипами, прут. Потехи ради. Джим видел «свое» лицо – ему было весело, классно. Содрогнувшись, он крепче обнимает Хана, сквозь тонкую ткань водолазки ощущая все неровности швов и повязок. - Прости, прости, прости, - снова и снова слетает с обезображенных губ. И постепенно Хан в его руках расслабляется. И словно тает под кислотой – проклятая ассоциация не покидает голову. Джим обхватывает его голову, с силой целует в волосы и не смеет, не смеет заговорить. Хан делает это за него: - Я знаю, что ты - не он. У Джима не хватает духу сказать, что он полная и абсолютная копия той безумной твари, что весело смеялась, отламывая фалангу пальца и пачкая перчатку в истаявших кислотой мышцах. Хан позволяет обнимать себя, баюкать в руках, и это больше того, на что Джим надеялся. Когда Джим убеждается, что Хан крепко спит, он уходит в ванную и, не включая свет, долго всматривается в свое лицо. Вспоминая, как снова и снова вбивал тяжелый, хромированный трикодер в лицо двойника – пока не пробил дыру в его черепе – он почти не узнает себя в этом темном, будто кривом зеркале. Бешеная тварь мертва. Все теперь хорошо. Ведь так? Да?