Эгоист

***

– Здрасьте. — Здравствуйте, лейтенант Андерсон.

***

Элайджа «я не ваш терапевт» смотрел на него почти удивленно: — Заметьте, лейтенант, я не говорил, что проверками у меня можно заменить рекомендованные вам проверки в центре техобслуживания. Хэнк поморщился. Будь на то его воля, он бы никогда сюда не вернулся (тонкий голосок у него в голове надрывался: Правда? Правда? Серьезно?) Что ты здесь делаешь, Хэнк? — Я не знаю. «Я бы пошел на курсы людей отношающихся с андроидами, но я не знаю, где такие дают, и я не знаю, о чем там говорить. Мой андроид делает для меня всё, но при этом что-то от меня скрывает? Не хочет, чтобы я чего-то знал? Не подпускает меня близко? У нас у всех есть свои тайны, я просто не понимаю, что происходит и это начинает меня пугать». — Ты не хочешь что-нибудь сказать мне о Конноре? — А что с ним? Сволочь отвечал вопросом на вопрос, но Хэнк был не в настроении играть. — Что он делал последние три года? Как он был? Вы тут вроде сблизились? — как бы неприятно Хэнку ни было выговаривать это «сблизились». Он все еще не привык к тому, что Коннор теперь говорил «Элайджа». «Элайджа»! Ну надо же. Камски приподнял бровь: — Вы не хотите спросить у него? Хочу. Я просто хочу услышать ответ. Хэнк выдохнул: — Значит, я зря пришел. — Не, ну что вы. — Камски улыбнулся, и это выглядело так, как если бы Хэнку вдруг улыбнулась змея. — Что именно вы хотите знать, лейтенант? Что именно он хотел знать, и хотел ли он знать что-то вообще? — Почему я почти не почувствовал разницы? Когда меня только включили? Почему я не понял, что я — уже не совсем я? — Ваш мозг ради собственного спокойствия сделал вид, что ничего не произошло. Очень гибкий орган. Мы его таким задумывали. Камски сощурился в полуулыбке, и в ней даже проскользнуло что-то теплое. — Попробуйте еще раз спросить Коннора. Хэнк решил, что на этом разговор окончен, так что развернулся и вышел.

***

Каким образом «спросить Коннора» превратилось в «Хэнк, хотите заняться сексом?» — «Хочу» — «Ну так давайте»? Потому что оно превратилось. Всё началось с того, что Хэнк сказал:  — Прости, — получилось хрипло и натужно. Он не был уверен, за что именно извиняется, но чувствовал, что должен это сказать. За каждый раз, когда Коннор, с мигающим желтым диодом, смотрел на него обеспокоенно. За каждый раз, когда Коннор сидел рядом с ним, пока его только пытались включить, а потом тестировать. За каждый раз, когда Хэнк его подводил — а их было слишком много. Он на секунду встретился с Коннором глазами — Коннор смотрел внимательно. Они вернулись — Коннор с работы, он — с сеанса того бесполезного времяпрепровождения, в котором теперь проходили его дни. Они должны были поговорить. Даже если мысли о «поговорить» вызывали в голове у Хэнка только образ улыбающегося Камски, они должны были поговорить.  — Прости, просто методы, которыми я обычно справляюсь, больше не работают. Что во мне вообще может требовать алкоголя? Фантомная память? Знаешь, я есть хочу, это так по-идиотски. Я просто забываю, что не могу. Коннор поднял было голову, потом снова опустил. Это не сулило ничего хорошего. Не спрашивай — взмолился про себя Хэнк, — что бы ты ни хотел узнать, не спрашивай. — Чего вам не хватает? О господи. — Чего вы хотите, Хэнк? Коннор сидел, вытянув спину в одну ровную линию. Широкая футболка сползла у него с плеча, обнажая россыпь родинок. Он снова носил футболки. И как только Хэнк раньше не вспомнил? Был один парень, ещё в школе, они по пятницам в подвале его родительского дома курили травку — и иногда ебались. Только тот был кудрявый, но тоже весь в родинках: на плечах, на груди, даже на заднице у него были эти сраные точки. Хэнк сейчас и представить себе не мог бы, как воняло в этом подвале. У парня была такая футболка, зелёная, с дыркой на животе, они потом ещё прожгли её случайно и дырок стало две. Но как бы Хэнк ни пытался, не получалось сложить фрагменты его лица в одно, цельное. Хэнк помнил, что да, нижний ряд зубов у него слегка поплыл, когда полезли зубы мудрости, да глаза были карие, а волосы вились — и ещё родинки, родинки на очень белой коже — и Хэнк помнил, как отсасывал ему в том самом подвале, и у него ноги затекли, а потом они вдвоем смотрели «Эй, Арнольд» на крохотном телике, рубились в «Need for Speed» и жрали чипсы. А потом однажды напились и пересрались и с тех пор не разговаривали. Даже не здоровались, когда видели друг друга издалека, с другой компанией. Потом Хэнк закончил школу, уехал, и они больше не виделись. Кажется, Хэнк его когда-то любил. Или это Хэнк образца 2047 года забыл все шероховатости, что были, и думал, что, наверное, когда-то его любил, своим щенячьим сердцем школьника-переростка. Кажется, его звали… Как же его звали? Старый сентиментальный хрен, давай, вспомни сразу всех своих бывших обоих полов, всем же от этого станет легче. С чего Хэнк вообще решил, что Коннор на него похож? Вот родинками разве что. — Я думаю, я не должен был, — сказал Коннор. Вместо вечера ответов на вопросы это, кажется, превращалось в вечер взаимных извинений. Хэнк фыркнул со смешком: — Думаешь? — Коннору в глаза он все смотреть опасался. Для него могло быть слишком много сейчас этой больной искренности. — Это было эгоистично с моей стороны. Господи боже. Он без предупреждения обхватил Коннора за плечи и вжался в него лицом, куда-то под горло, в шею, в ключицы. Они оба, разумеется, не дышали. И Хэнк держал его так крепко, как будто от этого зависела его жизнь. Коннор под его руками был — вытянутая струна. — Я виноват, Хэнк. Хэнк закивал и носом потерся о чужую кожу, скином о чужой скин, задевая щекой горло растянутой футболки: — Конечно, ты виноват. Коннор запротестовал: — Вы не понимаете. — Да? — Хэнк, вы помните, что я девиант? — Угу. — Хэнк, девианты могут врать. Он теперь точно мог сказать: этот разговор двигался куда-то не туда. — Да, я знаю. И что? Я не девиант, но тоже врать могу. Твоя подозрительность окончательно притупилась, старый ты дурак. Он помолчал так, вжимая в себя Коннора всем телом, а потом сказал: — Знаешь, кто я? — Лейтенант Хэнк Андерсон, 1985-го… Хэнк, всё точно в порядке? — Я — неблагодарная мразь, вот кто я. Он улыбался Коннору куда-то в ухо, и Коннор как-то от этих слов обмяк у него в руках, а потом обнял его в ответ.

***

— Окей, я нервничаю, — сказал Хэнк хрипло. Андроидский секс, замечательно, ему всего лишь предстоял андроидский секс. — Мы можем перестать прямо сейчас. — Коннор был сама любезность, с его обеспокоенным лицом и желтым диодом, так что в ответ Хэнк нервно хохотнул: — Да мы еще и не начали. Коннор смотрел серьезно: — В некотором смысле я именно это и имею в виду. Хэнк не собирался так просто отступать: — Ладно, рука идет сюда… — Сядьте, Хэнк. — Ээээ. — Садитесь. Хэнк весьма неизящно плюхнулся на кровать, а Коннор аккуратно опустился перед ним на колени, вытянувшись в линию, живой прямой угол. Высокий он всё-таки, черт. И красивый, черт. — Сейчас я открою вашу грудную клетку и собираюсь простимулировать ваш блок 54А, 23Б, частично тириумный насос и пять из семи трубок снабжения тириумного… — Стой, — Хэнк потянулся веред, чуть не столкнувшись с Коннором носами, прижался влажным ртом к его виску, переносице, сполз к губам. Коннор на поцелуй отвечал так нежно, что у Хэнка защемило в груди. Метафорически выражаясь. Рук у них на двоих было как-то слишком много, и он панически не знал, что с этим делать. Так, тебе не шестнадцать. Даже не двадцать пять. Даже не тридцать пять. Не паникуй. Он отстранился, тяжело дыша (спасибо, искусственные легкие, что автоматически включаетесь в нужный момент). Коннор смотрел сосредоточенно:  — Вы готовы? Хэнк мысленно застонал. О, Господи. Нет, капитан, совершенно не готовы. Чувствовать, как твоя грудная клетка расходится под чужими пальцами, было одним из тех ощущений, к которому он надеялся не привыкнуть никогда. Это было что-то из его кошмаров, что-то из снов о выпадающих зубах, которые ты изо всех сил пытаешься оставить в покое, но они цепляются за язык и друг за друга, и мягко, но неизбежно, отделяются от десны. Его грудь мягко, но неизбежно размыкалась. А он пытался не смотреть внутрь. Казалось бы, ему совсем недавно было так любопытно, а сейчас он, пожалуй, обошелся бы без этого. Интересно, как Коннор ощущает это раскрытие каждый раз, как раньше он ощущал это раскрытие, когда это Хэнк своими омерзительно человеческими пальцами лез в его механическую начинку? У него точно не могло быть ассоциаций со снами про зубы. Хэнк снова хотел его поцеловать, но замер, когда Коннор положил ладонь ему на грудь. — Хэнк, вы в порядке? Он фыркнул почти истерически, когда Коннор успокаивающим движением провел ладонью у него по груди:  — Выживу. Лицо Коннора говорило: этого недостаточно, и Хэнк проворчал:  — Я просто нервничаю, ладно? Не то чтобы его даже особенно волновало, что он, наверное, в процессе теоретически может умереть. За Коннора на его месте он в свое время волновался значительно сильнее. И всё-таки, кончить и кончиться — ну чем не идеальная смерть? — Вы уверены, что нам не стоит прекратить?  — Давай уже, всё, что у тебя есть. — Хорошо. Но сначала вам нужно поднять уровень чувствительности, чтобы у нас что-то получилось. Он послушал инструкции и попытался их выполнить, и особенной разницы не почувствовал, хотя кожу слегка и закололо, как передавленную конечность. А следом Коннор накрыл ладонью гнездо в его груди и медленно запустил внутрь ладонь. Жаль, что андроиды не краснеют синим. Красней они синим, Хэнк наверняка выглядел бы сейчас как не очень свежий труп. Миленько было бы. Коннор гладил его изнутри. Как гладят кожу кончиками пальцев. Что-то внутри него, что-то, что было частью его. Нежно-нежно. — Вот это, — Коннор прошептал, не поднимая глаз, — блок биокомпонентов 54А. В вашей комплектации есть еще 54Б, они, разумеется, соединены, но 54Б — он немного надавил, и пальцы вошли глубже, а потом вернулись обратно, а Хэнк выдохнул, — дальше, и с ним сложнее работать. В такой ситуации Хэнк пытался быть осторожным, прислушивался к реакции и надеялся на лучшее — но Коннор знал, что он делает. Это подняло у Хэнка в душе волну стыда: ну вот, а он за столько лет не мог узнать и запомнить, что и как называется. Коннор снова провел пальцем, поглаживая эту деталь. По-хорошему, Хэнк не должен был ничего чувствовать, а его человеческий мозг кричал ему о том, что никто не должен прикасаться голыми руками к его внутренностям, но его человеческий мозг умер, а палец Коннора мягко очертил края биокомпонента под названием «54А» и скользнул ниже. Хэнк прерывисто вздохнул. Коннор шептал, практически прижавшись губами к его коже, и, кажется, Хэнка потряхивало: — Вот это — 23Б. Он очень близко к тириумному насосу и напрямую соединяется с трубками Fg1– Fg5. — По каждой он медленно и последовательно провел пальцем, последнюю слегка подцепив ногтем, так что Хэнк непроизвольно вздохнул. Коннор улыбнулся, не глядя ему в глаза:  — Fg6 и Fg7 идут в другом направлении. Интересно, как много андроидов знают, что так можно? У них есть какие-нибудь группы в сети? Какие-нибудь: «Я ковырнул себя пальцем и улетел на седьмое небо, попробуйте, ребзя, может, у вас тоже выйдет». Они вообще получают что-то от своей гиперчувствительности, надежно спрятанной под обшивкой? Хэнк подумал: у тебя никогда не было интимнее момента. А следом он подумал о Камски, его проводах и разьемах, его мелких экранах и изуродованном тенью лицом. Он не должен сейчас думать о Камски. Он по-хорошему вообще никогда не должен думать о Камски. Коннор придвинулся ближе и зацеловывал его лицо, линию челюсти, горло, дошел до яремной впадины и провел языком по ключице, но когда Хэнк вдруг понял, к чему это ведет, он немного запаниковал. Так что он кое-как разжал пальцы, впившиеся в матрац, и поймал лицо Коннора ладонями, успел заметить его растерянное выражение и вжался носом в его щеку. — Слишком быстро? — обеспокоенно спросил Коннор. — Просто дай мне отдышаться. Они сидели так несколько секунд. Потом Хэнк отстранился. — Порядок? — Порядок. Коннор ласково клюнул его в губы, спустился ниже, а потом — осторожно, но уверенно скользнул языком в отверстие у Хэнка на груди, как будто это было нормальным, даже самим собой разумеющимся. А оно не было. Совершенно точно не было. Влажный и гладкий язык деликатно прошелся по кромке стыка. Скользнул глубже. Хэнк сжал пальцы на матраце. Он зашипел в голос и дернулся, когда Коннор провел языком по трубке Fg3 (почему он запомнил?!), отчего Хэнку куда-то под правую лопатку стрельнуло быстрым, кратким импульсом. Коннор чуть отодвинулся, так, чтобы они могли посмотреть друг на друга. Медленно, почти демонстративно вытер влажные, блестящие губы тыльной стороной ладони и сказал, не разрывая зрительного контакта: — Не двигайтесь, Хэнк, это может быть опасно, — вот ведь маленький говнюк. Коннор наклонился обратно. Его волосы щекотали Хэнку грудь, его язык щекотал его внутренности. Это было ненормально. Хэнк беспомощно смотрел в трещинку на потолке и пытался не думать о том, как это странно, пока от особенно удачного влажного касания мягкая волна то ли тепла, то ли онемения растекалась по его ногам, поднималась выше, накрывала плечи. Андроид вылизывает его внутренности. Андроид вылизывает его андроидские внутренности. Размеренно, вдумчиво, не торопясь. Одну руку положив ему на грудь, другой рукой сжимая его собственную ладонь, крепко вцепившуюся в матрац. Коннор больше не мог комментировать происходящее, да Хэнку, наверное, и достаточно было и того. Коннор проследил языком край тириумного насоса, обвел кончиком языка место спайки, и Хэнк честно пропустил, когда к языку снова добавились пальцы, потому что к этому моменту его голова окончательно стала совершенно легкой. Вот только эти пальцы больше не гладили, они ритмично двигались внутри, и этому ритму вторил язык — Хэнк всегда знал, что Коннор был мультизадачным, но, черт, к подтверждению, еще и в такой ситуации, он был не готов. Он хотел, чтобы конноров язык наконец-то оставил это особенно чувствительное место спайки в покое. Он хотел, чтобы конноров язык не оставлял это место никогда. А потом Коннор начал вибрировать, и этого внезапно оказалось достаточно. Хэнк автоматически сжался и задрожал, почти болезненно ощущая внутри чужую руку, зажатую между трубок и проводов. Коннор подхватил его и удерживал на месте, до тех пор, пока Хэнк снова смог осознавать что-то, кроме бесконечной легкости в голове, скрутившего тело спазма и конвульсивно сжимающихся и разжимающихся внутренностей вокруг чужих пальцев. Ещё пару минут он мог только рьяно и дезориентировано моргать. А когда отошёл, не смог не рассмеяться, привалившись к коннорову плечу и перебирая его волосы, лениво и с обожанием. Нет, правда, он сейчас словил андроидский оргазм от стимулирования искусственных кишок. Замечательно. Теперь и умирать можно было спокойно. Коннор бы сказал: сенсорную перегрузку, не оргазм, но какая разница, это была его, Хэнка, первая сенсорная перегрузка и называть он её собирался, как ему хотелось. — Хэнк? — Я в порядке, в порядке, парень, правда, — он снова рассмеялся и погладил Коннору грудь в том месте, где он точно знал, у Коннора под скином был разъём. — Иди сюда, я должен вспомнить, как это делается.

***

На этот раз Камски позвонил ему сам. Хэнк не хотел ехать. Коннор посреди рабочего дня звонил ему как минимум три раза, чтобы удостовериться, что все в порядке и Хэнк сейчас сидел в парке и смотрел на воду. Он не хотел ехать. Он подхватил куртку и зашагал к машине. Хлои как будто улыбались ему теперь по-другому, черт знает, не придумывал ли это Хэнк. На абсолютно пустом столе, вытянутом столе, который сам по себе — то ли инсталляция, то ли деталь интерьера, лежала связка потертых пластиковых ключей. — Это что? — спросил он грубо и тут же себя одернул: чертово природное любопытство никогда до добра его не доводило. Камски пожал плечами. Ну вот, опять сраные игры. Камски встал, неторопливо подошел к столу, взял связку пластиковых карт, пошел обратно. Сел в свой стул на колесиках — Хэнк был готов к тому, что он сейчас ноги на стол закинет, но нет, Камски только поставил локти на стол, а подбородок положил на переплетенные пальцы. И что должно было значить это шоу? — Не хотите присесть, лейтенант? — Постою. Камски провернул на пальце ключи, каким-то пошлым жестом злодея из бондианы. И нет, Хэнк не собирался дальше пытаться уточнить, от чего они, Камски зачем-то завел эту шарманку, ну и пусть продолжает, если ему так хочется, или молчит уж. Потакать его хотелкам Хэнк не собирался. — Я получил наводку, — сказал Камски и снова провернул связку, ключи ударились о его костяшки на тыльной стороне ладони. И дальше-то что? Хэнк пожал плечами: — Ну, уведомь полицию. — Да, возможно, я так и сделаю, — холодно сказал Камски, а потом посмотрел на него снизу вверх, — жаль, если за это время преступники успеют скрыться. Преступники? Ты ебнулся? — И что, ты предлагаешь мне метнуться на какую-то подозрительную хату, от которой у тебя есть ключи, и посмотреть, что там? Камски приподнял брови. — Лейтенант, кто сказал, что я вам что-то предлагаю? Опять, блядь, двадцать пять. — Тогда что это должно значить? Камски пожал плечами: — У меня есть ключи от некоего места. Но если вам неинтересно, я просто уберу их, и мы о них забудем. — Ага, — скептически сказал Хэнк, — ага. — Судя по всему, это подпольный склад, но информации о том, что там может храниться, у меня нет. Хэнк кивнул: — Стукни федералам. Камски улыбнулся:  — А если там что-то интересное? Вы вот так просто готовы пожертвовать содержимым и никогда не узнать, что там было? — Это же не сраный ящик с лутом! Камски пожал плечами с таким безразличным видом, что Хэнка это завело. Он злился всю дорогу, пока обгонял медленные электромобили, пока зависал на светофорах. Он злился на себя, злился на Камски, злился из-за того, что позволил с собой играть. Злился, потому что приходилось ехать в какую-то дыру, а этот чертов склад вполне мог быть заминирован, ну наверняка же он заминирован. И что Камски скажет Коннору — вот твой партнер, всё, что от него осталось, удобно вместилось в этот фирменный ящик Киберлайф. Да они даже не Киберлайф теперь. Он подумал о Конноре. По адресу находилась заброшка. Длинное серое здание, если не присматриваться — выглядит вполне прилично, если присмотреться — понятно, что в нем давно никто ничем не занимается. Это оно, значит. Пушки у него не было. Это было досадно. Он ободрал себе все, что можно было, пока пытался влезть незамеченным, потом — пока пытался просто влезть. Внутри было пусто. Воняло пылью и плесенью, а балки деловито наклонялись, чтобы схлопнуться. Но, стоило признать, долго ходить без устали было непривычно приятно. Внутри было пусто, всё, какого хуя Камски заставил его потратить кучу бензина и ехать хрен знает куда? Он тебя и не заставлял. Ладно, здесь где-то все еще мог быть подвал. Потому что пока что ни одного электронного замка в этой дыре он не заметил. Он попытался подняться наверх, но на второй этаж лестница была гнилая, так что он решил пока не рисковать и попытать удачи внизу. Узкий коридор, прямиком из фильмов ужасов, который нырял куда-то вглубь, не вызвал у Хэнка приятных ассоциаций. Он нашел щиток, где кое-как врубил освещение, хотя лампы включились всего две и те очень по-киношному норовили дрожать и выключаться каждые пару секунд. Нет, ну чисто коридор из фильмов ужасов. Который привел его к влажно блестящему от ламп тупику. Который тупиком, конечно, не был. Дверь была квадратная и бронированная. Хэнк даже на секунду успел испугаться, что забыл ключи — в машине, или даже еще раньше, у Камски. Он полез в карман куртки и нащупал их. Сейчас было не время ссаться, но он подумал, что если его здесь накроют, он отсюда может и не выйти. Тем более, что никто вообще не знает, что он сюда поехал, кроме Камски, а Камски — мутный хрен. И никто не узнает, если его тут почикают ради порции тириума или запчастей — если, конечно, Коннор персонально не установил в нем какой-нибудь маячок, по которому его можно отследить. Он резко провел картой по слоту, и дверь послушно пикнула, но открылась неохотно. Внутри было темно. Ну конечно, блядь. Хэнк нашарил включатель и моргал пару секунд, привыкая к свету. Нормальному, яркому, ровному свету — его адроидские глаза были какие-то ужасно непрактичные, слишком уж хорошая реплика человеческих, он бы сейчас много отдал за глаза-лазеры. Блин, кто бы не отдал? Можно было бы замки расплавлять… Тел было, как минимум, пять. И они были методично разложены и подвешены, насколько это позволяла вместительность помещения. Комната была длинная и узкая. Больше всего это было похоже на мелкий склад. Или галерею. Или очень компактный архив с вещдоками. Или на мастерскую. На кучу вещей, если честно. Кто вообще делает склады в заброшках? Тела все были в следах тириума и все были покалеченные. У того, что лежал на рабочем столе, было разбито лицо, у того, что висел над ним, на сетке — не хватало половины туловища, голова свисала до груди, и волосы мешали рассмотреть номер модели. Или хотя бы лицо — Хэнк уже в целом наловчился по лицам определять линейки, хотя за последние годы новых моделей наверняка понавыходило достаточно. То тело, которое висело на двери, было настолько примитивной болванкой, что её фактически можно было назвать роботом. У него даже конечностей не было, буквально торс с головой, пластиковый, как манекен. Хэнк решил попытаться включить его первым. На удивление, робот включился, замигал диодом и приподнял безликую пластиковую голову. — Сраное утро, — сказал робот, а потом закряхтел. Робот-старик, что ли? И сделали его для одиноких внуков? — Коннор, блин, сделай свет потише, я тут спать пытаюсь. Чего? Хэнк прошептал: — Что за херня? Голова посмотрела на него с подозрением — насколько позволяло отсутствие кожи: — Это ты мне скажи. Голосовой модуль у него явно был так себе, и динамики шумели, как у старого плохо настроенного радио, но Хэнк все равно узнал этот голос. Его обожгло этим узнаванием. Глупость какая. — Сделаешь мне кофе? Нет. Не может быть. (какая-то часть его сознания спокойно считала, что конечно может) Нет пути, блядь. Нет. У тела, которое висело на двери и не имело хоть каких-то отличительных черт, кроме того, что оно было просто пластиковым и голым, был его голос. Болванка невидяще посмотрела перед собой и позвала: — Коннор? Дрожащей рукой Хэнк вырубил робота и выругался. Потом снова выругался. Потом сел посреди комнаты и сидел так, покачиваясь из стороны в сторону. Пиздец. Трупы нависали над ним. Пиздец. Небольшой анатомический театр. «В маленьких комнатах творится история», — сказал Камски. Вот ведь мудак. Камски смеялся над ним, Камски откровенно врал ему, но ведь именно он отдал ему ключи от этого места.

***

Коннор приоткрыл дверь и вошел внутрь через двадцать три минуты и сорок восемь секунд. И каким-то краем сознания Хэнк даже отметил: ага, значит, маячок в нем все-таки есть. Какое-то время он молчал, и Хэнк молчал с ним, не в состоянии даже встретиться с Коннором взглядом. Потом Коннор начал: — Хэнк, ваш уровень стресса… — Что это значит? — Хэнк. Я уверяю вас, что ваша память была в точности… — он говорил неторопливо, он был убедителен. Он всегда был так убедителен, в конце концов быть убедительным — его работа. — Ты сказал мне, что ты девиант и ты можешь врать. — Хэнк, — мягко, очень мягко. — И ты мне соврал. — Хэнк, — главное быть хорошим переговорщиком. Не спугнуть. — Что? — Я просто хочу, чтобы вы остались. Хэнк выдохнул. Он ненавидел это — эту больную искренность, эти признания, эти слова, которые выносить было невозможно. — Что здесь, — он постучал пальцем по виску, — от меня? Тут вообще я? — Там все от вас, Хэнк, конечно, там вы. — Ладно, блядь, хочешь играть в слова, хорошо. Там не всё, я точно знаю, что там не все. Там точно нет недели и я не знаю, чего там нет еще. — Я же сказал… — А еще вы с Камски на два голоса заливали, что я прототип, но — сюрприз — там лежат пять андроидов, и когда я в последний раз проверял значение слова прототип… а блядь, — он закрыл лицо ладонью и сжал её. Коннор нерешительно проговорил: — Хэнк. — Съеби. — Хэнк… — Съеби, пожалуйста. — Я не хочу оставлять вас одного, с таким уровнем стресса это может быть небезопасно. Хэнк оторвал руку от лица: — Небезо… Небезопасно? Ты, блядь, слышишь себя вообще? Ты мне врал — мне врал Камски, но ему поверить — себя обмануть, а ты… Что я такое, еще раз?! — Вы — память в биомеханическом теле. Технически, это и есть человек. — Люди из мертвых не возвращаются! — Я возвращался. — Т… — ему хватило самоконтроля, чтобы остановиться. — Да, Хэнк, я не человек, я думал, вы знаете, и вас это не волнует. Молчание. — Меня и не волнует. Хэнк помолчал, а потом продолжил: — Вы меня написали? Целиком и полностью? — Конечно, мы вас написали, Хэнк. Хэнк посмотрел на него, и, видимо, лицо у него было такое, что Коннор моментально понял, что ошибся: — На основе вашей памяти, Хэнк! Иначе воспоминания перенести невозможно. Я не понимаю… — Прекрасно ты всё понимаешь, иначе бы не врал мне все это время. Что вы добавили? Что вы вырезали? — Хэнк. — Я задал тебе вопрос. — Почти ничего! Так. — Почти. Он кивнул в сторону трупов: — У этих — больше моих воспоминаний? Молчание. — Коннор. — По-разному. — Значит, по-разному. А кто из них сделал мальчиков для битья? — Что? — Они все калечные. Покалеченные. У того, — он махнул наверх, — ног нет. Коннор замолчал и молчал долго, так долго, что Хэнк не выдержал: — Так ты мне скажешь или нет? — У всех андроидов, созданных на основе вашей памяти, оказалась общей тенденция к саморазрушению. — Подожди, хочешь сказать, они сами это с собой сделали? — Да, Хэнк. — Я убил себя пять раз. — Вы себя не убивали, это было пять разных сознаний с вашей памятью — более или менее. — Более или менее. — Хэнк, вместительность вашего мозга конечна, чем-то пришлось пожертвовать. — Ага. — Мы корректировали память. Извлекали каждый раз новые сегменты в надежде в целом сохранить вашу личность максимально нетронутой. Коннор не выдержал и сорвался на крик: — Я старался, Хэнк! — опять его больная, чудовищная искренность. Где была твоя искренность, когда ты врал мне в лицо? — Вы меня порезали. — Слишком много данных, слишком высок риск перегрузки. Каждый раз все сводится к одному и тому же. Хэнк сказал: — Ну так вырезали бы мне депрессию, чтоб не сводилось — а, подожди, она умерла вместе с мозгом. Так может, туда им обоим и дорожка? Тогда Коннор закричал: — Я пытаюсь всё исправить, а вы убиваете себя! И они замолчали оба, подавленные этим криком. Им пришлось побыть вот так какое-то время — Хэнк сидел, с ладонями поверх колен, Коннор — стоял напротив. Когда молчать было уже невмоготу, Хэнк сказал, дав голосу спуститься на полтона ниже: — Я хочу, чтобы ты ушел. Коннор смотрел на него прямо, и от этого взгляда Хэнку хотелось выть. — Хэнк… Выть он не стал. — Вали на все четыре стороны. Я не хочу… Видеть тебя не хочу, съебывай нахуй отсюда… Чтобы духу твоего… Коннор сделал шаг ему навстречу: — Хэнк. Что же ты подходишь ко мне, как к животному, мальчик? — Хэнк. Еще шаг. — Ты слышишь меня?! — в его голосе прорвались истерические нотки. Конечно Коннор слышал, он не мог не слышать, он был в двух шагах и замер на секунду, но потом снова подался вперед. Он переступил через провод — лампочка под потолком моргнула — и положил ладони Хэнку на плечи. Хэнк их оттолкнул: — Не трогай, — как отталкивают собаку, которая не понимает, что сделала не так, и почему ее хозяин ею недоволен. — Хэнк. — Нет, — он оттолкнул снова протянутые руки, — Нет, нет, нет... — Хэнк. — Отъебись от меня со своими нежностями. Сраный переговорщик. Может, дашь мне уже наконец умереть?! Если бы его еще не ранило это «я пытаюсь», это «вы убиваете себя», это лицо, это маниакальное желание защищать, вцепиться и не отпускать ни в коем случае. О, я знаю его, парень. Я его знаю. Коннор сказал ровным, звучным голосом: — Посмотрите на меня, Хэнк, — а потом, когда Хэнк всё-таки поднял на него взгляд, просто обнял его. Обвил руками его плечи, прижал к себе. Хэнк сидел неподвижно несколько секунд, слушая, как пульсирует чужой тириумный насос. Мир был — вот он, дотянись и возьми. Хэнк вжался в Коннора. Спрятал лицо у него где-то на животе, смял нос о жесткую ткань его пиджака, обхватил руками за поясницу, комкая пиджак пальцами. Коннор говорил тихо:  — Все будет хорошо, все будет хорошо, — не затыкался, в своей дерганной манере сыпать чертовыми переебанными предложениями, когда волнуется. Хэнк только сжал его сильнее, а Коннор освободил одну руку и стал осторожно перебирать пальцами его волосы: — Поедем домой. Может, это был вопрос. Может быть, нет. В любом случае, он позволил себя увести, взять себя за руку — и увести себя оттуда, как ребенка. У машины Хэнк обернулся и посмотрел на здание, на заросшие травой выбоины на асфальте, на этот мирный беспечальный прямоугольник, внутри которого где-то блестела невидимая, металлическая дверь — и вздрогнул, когда Коннор позвал его по имени.

***

Они ехали молча, и Хэнк с пассажирского сиденья смотрел, как свет фонарей мажет по ветровому стеклу, соскальзывает, стекает. Коннор довез его домой, Коннор довел его до постели, Коннор обнимал его несколько часов подряд. Коннор ушел на работу, звонил ему четыре раза за день и, вернувшись, первым делом снова обнял. Спросил, как прошел день, напомнил ему о собаке. Если бы при этом у него диод панически не пульсировал желтым, можно было бы даже сделать вид, что вчера ничего не произошло. Что все было хорошо. Что все было нормально. Не было. В три часа ночи Хэнк стоял на светофоре, сжимал руки на руле и с нервным смехом думал, что сейчас было бы так невыразимо смешно не доехать, съехать в кювет, впилиться в дерево, не вписаться в поворот — просто потому, что у тебя дрожат руки, которые дрожать не должны. Он очень хотел оставить что-то многозначительное, пафосное почти, может, записку на тумбочке, вроде: «Вырасти из меня, пожалуйста» — но ему не хватило лицемерия. Отчитывать кого-то за желание воскресить покойника, в любом виде, в каком только получится, это немного не то, что он смог бы сделать с чистой совестью. Хэнк не верил в карму, но это все было так невероятно смешно. Невероятно смешно. Больше всего он очень хотел остаться и не ехать никуда — обнять Коннора чуть сильнее, чем следовало, и остаться. Купить собаку, ходить в парк, ждать Коннора с работы, увезти его в Канаду и начать там новую жизнь — без полиции, без Камски. Сделать вид, что всё в порядке, что не так уж и сложно смириться с тем, что ты состоишь из обрезков. С тем, что ты — не ты, а какая-то копия с копии, урезанная и обгрызенная по краям. Но Хэнк закрывал глаза — и видел их: болванку на двери, безногого на стене, того, с пробитым лицом. Ему было так невероятно погано. Заброшка стояла особняком, это было очень удобно — и немного облегчало его совесть. Он вынул контейнеры из багажника и сделал вдох.