Мой личный сорт дофамина

      Крик разрывал чувствительные перепонки моих ушных раковин, она молила… Нет, она нещадно визжала и срывалась на хрип о том, что хочет единственного, чтобы я её отпустил и более не трогал.       Она испытывала невыносимую боль от моих действ, покуда я овладевал её хрупкими коленями, пошло и нагло раздвигал ноги, дабы насладится ей вновь, пока та в конвульсиях, непримиримых ни с чем, стирала привязанный железной проволокой запястья в кровь, сопротивляясь снова и снова. Спасибо моей новой подружке за прельстившую идею — я следующим днем тут же, при возможности, воплотил ее в жизнь.

      Запах боли и отчаяния припирал к горлу, жадно першил, в страстной агонии предоставляя мне власть над бледнолицей девушкой, а после затихал, как затихала и она, испуганным и заплаканным личиком всматриваясь в мои глаза очами, полными испуга, ненависти, божьей отрешенности и униженности.       Что она во мне видела? Предателя, что посмел прикоснуться к её невинности и провести острым лезвием, разрезая и разрывая её плоть раз за разом? А может, она мечтала сотворить со мной то же самое?..       По праву, можно считать меня сумасшедшим. Ну да такому, как я, ничто человеческое ни чуждо: ни еда, ни воздух, ни плотские утехи, только вот в чем казус. Тогда я позволил себе большее, а позже не был в силах обуздать свой голод и дикую страсть.

Она свела меня с ума.

      Элизабет всем сердцем желала дарить свою любовь и получать в замен хоть капли, сотые доли несчастного внимания от любимого графа, но всячески получала отказ. Даже на правах его жены.       Девочка, она была так молода, её годы с лихвой шагают вперёд, и вот он, самый рассвет того прекрасного и удивительного, что в ней есть, но нет. Госпожа предпочитает это в себе гробить, закапывая заживо всю ту прелесть и благородное благоухание, кое таится в ней. Зачем?

Я её искренне не понимал.

      Теперь я знал, что кроме шрамов на её руке от острого лезвия ножа, запястья будут перебиты ссадинами и повреждениями, что одарил я, но иначе я не мог поступить. Этот приторный запах вновь проступающей крови на порезах, витающий аромат первого шага в чужое ложе — я вознамерен и дальше делить его с объектом моего вожделения.       Мои горсти самообладания развивались по ветру при каждом мёртвом взгляде потерянной души контрактора на любящую его девушку. Что, а постарался я на славу, окрасив его душу за это время в черноту и окунув в самые омерзительные поступки, кои может совершить смертный, допущенный до власти. Он предпочитал дерзких и невоспитанных шалав с балов, от коих несет развратом, чрезмерной похотью, грузом грязи, болезней и блядского лицемерия.

Ему все это нравилось.

А мне нравилась та, которую этот выродок даже не возжелал бы в совершенно непристойном состоянии. Почему?..

      С момента попытки самоубийства прошло около трех месяцев, а ежели быть точнее, то два месяца и двадцать восемь дней, но меня и по сей день не отпускала дрожь при виде только нагих выступающих ключиц, довольствующих мой изысканный вкус. Шрамы на её руке затянулись уже с недели две, но на сущности моей это оставило неизгладимый след — не будь контракта, контрактора ждала бы зверская и изумительная смерть.       Зеленоглазые очи таращили на меня свой блеск ярких софитов, как если бы я смотрел на солнце, не будучи им ослепленным, но, право, она и сама сияла, словно лучи негаснущей звезды. Даже с этими темнеющими над равнинами её белоснежной коже щёк, тёмные пятна под глазами — прелести это только прибавляло, хотя измученности виду и прибавляло скромнейшую толику.       Она знала, что сегодня Фантомхайв будет развлекаться со своими путанами в супружеском ложе, от этого её хмурость нападала на изящные изгибы ухоженных бровей — как все мерзко, внимание всем, кроме неё.

Как же она глубоко ошибалась.

В подпитом состоянии и, ничего странного, под веселящим дурманом, он завалился к ней в комнату и начал приставать. Шаги его я заслышал ещё пока тот уверенной походкой невнятно брел до нашего поместья около двух километров, а уж топот по старинным дубам лестницы и подавно. Она сопротивлялась. Конечно, госпожа Элизабет не так себе представляла себе «первую брачную ночь» — господин был просто невменяем и проявлял излишнюю агрессию. Слышалась разбитая вдребезги посуда, звенящая, словно колокол в церкви близ поместья, крики Мидфорд и прочие сквернословия, позволенные им в её адрес. Я опомнился от треска блюда в моей руке, вонзающимся ароматом собственной крови в нос и осколки во плоти, тут же сорвался и поднялся к комнате, избегая шума, а после отворил скрипучую дверь…

***

— Простите ли вы меня за это? — я осторожно прильнул холодным лбом к горячей коже бёдер моей госпожи, после же проникновенно наигранно выдохнул так, словно мир рухнул от содеянного. На самом же деле я ничего не чувствовал, кроме желания обладать. Раз за разом. Покуда она рядом. Нахлынувший животный инстинкт раскрывался во всей природной красе, выставляя меня, как несдержанного и озабоченного слугу. Синяки на её теле до сих пор не сошли с прошлого срыва Фантомхайва, красуясь, будто размывы синевы на белом полотне — неуместные и лишние. Я слышал её сердцебиение и чувствовал запах сладкого парфюма, щекотящий нос. Он перебивал её природный запах, манящий и первоестественный, словно младенчески девственный. Пальцы тонкие и слабые, незабвенно аккуратно легли поверх моей головы, а после скользнули к щекам, разгорающихся багровым румянцем. — Себастьян… Зачем ты это сделал со мной?.. — хриплым, сиповато-сорванным голосом щебетала она. Почему не хрипела, да лишь потому что её голос схож с пением птиц в утреннем лесу даже в такой, убитой форме. Её субтон продрог, перебираясь унылыми нотками в моей голове — тело её ныло, а первое ощущение, доставленное ей было противным, режущим и резким, бесстыжим и… Развратно манящим? Она вдруг затихла, понимая, что не получит должного ответа, как я уловил смешанное со стыдом дыхание, а после её рука плавно скользнула по одеялу и потянула его на себя. Девушка только сейчас обратила внимание на следы крови в краях белоснежный постели.       Я повел вороную голову к ее вздымающейся часто и резко груди, не желая больше подстраиваться под рамки этого мира. Всё предельно просто — захотел и получил. Находя в этом объятии хищника и жертвы извращенное упоение и мнимое спокойствие, моя рука безмятежно исследовала ее полуобнаженное тело — девушка больше не сопротивлялась, но роняла шумные выдохи, скорее похожие на всхлипы, нежели на отзыв субтильным ласкам властных мужских рук. Я чувствовал сизоватый отблеск страха в ее глазах и, тем не менее, она выбрала правильный вариант — приласкать и успокоить животное в моём лице.       К изумрудным софитам очей вновь подступили слезы, её лицо приобрело багровый оттенок, а дыхание сбилось. Психоэмоциональное состояние дало сбой — у девушки начиналась тихая истерика. Она бродила по моему смольному затылку, перебирая черные пряди, зарываясь в них горячими пальцами, выдыхала судорожно, в попытках восстановить дыхание. И быстро с этим справилась. Какая сильная девочка, я не ошибся.       Вечером она вновь попытается совершить попытку самоубийства — поднимет в испуганном лице опухшие от слез глаза и с ужасом посмотрит в мои глаза, осознав, что мне ничего не мешает ее остановить. Границ личного пространства больше не существует, ее мучитель возомнил себя богом, либо у нее помешательство от микстур. Вопросов больше нет, она стала господствующей днем ночной пленницей. Её сердце перестанет принимать происходящее, как нечто ужасное, лишь спустя еще несколько месяцев. Испытав на себе то, как быстро судьба может сменить позиции на излюбленной мужем шахматной доске, как пешка становится сильнее, занимая всё ближние позиции к королеве: диссонанс, требующий повиновения. Я вижу отголоски стокгольмского синдрома в душе — пока он не проявился, но, как только вновь произойдёт ситуация, где я встану кирпичной стеной на защиту, жертва начнёт вожделеть своего обезумевшего слугу.

      Холодный расчет. И щепотка безумной страсти. Это всё, что нужно, чтобы повернуть ситуацию на благоприятный исход для своей сущности и насладится уже тем, что упускает мой глупый контрактор, кой с утра снова оставил свою сладкую девочку без присмотра, предпочитая бездушные бумажки живому телу.

— «Ma belle dame», Elizabeth.