Traum

Дом встречает Минджу непониманием. Встречает сотней немых вопросов, застывших в глазах отца, растерянной улыбкой папы и тёплыми объятиями сонных братьев. Минджу подкосило именно последнее. Он так и стоит на коленях в прихожей, обнимает детей, обжигает горячими слезами воротники их пижам, сильнее прижимает, будто если он вдавит их в себя — это его боль преуменьшит, хотя бы часть заберёт. От объятий не легче, от них только хуже. Если до этого момента он держался, то сейчас дамба от эмоционального взрыва слетела, и затапливают небольшую квартирку в пригороде не слёзы омеги, а концентрированная, копившаяся годами, отдающая запахом серы, поднятая из самых глубин боль. Он с трудом отпускает братьев, проходит в гостиную, на ходу разматывая бинт, и, сев на диван, произносит одно только: — Я устал. Я очень устал. Пять часов сквозь непроглядную мглу, которую даже фонарные столбы не освещают, ведь мгла, его взор затмившая, идёт изнутри. Пять часов один на один с разъедающим каждую клеточку организма отчаяньем. Пять часов на опровержение теории, что в современном мире лучше прятать всё в себе, что свою боль показывать табу, её только закапывать и закапывать — никому твои проблемы не нужны. Минджу свято в это верил, всю свою жизнь маску носил, непробиваемость изображал, гранитом был. Улыбался всем: семье, отцу, братьям — родным и не родным, репортёрам, будущему мужу. Настолько, что думал, его когда-нибудь судорога лицевых мышц схватит и он навеки с этой бесцветной улыбкой останется. А Минджу просто нужен был человек. Один единственный, кто бы понял, кто бы сейчас просто сидел рядом и молчал. Лгут те, кто говорит, что боль наедине легче переносится. Боль в одиночестве утрамбовывается, слой за слоем накладывается, но она всё там же, сидит, растёт, как пирамида. Это самый главный самообман человека, его личная катастрофа. Минджу всю дорогу до Траума судорожно сжимал руль, выжимал из автомобиля под двести километров в час и душил ещё в зародыше готовые вырваться наружу рыдания. Не в этот раз, не наедине. Минджу нужен кто-то, хоть кто, иначе можно даже разбиться. Он застрял не только между двумя городами, он застрял между жизнью и смертью, где первая — одни пытки, а вторая — неизвестность, что не делает её менее страшной. Омега не осмелился бы поднять на себя руку, как бы и ни мечтал закрыть глаза навеки, но почему бы у машины не отказали тормоза, почему бы не выскочило на дорогу какое-нибудь животное, и не пришлось резко свернуть влево в тот дуб с размаху, да хоть в ограждение. Главное, что это была бы случайность, авария, а не самоубийство. Не было бы стыдно за себя, да и родители себя виноватыми бы не чувствовали, но когда Минджу везло? Никогда. Именно поэтому он сидит сейчас в небольшой гостиной родителей и невидящим взглядом рассматривает свои руки, те самые, которыми он на прицеле Бобби держал. Минджу не понимает, от чего ему сейчас тяжелее: от того, что он носит под сердцем ребёнка чудовища, от того, что собственными руками убил это же чудовище, или от того, что он вернулся в никуда и не знает, что делать со своей ролью. Кажется, больше всё-таки второе. Минджу — убийца. На земле, как и на небесах, всем плевать, что его им сделали. Минджу теперь это бремя через всю жизнь нести, каждое утро в зеркале лицо, отнявшее чужую жизнь, видеть. А ведь всё должно было быть по-другому. Мальчик, выросший в самой богатой и известной семье города, носящий её фамилию, омега — объект зависти всех остальных, он должен был закончить учиться, принести пользу городу своим талантом, застроить его своими так уже и не успевшими родиться проектами, потом встретить своего принца, сыграть роскошную свадьбу и родить ему чудесных детей. Но всё это треснуло в миг, когда Дэ Мин одним своим словом отправил его в Вилейн. Хотя, что треснуло-то, если вся реальность Минджу — это криво склеенные осколки чужой жизни. Жизни Тэхёна. В итоге он связал свою жизнь с отвратительным человеком, прожил в боли и мучениях два месяца, а теперь еще стал и убийцей. Не зря ведь говорят, хочешь рассмешить Бога — расскажи ему о своих планах. Да у Минджу их отныне и нет. Есть только он и сползшая с лица и зажатая между пальцев маска. Кажется, именно сейчас с этим грузом в тонну на плечах он впервые чувствует себя настоящим. Отец помогает ему подняться и, усадив в автомобиль, везёт в больницу. Врач, которому приходится хорошо заплатить за молчание, накладывает на рану шов и отправляет омегу домой. Не в Вилейн, не в особняк Минов, а именно домой.

***

Джин наливает виски на два пальца, опускает в бокал кубик льда и, перешагнув через лежащий в луже крови труп, садится в кресло. — Ты жил, как свинья, так же и сдох, — обращается он к заснувшему вечным сном бывшему партнёру. — Будто не человека, а борова пристрелили, — морщится Джин и делает первый глоток. Когда большая стрелка на настенных часах остановится на шести, Джин объявит Вилейну о смерти лидера, а пока эти двадцать минут можно насладиться виски и подумать об уже близком будущем. Сколько бы Джин ни бежал от «короны» — она всё равно его настигла и сделала это насильно. Быть тем, кто дёргает за ниточки, — всегда было идеальным вариантом для Джина. Да, ты не можешь пожинать лавры своих успехов, но в то же время и неудачи не будут связаны с твоим именем. Прекрасная стратегия, на которую способны только сильные этого мира, ведь все остальные никогда не откажутся покормить своих демонов: таких как алчность, гордыня, жажда славы. Джин столько лет прекрасно справлялся со своей ролью, с удовольствием занимал эту позицию, сам же оберегал Бобби, как от покушений, так и от передозировок, но тут не смог. Джин понял, что Минджу несёт его марионетке смерть сразу же, как встретил омегу, но тогда он думал, что смерть эта не физическая, что Бобби заметит его красоту, тонкость его души, разок посмотрит в его глаза и потеряется в них. Но впервые великий стратег ошибся в своих ставках — не сработало. Потерялся сам Джин, а Минджу принёс Бобби самую что ни на есть настоящую смерть. Осуждает ли его Джин? Нет. Но за убийство надо отвечать. «Минджу», — смакует на языке альфа, проглатывает его с согревающей желудок жидкостью. Омега вошёл в этот дом, неся с собой свет, который погас сразу же, стоило ему переступить порог. Он ушёл из этого дома сломанным и грязным, ушёл с руками по локоть в крови, с глазами, в которых одна пустота. Ушёл разбитым, и виноват тут не только Бобби. Джин не собирался уделять какому-то омеге столько мыслей, но каждое воспоминание о нём полосует душу. Альфа из раза в раз возвращается к той ночи, не к сексу, а к рукам, обнимающим его шею, к сказанному шепотом «не отпускай», вспоминает доверчивость в чужих глазах, тепло тела, которое так не хотелось отпускать. Но он отпустил. Потом ещё и ещё. И сегодня это был последний раз. И именно сегодня в душе Ким Сокджина поселилось отвратительное чувство, зовущееся «сожалением». Стрелка уже почти на шести, ещё три минуты и надо делать объявление, надо выносить приговор. Он допивает остатки на дне бокала и, разжав пальцы, опускает его на пол. Бокал с глухим стуком бьётся о пол и катится в сторону. Джину, кажется, не нравятся его же правила. Первый раз за почти 30 лет он собой недоволен.

***

Тэхён часто-часто моргает, отводит взгляд в сторону, повторяет. У него нет особого опыта в общении с альфами, но в модном журнале, который он листал ещё будучи хозяином этого дома, за этот метод автор статьи давал голову на отсечение. Если не сработает, Тэхён его найдёт и точно голову отсечёт. Он идёт к воротам медленно, помнит о походке от бедра, в то же время старается ничем не выдать, что под свободным свитером на его живот плед намотан. Моргания помогают, альфа-охранник, открыто улыбаясь, смотрит на него, игнорирует что-то говорящего рядом второго охранника. Тэхён ставит на капот стоящего рядом джипа поднос, на который уложены нарезанные на треугольники сэндвичи с тунцом и лимонад, а сам, схватив бутылку воды с подноса, идёт к воротам гаража. Главное, делать всё уверенно, не давать им усомниться в том, что именно Тэхён сегодня присматривает за пленным. Занятые поеданием вкусных, собранных умелой рукой Джи сэндвичей альфы закрывают глаза на проскользнувшего в гараж омегу и только кричат ему в спину, чтобы он не задерживался. Тэхён второпях обнимает брата, разматывает обёрнутый вокруг своего живота плед и, положив рядом с Юнги воду, бежит наружу. Чем позже у Юнги обнаружат плед, тем лучше. Тэхён хотя бы на время согрел брата. Сегодня в особняке ознакомительный вечер с новыми хозяевами города. Весь дом с утра на ногах, Джи опять ругается с Эдом на тему, что он тут давно и лучше знает, что и где расположить, а альфа снисходительно слушает, но всё равно всё делает по-своему. Тэхён бегает между лужайкой и кухней, помогает оформителям с цветами и освещением, проверяет, работают ли все уличные обогреватели, как никак на дворе зима. Ещё только пять часов вечера, а омега уже выдохся. Он только опускается на отдаленную скамейку, чтобы перевести дух, как снова слышит своё имя, которое за этот день успел возненавидеть. А ведь когда-то он мечтал о другой жизни. Он и представить себе тогда не мог, что вместо жизни принца будет проживать жизнь нищего. Он перетаскивает стулья, когда видит идущего к нему с бумажным стаканчиком Чимина. — Держи, — протягивает ему стаканчик омега. — Это карамельный латте, подзарядишься, да и холод, пока обогреватели не включили, тут собачий. Тэхён протягивает руку за стаканчиком, открыв крышку, с подозрением смотрит внутрь и всё-таки делает глоток. Омега всё время смотрит на ворота гаража, думает, что Юнги бы тоже не помешало пить что-то горячее, а не только холодную воду. Чимин прослеживает за его взглядом и, вздохнув, идёт обратно на кухню. Через пару минут он возвращается с ещё одним стаканчиком и тоже передает его омеге: — Отнеси ему вместо воды, а то вижу, тебе в горло ничего без твоего альфы не лезет. Тэхён, впервые после капитуляции столкнувшийся с таким тёплым отношением, растерянно смотрит на омегу, а потом, взяв и второй стаканчик, быстрыми шагами идёт к гаражу. Он кокетливо улыбается охраннику, но улыбка так и застывает на лице, когда в паре шагов от охранника откуда не возьмись вырастает Чон Хосок. Откуда — становится ясно в следующую секунду, когда двор один за другим заполняют автомобили семьи. Как и хорошие хозяева, Чоны приехали пораньше гостей. — Теперь ты с моей охраной заигрываешь? — усмехается омеге Хосок и, спустив кожанку до локтей, идёт к нему. — Умно. Профессионально я бы даже сказал, но цель не оправдывает средства. Тэхён закатывает глаза, а потом, вытянув руку, показывает на стоящего на лужайке Чимина, на кофе и на ворота гаража. — Передай и вернись. Мы не изверги, пусть погреется, — говорит альфа и провожает взглядом Тэхёна. Юнги сразу же, пока латте не остыло, с блаженством выпивает его и на требования Тэхёна выпить и второй стаканчик улыбается, что не может. Младший всё равно оставляет рядом с ним свой кофе и идёт на выход. Хосок с места не сдвинулся. — Не надо заигрывать с охранниками из-за таких передач, приди и ска… напиши мне. Я ревную, — говорит серьёзно альфа вышедшему омеге. Тэхён от такой прямолинейности сперва теряется, но потом решает свалить это на шутку. Он смущённо опускает взгляд и быстрыми шагами идёт обратно на лужайку — работать.

***

Десятый час, вечеринка только набирает обороты. Дом и лужайку заполонили разодетые люди, все чествуют новых королей, приносят присягу. Тэхён сидит на балке, скрытый от глаз бомонда кустами, и с отвращением рассматривает тех, кто ещё вчера боготворил Минов. Хосок выглядит роскошно, Тэхён пытается, но глаз от альфы свести не может. Он одет в идеально сидящий на нём серый костюм, ходит по лужайке, общается, исходящей от него харизмой всех подчиняет. Вокруг него вьются омеги, кокетничают, Хосок флиртует в ответ, всем улыбается, везде поспевает. Тэхён сгорает от обиды, от несправедливости, бесится от реальности, в которой хозяевами вечеринки являются не они с братом, а Чоны. Диджей включает любимое омегой Titanium, и Тэхён, повторяя про себя текст песни, подбадривает себя. Все его мысли только о Юнги, о его безопасности. Он старается прятать страх, заселившийся в нём, отказывается верить в предначертанный Чонами исход для брата, но с каждым разом всё тяжелее. У дня «Х» не назначена дата, и Тэхён боится каждого. Каждое утро он начинает с молитв, чтобы не нашли отца, каждый вечер выдыхает впервые за весь день. Тэхён, может, эгоистичный и неблагодарный сын, но ему плевать на отца, плевать с того самого момента, как он, бросив детей, сбежал, чтобы уберечь свою жизнь. Если жизнь отца гарант жизни Юнги, то Тэхён будет продолжать молиться, чтобы его не нашли. Он нервно поглядывает на обменивающегося любезностями невдалеке Чонгука, мысленно шлёт ему самые страшные проклятия и обещает отомстить за каждую каплю крови Юнги. Пока надо держаться, надо быть титановым. Хотя бы для Юнги. Больше всё равно не для кого. Чимин прогуливается с бокалом красного полусухого, улыбается гостям, сам не замечает, как оказывается в саду. Он идёт в глубину сада, проводит ладонями по высоким кустам и, заметив скамейку у выключенного на зиму фонтана, опускается на неё. Чимин скучает. Тяжесть разлуки висит на ногах гирями: как бы омега себя ни волочил, ни изображал нормальное душевное состояние, в день по несколько раз он сдаёт. Вот и сейчас сидит на холодной скамейке, вслушивается в песню и чувствует, как в горле ком собирается. Чимин знает, что ему нужно решить этот вопрос, но он хочет побыть безответственным ребёнком, который откладывает решение на самый последний момент, всё оттягивает, потому что сложно, потому что невозможно. А пока он скучает. По его голосу в первую очередь. Он не помнит сейчас про ложь, про кровную связь, мозг блокирует все барьеры между ними, оставляет только образ Намджуна — образ того, в кого омега уже который год влюблён. Чимин любит этого альфу, сколько бы он ни отрицал, ни сбегал, сколько бы доводов против себе ни приводил — любит всепоглощающей, безумной любовью, любит без остатка, будет любить до самого конца. Омега эту любовь в себе шесть лет держал, лелеял, взращивал и дальше будет. Потому что ничтожно слово человека там, где она уже корни пустила, где с венами-сосудами свилась, единой со своим носителем стала. Чимин из титана, он всё равно справится, он найдёт выход, не сломается и это переживёт.

***

Намджун сидит с бокалом белого полусухого перед камином и всматривается в тлеющие угольки. Он скучает. Невыносимо. Зверь в нём так с ухода Чимина и не заткнулся, всё скулит да скребётся, и так израненное нутро ворошит. Чимин пришёл, перечеркнул все правила и законы, в титановом панцире дыру проделал, у неё края осыпаются, камнями в пропасть летят, дыра расширяется, скоро всего альфу поглотит. Но Намджуну впервые не страшно. Перед Чимином можно и без брони, брат его не предаст, не подставит, а если и решится, то альфа с его рук и чашу с ядом примет. Намджун любит его. Любит с самого рождения, но сейчас эта любовь другая. Она своим масштабом всё под себя подмять может. Чимин для Намджуна семья, его дом, огонь в его камине. Намджун ради него потерпит, листочки календаря переворачивать будет и с надеждой на дверь смотреть. Его омега вернётся в его дом, ведь для любви все преграды ничтожны, Намджун отчаянно в это верит, но по холодному металлу своего любимого пистолета всё равно пальцами проводит. Если судьба не хочет делать уступок, Намджун их из неё свинцом выбьет.

***

Юнги сильнее кутается в плед, который, как ни странно, у него так и не отобрали, и, прикрыв веки, слушает песню, шевелит губами, подпевает. Перед глазами кадрами вся недолгая жизнь проносится, он помнит всё и жалеет только об одном, о том, что позволил собой руководить, что согласился прожить не свою жизнь, что настолько погряз во лжи и образе, придуманном отцом, что слился с ним воедино, что не понимает уже, где он настоящий, а где альфа-сын Дэ Мина. А судьба не устаёт, продолжает в него камнями бросаться, только в этот раз камни на лезвие заменены, на кинжал, который один конкретный альфа не дрогнувшей рукой в его сердце вонзит, на пули, в его лицо каждый день чужими словами впивающиеся. Сколько этих пуль было, сколько ещё будет — Юнги пуленепробиваем. Его не сломать, не разбить, не заставить с пути свернуть, но в глазах волка тьма, от которой волосы дыбом встают, в глазах его боль и ненависть. Чон Чонгук не просто враг. Он не за казной прибыл, не за властью, а за чем — омега пока выяснить не может, но что бы это ни было — от этого пахнет безысходностью, горечью и человеческой болью. Омеге даже кажется, что будь тот ад, который в глазах альфы, в нём — он бы поступил так же. Оправдывать врага самое глупое, что можно сделать, именно поэтому Юнги и хочет всё понять, узнать правду. Узнать, почему на нём такое отвратительное чувство вины лежит, почему, не сделав ничего плохого, ему кажется, что он за эту боль в чужих глазах ответственен. Юнги нужно знать, нужен шанс рассказать, оправдаться. И он боится, что, ему так ничего и не объяснив, крышку гроба захлопнут, подать на апелляцию не позволят. А пока… Пока он сделан из титана.

***

Хосок ищет его глазами весь вечер, но нигде не находит. Позвать Эда и спросить в открытую ни в какие рамки не лезет, да и может скомпрометировать. Он ставит бокал на поднос официанта и, кое-как избавившись от омег, окруживших его, решает прогуляться. Альфа расслабляет галстук, медленными шагами обходит дом и уходит в свои мысли. Хосок титановый. Был. А сейчас в его броне брешь крохотная, размером с игольное ушко, но даже этого достаточно, чтобы в него понемногу омега просачивался, все мысли уже занимал. Весь день Хосок занят делами семьи, городом, партнёрами и врагами, но стоит сумраку заползти на улицы города, как он, бросив всё, хочет в особняк сорваться, не всегда получается. Он не знает про него ничего, даже возраста, но все «правила», которые используются при знакомствах, с Тэхёном значения не имеют. Он просто увидел его, он просто влюбился. Сперва в неординарную внешность, потом в характер дикой кошки, в эту надменность в глазах, которая прислуге присуща быть не может, но, видать, привычка греть постель своего хозяина привила Тэхёну господские замашки. Хосоку плевать на его альфу, плевать на всех альф, кто был у Тэхёна до — Хосок хочет быть последним. Он сможет приручить эту бестию, и тогда сумрак будет знаменовать начало чудесных ночей. Хосок гуляет, продолжает омегу высматривать. Находит. Тэхён видит, что альфа идёт к нему, слышит гул собственного сердца, заходящегося в груди, и ждёт. — Скучно, — Хосок окончательно стаскивает галстук и откидывает в сторону. — Тебе, я смотрю, тоже. Тэхён робко кивает. — Пошли, — альфа нагибается, хватает его за руку и идёт на передний двор. Тэхён еле поспевает за ним, кусает язык, сдерживая чуть не вырвавшееся «куда мы идём?», и замирает у ламборгини. — Садись, покатаемся, — заявляет Хосок и, приподняв дверцу, подталкивает омегу. Тэхён, прислонившись к машине, растерянно смотрит на него, потом на ворота, снова на него. — Ведёшь себя так, будто на улицу никогда не выходил, — смеётся Хосок, но смех его в горле застревает. В глазах Тэхёна ни намёка на шутку, там одна горечь плещется, за края переливается. Омега садится на сиденье, а альфа с растерянным видом обходит автомобиль. Тэхён и не выходил никогда, не считая попытки побега, которая провалилась благодаря тому, кто сейчас, ловко руль поворачивая, со двора выехал. — Поедем к морю, сделаем пару кругов и вернёмся, — прерывает неловкую тишину Хосок. Тэхён кивает. Альфа вылетает на трассу, ведущую к пляжу, прибавляет звук на проигрывателе и давит на газ. Омега сжимает ладонями колени, напрягается, на обгоне даже жмурится. — Испугался? — начинает сбрасывать скорость Хосок и останавливается на обочине. Альфа нагибается к вмиг вжавшемуся в дверцу омеге и, перетянув ремень через парня, защёлкивает его. Задерживается в этой же позе пару секунд, чувствует на щеке чужое горячее дыханье, усмехнувшись на то, как натянуто сидит омега, возвращается на своё место. — Не знал, что ты боишься скорости, — вновь вливается в поток немногочисленных автомобилей альфа. Тэхён отрицательно мотает головой и в доказательство, нажав кнопочку на панели, спускает стекло. Омега высовывает свою голову наружу и позволяет ветру трепать русые волосы. Он рассматривает фонари, редких прохожих, машины, потом чуть ли не визжит от радости, завидев вдали гладь воды, в темноте казавшуюся чёрной. Хосок поглядывает на омегу, сам не знает почему, улыбается, нарочно придерживается близко к ограждению, даёт парню насладиться видом, а сам любуется им. Лунный диск отражается на поверхности воды, завораживает красотой. Тэхён качает головой под музыку, всё из машины выйти порывается. Альфа паркует автомобиль на выступе и, выйдя, обходит его. — Выходи, — протягивает Хосок руку, Тэхён, не задумываясь, вкладывает в неё свою ладонь. Они сидят на капоте ламборгини, один в костюме, второй в форме для прислуги, нынешний и бывший хозяева города смотрят вдаль, и каждый думает о своём. Тэхён о том, что впервые вышел на свободу, и наслаждается ею, что видит море не на картинках, а в реальности. У него дух захватывает от этой красоты, и пусть даже он не может поделиться своими чувствами. Единственное, что омрачает настроение — это то, что видит он эту картину и испытывает все чувства именно из-за Хосока. У Хосока тоже захватывает дух, и море тут не причём. Он любуется длинными ресницами, восторженной улыбкой, глазами, полными счастья и радости. Альфа уверен, что если Тэхён так когда-нибудь посмотрит и на него, то его зверь не выдержит, на колени встанет и голову перед ним склонит. Хосок влюбился уже не помнит в который раз, и самое смешное, что в одного и того же человека. Брешь в титановом панцире отныне размером в чёрную дыру. Всю дорогу до дома Тэхёну плохо. Хосок это прекрасно чувствует, причину не спрашивает, уверен, даже если Тэхён ему её напишет — ответ ему не понравится. От недавней восторженности и хорошего настроения в Тэхёне ни следа, он нервно жуёт свои губы, душит в себе слёзы обиды и, не отрываясь, в ночь всматривается. Судьба над ним издевается, ведь омега только что провёл лучший, пусть и короткий вечер в своей жизни и провёл его с тем, кто лишил его семьи. Тэхён ненавидит себя за слабость, за то, что ведётся на человека, который завтра недрогнувшей рукой убьёт его брата. Омега вспоминает все свои планы и цели, убеждает себя, что секундное помутнение связано именно с ними, что Хосок всего лишь объект достижения цели, а не тот, от кого внутри лавины сходят, из-под них новое чувство обнажается. «Я не хочу. Я не хочу в тебя влюбляться», — про себя шепчет, точеным профилем любуется, но когда она спрашивала, когда предупреждала? Ей вечно плевать на итог, на все можно и нельзя, она приходит, грудную клетку вскрывает, в неё зарывается, а ты потом своё сердце кусочками выплёвывай и вечное: «Почему, если ты мне не предназначен, я тебя полюбил?» — спрашивай. Хочется взвыть на луну. Хочется проклинать свою судьбу, поторговаться, встретиться в других обстоятельствах, по другим причинам, но всё, что остаётся, — это смириться. Залатать дыру в панцире, запихать в неё своё же изрешечённое несправедливостью сердце и забиться в угол. Когда они возвращаются в особняк, то ощущение, будто и не уходили. Народ по-прежнему гуляет и развлекается, никто даже не заметил их исчезновения. Почти никто. Стоит Тэхёну появиться на кухне, как за ним приходит Чимин. — Идём, покажу тебе омегу брата и дам пару инструкций, — Чимин тащит Тэхёна на лужайку и тычет пальцем в стоящего невдалеке Чонгука и красивого брюнета рядом. Тэхён в уме даже присвистывает, потому что омега и правда невероятно красив. — Не обманывайся его внешностью, — будто читает его мысли Чимин. — Мерзкий тип, который спит и видит моего брата своим мужем. Но хрен ему. Я своих братьев таким лицемерам не отдам, — чуть ли не топает ногами, обутыми в брендовые ботинки, Чимин. — Как, кстати, покатались? — поворачивается он к Тэхёну и, подавшись вперёд, внюхивается. — Не трахались, странно, — хмыкает Чимин. — Прям не узнаю Хосока. Тэхён смотрит на омегу и еле сдерживается, чтобы не осыпать его вопросами. Он хочет спросить столькое, даже то, что любит Хосок на ужин, на каком боку спит, но не может, вслушивается в любое слово про него, впитывает. — Ты сказал мне, что любишь его, — кивает в сторону гаража Чимин. — У нас разные понятия любви, значит, потому что ты жрёшь глазами моего брата. Ну, или же ты солгал мне, и не только мне. Тэхён отрицательно машет головой, но Чимин взгляд, полный сомнений, не уводит. — В любом случае, врать нехорошо, — говорит омега. — Ложь, даже во благо, делает в итоге больно. Я сам сейчас через это прохожу и поэтому знаю. Если ты скрываешь что-то от дорогого тебе человека, то лучше открыться. Ты хоть написать можешь. Не лги. Не знаю, как Мины, Чоны ложь не прощают, и я этим троим не прощу и припомню, — грустнеет Чимин. — Ах да, у меня же три брата, один из них мой любимый, — добивает он и идёт к Хосоку, оставив Тэхёна прибитым к месту последней новостью.

***

Чонгук слишком часто оглядывается. Всё глаз от серых ворот гаража оторвать не может. Он улавливает любое движение в той стороне, видит Тэхёна, два часа назад туда кофе несущего, брата, омеге что-то говорящего, мысленно себя к лужайке прибивает, на месте удерживает. Но желание это сильнее любого самоконтроля. Он опять хочет его видеть, опять хочет послушать, поспорить, просто побыть рядом. Гараж превратился в единственное место, куда Чонгуку хочется наведываться в день по десять раз, и сколько бы альфа сам себе не объяснял, что ходит по тонкому льду, что обычный интерес грозится или уже перерос в нечто большее, снова сдаётся. Он идёт к бару, забирает у бармена бутылку Moët & Chandon и, прихватив два высоких бокала, направляется к гаражу. Сознание убеждает, что он идёт его подразнить — сознание лжёт. Он просто хочет его увидеть. Прямо сейчас. Это настолько необходимо, что альфа всё равно ни на чём сконцентрироваться не может, даже Мирэлю внимание уделить не в силах, все его мысли за этими воротами. Он останавливается перед ними, к удивлению отошедших охранников, так и стоит пару секунд, будто духом собирается. «Быть того не может», — думают альфы. «Может», — усмехается Чонгук и толкает дверь. Юнги, сидит на полу и катает под ладонью пустой стаканчик, когда, подняв глаза, видит, идущего к нему Чонгука. «Плед заберёт», — первая мысль омеги. «Какой же он красивый», — вторая мысль, за которую он сам себя наказывает и больно кусает внутреннюю сторону щеки. Чонгук в синем костюме, надетом на белую рубашку, волосы небрежно уложены, а запах миндаля не перебивает даже так горячо любимый им Dior Homme. Альфа к пледу не тянется, опять подтаскивает к Юнги стул и, сев на него, раскупоривает бутылку. — Я праздную сегодня победу, — приподнимает уголки губ в улыбке Чонгук. — Она будет слаще на вкус, если я разделю её с тобой, — он разливает в бокалы шампанское и протягивает один из них Юнги. — Выпьем за падение Минов и за правление Чонов. Юнги протягивает руку и, взяв бокал, сразу швыряет его о пол, разбив на сотни осколков. Взгляд напротив сразу мрачнеет. — Я сдохну, но за тебя не выпью, — цедит сквозь зубы Юнги. — А жаль, — вздыхает Чонгук, залпом опустошает свой бокал, вновь наполняет. — Тебе плед притащили, даже кофе, а благодарности никакой, ведь я глаза на это закрыл. — Чего ты хочешь от меня? — подняв голову, смотрит на него Юнги. «Тебя», — вертится на языке, самого Чонгука смешит. Он встаёт со стула, отодвигает его и, поставив на него бутылку и бокал, опускается на корточки перед омегой. — Хочу, чтобы ты признал, что вы проиграли, что ты всё потерял, что ты сегодня никто и дышишь только потому, что я разрешаю. У тебя ничего нет, но смотришь с таким гонором, так подбородок задираешь, что раздражаешь. — У меня есть моя гордость и есть Тэхён. Мне многого не надо, — отвечает омега. — Гордость твоя на эшафоте испарится, за миг до петли на твоей шее на колени тебя поставит, и будешь о помиловании просить, а твой Тэхён моему брату постель греет, — подмигивает альфа и мгновенно получает кулаком в челюсть. Чонгук вскидывает руку, но кулак замирает за пару сантиметров от зажмурившегося в ожидании удара омеги. — Чего струсил? — подняв веки, в удивлении смотрит на разъярённое лицо напротив Юнги. — Боюсь, рассыпешься. — Как видишь, после драки в доме я не рассыпался, — хмыкает Юнги. — А я не особо сильно старался. — Не делай мне одолжение. — Жаль, что ты не… — осекается Чонгук, смерив парня пронзительным взглядом. — Что? — злится Юнги. — Что ты не омега. — Что… Юнги не знает, как реагировать, у него открытая паника, неужели Чонгук узнал правду, неужели проверяет… — Какое это имеет значение? — прокашливается Мин, надеясь, что не выдал себя. — Большое, — резко подаётся вперёд альфа, обжигает его губы своим дыханьем. — Твой характер бы и омеге, я бы нашёл способ, как тебя из дикаря в шёлкового превратить. — И как же? — выдыхает ему в губы Юнги, неосознанно свои облизывает, глаза по чужому лицу бегают, пальцы покалывают от желания прикоснуться. Он будто под гипнозом, чёрная бездна в глазах напротив его на дно засасывает, Юнги сам в неё падает. Чонгук чувствует, как зверь внутри замирает, как всё вокруг останавливается, он даже музыку со двора слышать перестаёт. Он слушает его дыхание, рассматривает его кожу, внюхивается. Именно от последнего у Юнги начинается паника, он подаётся назад, будто стену пробьёт и по ту сторону вылезет, кладёт ладонь на его грудь , барьер выставляет и, кое-как выжав из себя улыбку, выпаливает: — Ты всё-таки по альфам. «Я по тебе, и уже похуй, кто ты». — Ты всё-таки дикарь, — усмехается Чонгук и встаёт на ноги. — Я оставлю тебе шампанское, у меня шикарное настроение, так что наслаждайся. Альфа идёт к воротам, провожаемый пристальным взглядом омеги, когда у него звенит телефон. Чонгук останавливается и, достав мобильный, отвечает. — Вы уверены? — спрашивает он собеседника и, послушав ответ, блокирует телефон, и поворачивается к Юнги. Что бы Чонгуку ни сказали, Юнги по его глазам видит, что новость эта лично ему ничего хорошего не принесёт. — Ну что, волчонок, нашли твоего отца, — усмехается Чонгук, а Юнги грохот под грудной клеткой слышит, за ворот футболки хватается, будто он падающее вниз сердце удержать сможет, будто он с этой новостью справиться способен. Он, не веря, на альфу смотрит, всё послышалось, надеется. — Что ты весь пыл растерял? — идёт обратно к нему Чон, омега даже не дёргается, не борется. Юнги, как огонь, на который чан воды вылили, даже дыма не осталось, золой по бетонному полу размазан, себя под его обувью видит. — Ведь приговорённым к смертной казни готовят отличную трапезу, — продолжает тем временем альфа. — Я распоряжусь, чтобы тебе принесли всё самое вкусное с моего стола, — проводит он ладонью по его волосам. Язвит, добивает словами, но так ожидаемого чувства эйфории не испытывает. Режется об отчаяние в чужих глазах, тяжесть этого взгляда не выдерживает и, поднявшись на ноги, уходит. Оставляет Юнги и уходит. Отменить казнь — предать память отца. Отменить казнь — предать себя. Отменить казнь — нужна причина. Но нет ничего, что бы заставило её отменить. Сейчас он в глаза альфы в гараже посмотреть не может, отменит казнь — в глаза народа Ребелиона не посмотрит. Чонгук окончательно в себе запутался, он нервными шагами лужайку мерит, а потом подзывает Эда. Чон приказывает ему всё самое вкусное и лучшее для Юнги собрать и чтобы именно Тэхён отнёс ужин и остался. Сам альфа берёт у бармена двойной виски, говорит подошедшему Мирэлю «потом» и идёт в сторону сада. Нельзя, неправильно, аморально — Чонгук эти слова про себя миллион раз касательно Чимина повторял, но какая ирония — теперь лично себе их вторит. Они только ему адресованы, они все про альфу в гараже, того самого, кто в титановом панцире дыру проделал, которого не бить, а тем более, казнить не хочется, а целовать. Вот только Чонгук отчего-то уверен, что один поцелуй, и он в нём с головой утонет, что эта опасная грань, перейдя которую, не возвращаются. Он даже сейчас стоит у бара, а сам всё на гараж смотрит, всё о нём думает, рубашку на груди на две пуговицы расстёгивает, несмотря на холод, отпечаток чужой ладони горящий под ключицами чувствует.

***

Юнги не титановый. Он стеклянный. Чонгук уже столько времени как вышел, а омега по-прежнему на закрывшуюся за ним дверь смотрит, сам не понимает, чего ждёт. Он столько себя сдерживал, столько по кусочкам собирал и спаивал, а тут взял и разбился — от одного взгляда волчьих глаз в порошок под его ногами превратился. Кто говорит, что смерть не страшна, утверждают это до её прихода. До момента, когда она, поскрипывая вековыми костями, рядом присаживается, глазами-дырами прямо в душу вглядывается, «я за тобой» предупреждает. — Я не хочу, — шепчет ей Юнги. — Я не хочу умирать.

Вот только она не спрашивала. О желаниях Юнги тем более.