The Deep End

— Вы должны оставить эту затею, сейчас опасно прерывать вашу терапию, — мягко сказал доктор, вглядываясь в беспокойство молодого человека, чьи синяки под глазами становились с каждым днём только больше. — Я хочу увидеть, спать без него не могу, — едва слышно выдохнул Минсу, видя перед собой только лицо Чимина, слыша его звонкий смех. — Как вы объясните ему свой визит? — Что делать, если я не могу без него, доктор? — устало протянул Кан, откидываясь назад, упираясь головой в мягкое кресло. — Давайте проведём ещё несколько сеансов, а там будет видно, — задумавшись, изрёк доктор. — Вам нельзя видеть его пока. Отсутствие Чимина является неким раздражителем, а это нам только на руку. — Но если я буду слаб, то Богом… — Минсу всхлипнул, цепляясь пальцами за подлокотник кресла. — Успокойтесь, — утешительно сказал седовласый мужчина. — Всё будет в порядке, никто не тронет вас, никто не будет запугивать или делать больно. Вы ведь доверяете мне, — он дождался слабого кивка. — Тогда прислушайтесь к моим словам. Минсу прикрыл глаза, оживляя отпечатанный под веками образ Чимина, видя его рыжие волосы. Кан Минсу готов подождать ещё чуть-чуть.

***

Тэхён впервые в жизни осознал, что такое страх. Не те детские выдумки и глупости, а вполне реальный страх, из-за которого люди заикаются или вообще перестают говорить. Тэхён проснулся из-за крепких ладоней, что сжимали его шею, чувствовал чужие слёзы на своём лице и слышал тихий скулёж парня, который умолял не уходить, не оставлять его одного. Чонгук душил Тэхёна, а тот широко распахнул глаза, пытаясь что-то хрипеть и кричать, освободиться от цепких пальцев, которые с каждой секундой отнимали у него всё больше и больше воздуха, угрожая отнять жизнь. Он стал отбиваться, но Чонгук был будто в трансе, а его задёрнутые поволокой глаза светились в темноте, переливаясь в свете уличных фонарей, который спокойно проходил сквозь незашторенное окно. — Пожалуйста… — хрипел Тэхён, пытаясь спихнуть с себя тяжёлое тело, но Чон не слышал, он рыдал, захлёбываясь и крепко сжимая пальцы, доводя до ещё большей истерики. Тэхён пинался, царапался и наконец скинул с себя Чонгука, со всей дури заехав ему в глаз. Ким скатился с кровати на пол, трогая руками своё горло, закашливаясь и пытаясь прийти в себя. Он отполз к стене, чувствуя животный страх, что парализовал всё тело, заставляя тихонько сидеть, боясь, что сейчас Чонгук опять вцепится в него. Пространство разорвал громкий, утробный крик. Чонгук, громко всхлипывая, вцепился пальцами в свои волосы, пытаясь вырвать клок, чтобы осознать, понять, где реальность, а где сон, в котором он душил собственную мать. Он катался по постели, не замечая ничего вокруг, пока из его губ не сорвался тихий зов. — Тэхён, — едва слышно выдохнул тот, на что Кима передёрнуло, он поджал под себя ноги и сильно задрожал. Чонгук поднялся на кровати и вполне осознанным взглядом прошёлся по комнате, подмечая маленькую фигурку, что боязливо сжалась в углу, дрожа от страха. Чон в два шага преодолел расстояние между ними, тут же падая перед Тэ на колени, с опущенными в пол глазами. — Ты — копия этой блондинистой суки. Я принял тебя за неё, когда после порошка делал тебе больно. Я жал на твои плечи, — хрипло шептал Чонгук, судорожно всхлипывая, — хотел, чтобы гвозди впивались в твою спину, но видел перед собой её лицо. Я ненавижу свою мать, — он закусил ребро ладони, сгибаясь пополам. — Я ненавижу её за то, что не знаю, что такое тепло и что с ним делать. Я настолько привык к холоду, что рушу всё на своём пути, что хоть немного отличается от него. Я привык биться головой об лёд, привык, что на том берегу меня никто не ждёт, — горячие слёзы капали на холодный пол, а Чонгук выл, пытаясь не умереть от сожаления и отчаяния, что затопили всё нутро, скрывая остальные чувства. — Ты болен, — едва слышно всхлипнул Тэхён, отодвигаясь ещё дальше, вжимаясь в стену. — Я боюсь тебя, — он хватался руками за свою шею и тихонько всхлипывал, чувствуя, как отрешённость накрывала с головой. — Не бойся, — надрывно прошептал Чонгук, протягивая свою руку, от которой Тэ отмахнулся, словно от огня. — Я ведь тот самый Чонгук, принцесса, — он приложил руку к своему сердцу, надавливая на грудь. — Не позволяй Эдиповому комплексу встать между нами, не смотри на меня так, будто я не значу ровным счётом ничего. — Н-нет, — громко всхлипнул Тэхён. — Ты не знаешь меня, а я не знаю, что у тебя здесь, — он ткнул Чону в лоб, тут же отдёргивая палец, словно только что он коснулся горячего угля. — Пожалуйста, — он сделал глубокий вдох, собираясь со всеми силами, — прими моё решение. Ты сказал, что позволишь уйти, когда я захочу. Так вот: я хочу сейчас. Чонгук покорно склонил голову и тяжело кивнул, поднимая свои полные слёз глаза к Тэ, вглядываясь в его, видя в них только безграничное опасение. Он поднялся с пола, подавая руку Киму, но тот проигнорировал её, опираясь о стену. Тэхён не помнил, как он покинул квартиру Чонгука, как ехал в такси, пытаясь не рыдать громче радио, которое лупило на всю, спасибо понимающему водителю. Единственное, что было перед глазами — полные слёз чернильные глаза, а в ушах — горечь его слов. Хотелось разбиться к чертям, лишь бы не чувствовать эту боль. Тэхён не должен жертвовать собой во имя спасения чьей-либо заблудшей души. Тэхён уверен, что поступает правильно. Тэхён… он — не панацея, он — обычный парень. Парень, который влюбился в неуравновешенного человека, и с каждым километром, который преодолевало жёлтое такси, он чувствовал, как сильно отдаляется от своего сердца, которое поднёс Чонгуку на блюдечке, совершенно забывая ему об этом сказать. Он хотел бы забрать его назад, но оно упрямое, голос разума никогда в жизни не слушало. Спать он не мог, кусок в горло не лез, а в жизни опять появились прежние приоритеты, прежний надоевший график — работа-дом-работа. Тэхён витал в облаках, путал заказы и несколько раз даже разлил кофе, пытаясь высмотреть в окне чужую чёрную Ауди. Но Чонгук сдержал обещание: он позволил уйти.

***

Чимин тихонько ворочался в кровати, рассматривая микроскопические морщинки под глазами Хосока, которые у него наверняка из-за той яркой улыбки, что не сходит с алых губ. Чимин провёл пальчиками по его ровному, небольшому носу, очертил скулы и прикоснулся подушечками пальцев к губам, чувствуя их мягкость. Вдруг, его руку перехватила чужая, и Хосок прижал его пальцы к своим губам, оставляя лёгкие поцелуи. — Всегда смотри на меня так, — хрипло прошептал Чон, от чего рыжий прыснул, заливисто смеясь. — У тебя глаза закрыты, откуда ты знаешь, как я на тебя смотрю? — кокетливо спросил он, пододвигаясь поближе, путая свои пальцы в высветленных волосах. — Я чувствую, — томно выдохнул Хосок, вмиг распахивая глаза, переворачиваясь и нависая над Чимином, вжимая его в матрас. — Ещё чувствую, как сильно ты хочешь поцеловать эти губки, — он выпятил губы и насмешливо щёлкнул Чимина по носу, заставляя его покраснеть и стыдливо отвести взгляд. — Ты такой красивый, — вдруг выдохнул Чон, оглядывая длинные реснички, маленькие глазки и влажные, немного искусанные, пухлые губы. — Хён, — возмутился младший, — ты смущаешь меня, — вдруг пропищал Пак и скинул его с себя, ныряя с головой под одеяло, чтобы избежать этого пристального взгляда. — А ты всё равно милый, — подытожил Хосок и обнял ворох из одеяла и Чимина, счастливо улыбаясь. — И мой. Мой Чимин-и, который мило смущается. — Я не могу привыкнуть к такому Хосоку, где мой хён и что ты с ним сделал? — вынырнул из своего укрытия Пак и вопросительно поднял брови. — Хореограф Чон остался в Сеуле, если ты о нём, — протянул блондин, ероша рыжие волосы. — Послушай, — он вдруг развернулся к Чимину всем корпусом и положил руку на его обнажённое, едва выглядывающее из-под одеяла плечо, — мне действительно было плохо, я был растерян и не знал, чего хочу, но ты — единственное моё верное решение. Я…я обычный парень из небогатой семьи из Кванджу, у меня есть старшая сестра, несколько друзей и работа… была. Но ты вытеснил это всё, поставив на первое место в списке моих приоритетов свою мордашку. Я, — он опустил глаза, — пытался прикрываться Дохёном, старался делать всё возможное, чтобы ты не ответил мне взаимностью, но… я эгоист, потому что я здесь, потому что я чувствовал себя ничтожеством, когда ты ушёл. Потому что я понял, что ничего не заменит мне тебя. — Хосок, — тихонечко выдохнул Чимин, выпутываясь из одеяла, обвивая Чона всеми конечностями. — Я… — он уткнулся носом в грудь Хосока, прикрывая глаза. — Не нужно. Ты не должен отвечать. Просто знай, что я серьёзен, и готов дать тебе столько времени, сколько потребуется, — Чимин часто закивал и сжал его талию своими цепкими пальчиками, боясь, что он сейчас растворится, а это всё глупый сон. Но, всё же Хосок здесь. Он помог Паку приготовить завтрак и собраться на работу, а потом даже пошёл с ним, шутливо спрашивая Чаён, не нужны ли им тренера. Та лишь хитро усмехалась и говорила, что у неё зарплаты поменьше, чем в «SG». Чимину несколько раз звонил Ван, спрашивал, что и как, говорил, что после скандального ухода хореографа Чона компания подала на него в суд и сейчас ведётся разбирательство, но Чон об этом и словом не обмолвился, поэтому Чимин тоже молчал, но при этом переживал. Они даже решили сделать этот несчастный вечер открытых дверей, и Хосок даже обещал заказать торт с огромным названием студии. Кажется, семья Пак уже давно смирилась с тем, что по кухне всегда шлёпает босыми ступнями сонный Чон Хосок, что он, иногда, рассказывает Чаён о методах активного завлекания потенциальных клиентов, преподаёт эстрадные танцы, готовит кофе в турке и громко смеётся. Он просто приехал и остался. Пустил корни в этом унылом доме и украсил собой здешнюю атмосферу, настояв на том, чтобы платить ежемесячную аренду и жить в соседней с Чимином комнате. Хотя, спали они всегда вместе, всё же Хосок говорил, что они оба парни, а этим существам личное пространство важнее пива и приставки. Чимин же молча радовался, познавал все прелести бытовухи и даже разок наорал на Хосока за то, что тот натоптал болото по всей гостиной. Чон тогда страшно обиделся и даже целый выходной сидел в своей комнате, не поддаваясь жалобному скулению и просьбам помиловать. Он был непреклонен, как и раньше. Под вечер сам вылез и, злобно фыркнув, завалился на кровать Чимина, попросив включить новую серию аниме, объясняя это тем, что её нужно срочно посмотреть, а у него программное обеспечение полетело. Спустя две минуты он прижался к Паку, а спустя пять уже во всю посапывал, забывая о том самом важном аниме. Чимину нравилось смотреть на спящего Хосока. Он был таким активным на протяжении дня, что видеть его спокойное лицо казалось самым забавным и интересным занятием на целом белом свете. Чимину нравилось смотреть на звёздное небо и чувствовать на своём затылке чужое дыхание, а на плечах тёплый плед, который Хосок всегда выносил ему на балкон, не давая замёрзнуть. Чимину нравилось дразнить Чона, отказываться брать плед и откровенно провоцировать, даже на работе. Он стонал под Хосоком везде: в нескольких залах, в душевой, в кабинке туалета, в кладовке со швабрами и другими принадлежностями для уборки. И даже в кабинете матери, на письменном столе, деревянное покрытие которого больно врезалось в живот, когда Хосок нагнул его над этим самым столом, вытрахивая всю ревность к молодым клиенткам студии. Чимин впервые в жизни чувствовал себя таким наполненным и довольным. Он целовал щёки Хосока, щекотал его и знал все приёмчики, чтобы развеселить или заставить пыхтеть от недовольства. Когда тот самый вечер открытых дверей был назначен, Хосок радовался больше Чаён и Чимина, всё поговаривал, что танец младшего Пака станет гвоздём программы, и он выбил себе возможность разукрасить студию. Чимин же волновался. Ему было в новинку, выступать в студии мамы, хотелось показать себя с лучшей стороны, а особенно после того, как госпожа Пак вовсю раструбила о том, какой её сын талантливый. Он боялся даже высовываться из дому, уже представляя свой позор. И только поддержка близких и Хосок, который пригласил мастера, для создания Паку сценического образа, помогли не сдрейфить и, всё-таки, выползти на эту импровизированную сцену, преодолевая дрожь в коленках и желание убежать. Пак Чимин был создан для танцев, а его гибкое, нереально пластичное тело было создано для того, чтобы приковывать к себе взгляды, воровать чужое дыхание и не отпускать до последнего движения, до последней ноты песни, что лилась по залу, струилась над головами, заставляя вглядываться в отточенные связки и охать, удивляясь самородку перед глазами. Успех Пак Чимина прогремел на весь город, а сам парень смущённо улыбался и принимал цветы и слова восхищения. В тот вечер, после трёх бокалов шампанского и тонны поздравлений, они с Хосоком съели по кусочку торта, который Чон, всё-таки, заказал, и сбежали через чёрный ход, оставляя всё на хрупких плечах Чаён — хозяйки вечера. Чимин в жизни так не смеялся. Его пальто развевалось по ветру, волосы выбились из идеальной укладки, а сценичный макияж немного потёк, из-за того, что у него от смеха текли слёзы. Хосок пародировал удивлённых зрителей и дамочек, которые просили Пака сходить с ними выпить после вечера. Чимин сжимал его руку, пил с ним кофе в круглосуточном магазине и совершенно не замечал нависшую над ними тень чужого недовольства.

***

— Ты обещал звонить, — с лёгким упрёком сказал Намджун, заставляя Чимина неловко заёрзать и сильнее сжать корпус телефона. — Я был занят розовыми сердечками и купидончиками. Студия моей матери сейчас на пике популярности, поэтому отбоя от клиентов нет, а меня даже пригласили провести несколько практических занятий в одном из колледжей, — гордо заявил Чимин и сделал глоток обжигающего американо, наблюдая через окно своей любимой кофейни за детьми, что резвились на площадке. — Ты большой молодец, Чимин, — довольно сказал Намджун, — но о каких розовых купидончиках идёт речь? — Он удивительный, — выдохнул Пак. — Совершенно идеальный, такой добрый и нежный, — он мечтательно улыбнулся. — У тебя появился постоянный партнёр? — немного удивлённо спросил доктор. — Помните того хореографа из «SG», о котором я вам рассказывал? Он приехал ко мне в Пусан, устроился на работу к моей матери. — Этот мужчина приехал ради тебя? — осторожно спросил Намджун. — Да, он признался мне в любви, и я думаю, что Минсу не приходит в мои сны потому, что я впервые влюблён так сильно, — тихо сказал Чимин, водя пальчиком по ободку кружки. — Я хотел увидеть его, сомнения гложат меня, но Минсу не приходит, а единственное, что я видел — альбом с этими чёртовыми инициалами. Сон всегда прерывается на том моменте, когда чужие руки уже почти переворачивают страницу, а голос Минсу обещает показать рисунок. — Твоё подсознание понимает, что ты ещё не готов, оно душит воспоминания, не даёт им вырваться на свободу, и я не понимаю, почему так. Я должен бежать, — вдруг суетливо сказал он, — позвони мне на неделе, только не забудь, — строго добавил мужчина и поспешил отключиться. А Чимин сидел в удобном кресле, пил свой кофе с тремя стиками сахара и поглядывал на кружащиеся в воздухе листья, что играли на солнце всеми цветами осени.

***

Мин Юнги было плевать на распоясавшегося Чонгука, на проблемы с акциями компании и на собственную раковую опухоль, что уже во всю разрасталась вблизи коры головного мозга, вызывая эпилептические припадки, которые можно было устранить лишь уколами жидкости из шприцов, которые Мин всегда носил в нагрудном кармане. Ему было плевать на головную боль, рвоту и пароксизмальные судороги в конечностях. Единственное, что имело для него значение последний месяц — самый обычный парень. Юнги бывал в Пусане много раз, но лишь в этот он ехал туда с замирающим сердцем и букетом шоколадных цветов в руках. С надеждой, что искрилась в воздухе, освещая его тернистый путь. Он занял место в самом углу, прося одного из личных ассистентов, которого он взял с собой не светиться и тихо сидеть в машине. Юнги завороженно наблюдал за тем, как Чимин танцевал. И Юнги мысленно умирал от восторга, что разрывало сердце на части, заставляя задыхаться и забывать обо всём. Юнги держал в руках композицию из шоколада и взвешивал все «за» и «против», стоит ли отдать это Чимину в руки, стоит ли передать передать через кого-то. Но Юнги ошибся в одном. Он считал, что если у него есть чувства, то они в любом случае должны быть взаимными со стороны Чимина. Но когда он уже почти подошёл к сцене, увидел то, что заставило его отступить в сторону, скрываясь в толпе людей, прячась в тени, как последний вор. Шоколадные розы упали на пол, когда Чимин обнял хореографа Чона. Мин Юнги почувствовал, как его чёрствое сердце едва уловимо дёрнулось, а небольшая корочка отслоилась, открывая миру его уязвимость. Юнги планировал побыть ещё несколько дней в Пусане, он даже снял для них с Чимином номер и забронировал столик в лучшем ресторане, но только глядя на улыбку рыжего парня, он понял, насколько пролетел. Ведь эта улыбка была адресована не ему. Брюнет впервые в жизни захотел, чтобы всё было наоборот. Он помнил податливость Пака, его коготки и обречённость в глазах, готовность пожертвовать всем ради друга, и уже вторая бутылка крепкого восточного вина позволяла вспоминать мельчайшие детали, прокручивать ту ночь, когда Чимин стонал под ним. Вот только тоска и чувство потерянной игрушки зажимали его в тиски. Мин Юнги разучился дышать. Единственной его целью стал тот, из-за кого это произошло.