The Deep End

Хосок привык считать. Работая хореографом, он привык, что отсчёт ритма всегда крутится у него на языке, а эти пресловутые восьмёрки преследуют его всю жизнь. Но сейчас речь идёт не об этом. Он привык считать дни, часы, минуты и секунды, пытаясь потеряться в алкоголе, но, даже тогда, секундная стрелка оглушала, била набатом по барабанным перепонкам, заставляя морщиться и вспоминать. Его мягкость, рыжие волосы с забавным пробелом ровно посередине, смешной маленький носик, пухлые губки и совсем детские щёчки всплывали перед глазами в такт той самой стрелке. Картинки менялись, но никогда не исчезали, никогда не оставляли Хосока в покое. Даже в пьяном бреду он видел блики, слышал, мелькающий мимо ушей, приглушённый смех, на периферии понимая, что это конец, что время не лечит, а делает больнее, забирает последнюю надежду, кричит, что ничто уже не наладится. И как теперь жить? Чимин ворвался в его жизнь маленькой соринкой, что впилась в почву, выросла без воды и удобрений, стала прекрасным цветком. И теперь без этого цветка в саду пусто. Сад завял, а Хосок возвёл вокруг него стены толщиной в сотни метров, соорудил саркофаг, лишь бы не пускать дневной свет, не освещать гниль, что покрыла его кровоточащее сердце. Тяжелее всего смотреть в глаза Чаён. У неё не осталось ничего, кроме компенсаций и выплат страховой компании, половина с которых ушла на похороны Чимина. Хосок эту часть своей жизни не особо помнит, в день прощания он был бледнее мела, ходил, словно в тумане и пытался хоть как-то помочь женщине, которая потеряла сына. После, были алкоголь и отчаяние. Он пытался отгородиться, не видеть, как его мальчика оплакивают какие-то незнакомые ему люди, и только Тэхён помогал не сойти с ума окончательно. Хосока бесило, что этот выскочка Чонгук, который каким-то образом связан с Тэхёном, смотрел на него с жалостью. Но, дело в том, что Хосоку не нужна была помощь. И его бесило то, каким спокойным выглядел Тэхён. Будто бы этот смазливый качок заставил его забыть Чимина. Его Чимина. Которого забыть нельзя. У Хосока теперь мир в серых оттенках, так почему Тэхён позволяет себе улыбаться? Хосок не смог даже позавтракать с ними. Видя эдакую идиллию счастья в глазах Тэхёна, он бросил ложку, так и не положив в кружку сахар, и попросил Чаён одеться, чтобы сходить с ним в парк. Она лишь молча кивнула и тускло улыбнулась расстроенному Киму, тут же вставая из-за стола. Её движения стали механичными, а лицо бесстрастным, будто бы у живого трупа. — Всё в порядке, котёнок, ему нужно время, — заверил Чонгук Тэхёна, видя, как сильно того ранят действия Хосока. Тэ понимающе закивал, но поспешил убрать рассыпавшийся сахар, неуверенно поглядывая на Чонгука. Тэхёну тоже было сложно, но губы горели от ночных поцелуев, а сердце замирало с каждой улыбкой Чона. Он смотрел на пальцы брюнета и моментально краснел, а вспоминания накатывали мощными волнами, всплывая в голове, смывая всё остальное. Эйфория затмила разум. И только смотря на Чаён, Тэ видел своего друга. Того самого, из-за которого их несколько раз вызывали на допрос. Прискорбная участь. Хосок сломал на допросе стул. Он бросил его о стеклянную перегородку, которая отделяла их со следователем от наблюдателей, кричал, что так нельзя, умолял вернуть его мальчика, просил забрать его, но позволить Чимину жить. Он видел тень, пытался ухватиться за неё, но она ускользала, словно вода. Смех Чимина был похож на жемчуг, что рассыпали по мрамору — звонкий и переливающийся. И Хосок верил, что слышит его. Наверное, именно это стало началом конца.

***

Чимин жил, словно в клетке, чувствуя давление и гнёт. Телевизор — единственное, что ему было дозволено, а решётки на окнах небольшого деревянного домика с несколькими комнатами доводили до бешенства. Пак никогда ещё не чувствовал такую беспомощность. Он смотрел на собственные похороны через экран долбаного телевизора и радовался, что кто-то из местного пусанского канала решил осветить церемонию вечного прощания с сожженным заживо Пак Чимином. И только когда камера мельком зацепила профиль Хосока, который обнимал Чаён, парень бросил в плазму пульт, лишая себя единственной связи со внешним миром. — Забери меня, — шептал он в бреду, когда в горле клокотала истерика, а руки тряслись. Юнги избегал его. Несколько раз в неделю Чимину привозили еду, но после того вечера он больше не видел Мина. Спустя три недели он попытался заговорить с мужчиной, который всегда привозил ему продукты, но осёкся, когда тот проигнорировал предложение выпить кофе. Ещё два дня спустя, Чимин разбил все зеркала, поранив свои руки. Он сидел на полу в ванной и чувствовал, что слёз больше нет, они просто высохли, оставляя вместо себя пустыню, полную горечи и безысходности. Обычно в таких пустынях зыбучие пески. Юнги пришёл с первым снегом тем же вечером. Он безмолвно обработал ранки на костяшках и обвязал руки Чимина бинтом, покосился на стекло и попросил Пака не наступить на него. Отвёл парня в спальню и помог забраться в постель, тут же прикрывая его тёплым одеялом. Юнги принёс ему чашку горячего чёрного чая, но Чимин даже не посмотрел в его сторону. Он разглядывал потолок и тёр опухшие глаза. — Выпусти меня на улицу, — едва слышно прошептал он, наблюдая за тем, как Юнги, сидя в кресле и печатая что-то в телефоне, довольно улыбнулся. Добился своего — заставил Пака просить. — Что мне за это будет? — невозмутимо спросил Мин, не спеша вставая с кресла. — Ничего, — коротко ответил Пак, наблюдая, как улыбка Юнги моментально сдулась, а сам он немного поник. — Тебе ведь плохо здесь одному? Ты хочешь, чтобы я остался? — Чимин заметил проблеск надежды в глазах брюнета и непроизвольно фыркнул, отворачиваясь в сторону. — Я не хочу, чтобы ты умер от депрессии. — Ты меня сжёг! — Чимин резко сел на кровати, голос разума велел ему молчать, но он начал, и его уже не остановить. — Меня похоронили заживо! Мой парень думает, что я сдох, а тебе смешно, ты оставил меня одного почти на месяц, довёл всех до одури и теперь пытаешься переживать за меня? Лучше бы ты действительно убил меня, лишил этих мук, а не заставлял терпеть это, умирая с каждым днём, — его голос дрожал, а сам парень был на грани. — Не тебе решать, — прошипел Юнги, подходя ближе. Он схватил Чимина за волосы и приблизил своё лицо к его. — Хочу — убью, хочу — буду с тобой играть. — Я никогда не был для тебя чем-то большим, чем игрушка, — тускло подытожил Чимин, вглядываясь в океан различных эмоций, что бушевал в глазах Юнги, переливаясь всеми цветами радости и горя, счастья и печали. — Ты трахнул меня однажды, — язвительно добавил он, — так понравилось, что решил повторить? Не нужно было убивать меня лишь ради этого. Моя личность… теперь я никто, — он громко всхлипнул и спрятал лицо в ладонях, пытаясь больше не унижаться. — Дрянь, — едва слышно сказал Мин, отталкивая рыжего от себя. Он подошёл к окну, всматриваясь в хлопья снега, которые хаотично кружили в ночном небе и освещали фонари, расставленные по территории домика. — Вставай, я выведу тебя на улицу, но это будет твоим последним желанием. Чимин, за неимением зимней одежды, послушно накинул на плечи плед и пошлёпал к выходу прямо в лёгких штанах и домашних тапочках, стирая предательскую влагу с глаз. Юнги перед дверью молча стянул с себя пуховик и заставил Чимина одеть его, бурча, что на лекарства деньги выкидывать не будет. Он застегнул молнию до самого верха и нахлобучил на Пака шапку, а сам направился к выходу в одном пуловере. В небольшом саду перед домом, стояла одинокая лавочка, что освещалась ярким светом фонаря, выделяя её на фоне общей темноты. Чимин скользнул взглядом по охраннику, что стоял возле двери, поклонившись Юнги и направился к лавочке, кутаясь в пуховик. — Что ты сделаешь со мной? — едва слышно вырвался из него вопрос, беспрестанно мучивший уже несколько недель. — Назад уже ничего не вернёшь. Чимин расчистил ладошкой снег и присел на лавочку. — У меня не так много времени, чтобы думать о том, что будет дальше. Я позволяю себе делать то, что хочу, — хмыкнул он. — Ценой моей личности? Юнги устало выдохнул и присел рядом. Он хотел было что-то ответить, но истошный кашель заставил его согнуться пополам и судорожно затрястись. Чимин дёрнулся и уставился на подбежавшего охранника. — Господин, — испуганно позвал мужчина, — вы в порядке? Мин ухватился за своё горло и соскользнул на землю, вставая на колени, в попытке дотянуться до ног Чимина, при этом непрерывно смотря на него. — Господин! — воскликнул охранник. Он попытался поднять Юнги, но тот сопротивлялся, истошно кашлял и сплёвывал красные сгустки тягучей жидкости на снег. Пачкая его так, как он когда-то испачкал Чимина. Мужчина стал судорожно набирать кого-то по телефону, отступил на шаг в сторону, а Пак прикусил губу. Он помнил о шприцах, знал, что один из них наверняка есть во внутреннем кармане пуховика, но стоял и не мог пошевелиться. Помочь тому, чьи руки в крови? Помочь тому, кто убил всё хорошее, что было у Чимина? Есть ли пределы у людской добродетели? Чимин чувствовал их, как никогда ранее, он стоял с широко раскрытыми глазами и боялся пошевелиться, смотря на беспомощного и беззащитного Юнги, который фактически был у его ног. Чимин бы мог спокойно развернуться и убежать, пытаясь найти дорогу домой, где тепло и ждёт Хосок, но он не мог отвернуться и прервать зрительный контакт с человеком, который знает, что скоро умрёт. Руки сделали всё за него. Он опустился на холодную землю, чувствуя, как пижамные штаны намокли от снега и, игнорируя крики охранника, расстегнул пуховик, начав рыться во внутренних карманах. Юнги наблюдал за ним, кашлял и, кажется, в его глазах было облегчение. Он перехватил руку Чимина, что уже с направлялась к его ноге, чтобы сделать инъекцию, и кое-как, дрожащими пальцами закатил рукав пуловера, указывая на вену. Чимин, без лишних слов абсолютно молча приставил иглу к вене и зажал руку Юнги своей, чтобы она не дрожала. Пак смотрел в глаза Юнги, видя там веру в то, что он сделает всё правильно. Перевёл взгляд на вену и медленно ввёл иглу, замечая, что собственные руки не дрожат. Абсолютно. Введя раствор, он аккуратно вытащил шприц и уцепился за кофту Юнги, срываясь на громкие рыдания. Он притянул Мина в объятья и закрыл глаза, пытаясь успокоиться, но то и дело всхлипывал, чувствуя облегчение. Он мог убить его бездействием, мог заставить захлебнуться своей же кровью, и сейчас чувствовал слабое дрожание Юнги, прижимал его к себе, сидя на холодной земле и зная, что хоть он и потерял личность, но он всё ещё человек.

***

Фотографии. Как много воспоминаний они хранят, как много в них радости и сокровенных моментов, которые удалось запечатлеть навсегда. Чаён листала фото, вглядываясь в экран и с горечью смотря на то, что она потеряла. Иногда, фотографии могут стать самым настоящим проклятием, не позволяя забыть о счастье, которое было у изображённых на них людей, не позволяя забыть самих людей. Женщина вглядывалась в мальчишку, что стоял возле большой пушистой ёлки в костюме пирата и радостно махал своей саблей, держа в другой руке подарочный пакет с кучей конфет. Такой маленький, он запомнился ей именно таким. Он ушёл таким молодым, статным, красивым… Оставил её одну, сделал свою мать несчастной, одинокой женщиной, которую можно только пожалеть. Ей было искренне жаль Хосока, но она знала, что у него есть все шансы начать всё с самого начала, забыть маленькое солнышко, что потухло так рано и наслаждаться светом многих звёзд, что придут ему на замену. Только вот для неё жизнь кончена. И разве достойны все эти звёзды Хосока? — Как вы? — спрашивал Тэхён. Хороший мальчик, Чонгук наверняка о нём позаботится, это видно по глазам. — Всё хорошо, — автоматически отвечала Чаён, приправляя всё дежурной улыбкой, дабы сделать свои слова более правдоподобными. — Я купила вам два билета в кино, на ночной сеанс, — она даже подмигнула, вручая два листика Тэхёну. — Позвони Чонгуку и сходи вместе с ним, меня не надо сторожить, у меня Хосок есть. Она выглядела устало, а мешки под глазами и бледная кожа делали её похожей на призрака, множа на ноль былую красоту. Тэхён не хотел её расстраивать, потому благодарно кивнул и поспешил последовать совету, но на душе было гадко. Когда он покинул дом, Чаён постучала в дверь комнаты Чимина, в которой теперь вечно сидел Хосок и, увидев, что тот спит, подошла ближе, чтобы поцеловать его в лоб, как всегда делала, когда Минни был совсем маленький. Она тихо прикрыла за собой дверь и почувствовала влагу на глазах. Уверенной походкой, женщина направилась на кухню, точно зная, что ей нужно. Вентили открывались один за другим, а газ противно шипел, прося отказаться от этой затеи, пока не поздно. Чаён отошла от газовой плиты и достала из шкафчика медовый коньяк, который так любил её муж. Она открыла его зубами и тут же сделала глоток, морщась от привкуса горечи на языке и нёбе. Села за стол, доставая из кармана непочатую пачку сигарет. Такие она однажды нашла у Чимина — ментоловые. Она кое-как раскрыла её и вытащила одну сигарету. Потом, достала спички. Иногда решать за других неправильно, а иногда это жизненно необходимо. Потому что Хосок сломан. Потому что она не уйдёт одна. Пак Чаён зажгла огонь.