Мелкие истории

— Чего Ты хочешь от меня? «Зачем все эти люди пришли сюда? Неужели вон тому костюмеру так необходимо сейчас тут находиться? Или девчонки, забежавшие к осветителю, шепчутся и хихикают здесь с какой-то целью?» — Что я сделал Тебе? «Я неудобно встал на колени, стопа криво как-то стоит, мешает. В следующем дубле надо по-другому… Господи, и жарко-то как… Или не жарко? Вон, ассистент в футболке сидит…» — Отвечай мне!!! «Посыльный пришел… Что он принес? Пицца?! Блииин…» — Стоп! — прогремел баритон Шекхара. Брэдли расслабил ноги и опустился на пол, понимая, что это все его вина, что сейчас здесь косячит именно он. Актер опустил голову, словно прятал лицо от приближающегося режиссера. Капур присел около него и тряхнул за плечо: — Что-то я притомился, и душно тут. Предлагаю полчасика передохнуть, выйти на воздух, согласен? Джеймс лишь кивнул головой. Как-то обреченно кивнул, словно ожидал, что это его голова сейчас отвалится и покатится по полу. Брэдли неспешно встал и устроился на лавке. Он закрыл глаза, пытаясь настроиться. Шекхар был милостив: вместо того, чтобы сказать ему все, что он думает о его работе, режиссер просто сделал перерыв. Да и что говорить? Вся сцена до секунды обсуждена… За спиной раздался шелест бумаги, и потянуло приятным и соблазнительным духом пиццы. Брэдли обернулся, оператор ободряюще улыбнулся ему и кивнул на коробку: будешь? Но актер лишь легко покачал головой, отказываясь. Он отвернулся, засунул в уши наушники и опустил голову на сцепленные руки. Ему надо сыграть эту сцену, он должен сыграть эту сцену. И что самое обидное: он знает, как ее играть, он может ее сыграть, но почему же сейчас… не может?! Все эти люди вокруг, шепчущиеся, жующие, улыбающиеся, любопытные, — почему он реагирует на них, почему видит их, почему позволяет им себе мешать? Боже мой, этому ведь учат с первых дней, это ведь основа профессии! Здесь никого нет, ты сам не здесь, не в этом пространстве. Что бы сейчас сказал его преподаватель, который дважды грозил Джеймсу отчислением, а потом гонял так, что юноша готов был сам уйти из Драматического центра? Но природное упрямство и спорт помогли сцепить зубы, и работать, работать, работать день и ночь! А тренер сейчас бы просто оторвал от губ привычный свисток, презрительно скривился и небрежно бросил через плечо: — Десять кругов! И утяжелители на щиколотки. Брэдли прикусил губу, ему не становилось легче, хотя он закрыл глаза и перекрыл наушниками любые звуки. Он сделал несколько глубоких вдохов. Надо перестать ругать себя и за оставшееся время перерыва понять, что ему мешает. Иначе Дэмиена будет играть другой актер. Сейчас он никого не видит, никого не слышит, что же тогда… что же… сыр! Запах сыра и горячего хлеба. Пицца. Этот привычный запах, на который, кажется, никогда не обращаешь внимания, сейчас просто выбивал из колеи, не давал возможности собрать себя. Чья-то рука так неожиданно прикоснулась к его спине, что Джеймс сильно вздрогнул. — Извини, — виновато улыбнулся Себастьян. Мужчина удобно устроился на лавке рядом с Брэдли и внимательно оглядел его своими пронзительно голубыми глазами. Джеймс молчал, ожидая, когда тот либо что-то скажет, либо уйдет. Если честно, Брэдли было все равно. Себастьян растерянно почесал бровь: — Слушай, я не профи в вашей профессии, я — фактура. Поэтому, прости, если ты сейчас, как говорят все, вживаешься в роль, и я помешал, но мне кажется, с тобой что-то не так. Вопрос застыл в холодных голубых глазах, а Брэдли удивился, насколько тонко прочувствовал его состояние этот эпизодический актер. Джеймс вынул второй наушник и едва заметно кивнул своему собеседнику. — Не так… Лицо Себастьяна стало деловым и внимательным. — Как помочь? — Запах. Я не могу… Этот запах. Качок широко улыбнулся: — Пицца с сыром? Ты прав, замечательно пахнет. Аромат как раз для церкви, — он встал и легко размял ноги, — какой запах тебе нужен? Брэдли удивленно поднял брови, на что Маклин сурово подогнал его: — Давай! Осталось пятнадцать минут перерыва. — Лаванда, — облизал губы Брэдли. Мужчина лишь кивнул головой и быстро направился к выходу из декораций. Брэдли удобно встал на колени перед распятием, сверился со всеми едва заметными меточками и значками, расслабил плечи и кивнул в сторону камеры. Голос Шекхара грохнул в мегафон: — Мотор! Девушка с хлопушкой что-то быстро протрещала, хлопнула и исчезла. Джеймс поднял глаза к скульптуре: — Чего Ты хочешь от меня? Неожиданно его нос уловил сперва тонкий, а потом почти навязчивый запах лаванды. Запах грусти и безысходности, запах слез и разочарований… Брэдли не помнил, отчего этот аромат ассоциировался у него именно с такими чувствами, из каких глубин детского подсознания это шло. Сейчас он забыл обо всех людях на площадке, забыл о себе, о том, что все вокруг фиксируют камеры, а он находится на работе. Он был одиноким, загнанным, ничего не понимающим человеком, который пришел в церковь как в место, где находят успокоение и прощение даже самые страшные грешники. Но он то ни в чем не виновен! — Что я сделал Тебе? Брэдли почувствовал, что ком в горле мешает говорить, а слезы режут глаза. Он плакал и не прятал лица перед белоснежным распятием. Оно молчит, и будет молчать… А Келли погибла, матери и отца нет, бесконечные интернаты стали его домом, он старается заглушить боль внутри, фиксируя своими работами боль других людей. Да за что же?! Почему так?! Когда он успел так провиниться?! — Отвечай мне!!! Четки с размаху полетели в распятие… — Стоп! Снято! Капур довольно улыбнулся и кивнул головой. Брэдли обернулся назад и встретился взглядом с накаченным мужчиной, холодные голубые глаза которого светились какой-то дьявольщинкой. Себастьян улыбнулся Джеймсу и довольно показал большой палец.