Огненный рассвет/Fire Dawn

Я мёртв? Чёрт подери, где я? Где Ева? Что, мать вашу, произошло? Ева! Чёрт возьми, почему так темно? Ева! Чьё-то лицо вынырнуло из мрака и склонилось надо мной. — Уокер! Живой? Черты лица уже не расплываются, они кажутся мне знакомыми, и я постепенно вспоминаю, что произошло. На фоне ночного неба отчётливо выделялось лицо польского спецназовца, светившего мне фонариком в лицо. — Мечеслав! — воскликнул я, щурясь от яркого света, — ты жив? Чёрт возьми, где Лео? Где Уилл и Гэри? — Тихо ты! — Лосицкий прижал палец к губам, — мы можем быть не одни. Только что отъехала автоколонна. Говорили на фарси, искали тут трупы тех парней, что атаковали тебя, Стоуна и Гонсалеса. Забрали все тела, погрузили в грузовики и отчалили. Я не разобрал, о чём они трепались, но речь шла о каком-то полковнике Шахуре. Что же касается остальных, то Лео я так и не нашёл, но то, что осталось от Кендалла и Гардинга — это грёбаный фарш! Мне очень жаль твоих ребят. А теперь вставай, — поляк протянул мне руку и, схватившись за неё, я поднялся на ноги. Голова ужасно болела, как и левая рука и правая нога, так что, встав, я тут же рухнул опять, всхлипнув от боли. Что ж, по крайней мере, я был жив. — Твою мать, да что с тобой? — Лосицкий опустился на одно колено. — Нога… — прохрипел я, — моя грёбаная нога! Я не могу идти! Поляк покопался в подсумках со снаряжением и, наконец, снова извлёк оттуда карманный фонарик. Посветив на мою правую штанину, он брезгливо поморщился. Я опустил взгляд вниз, и мне едва не стало плохо. Штанина была разорвана сверху, а в бедро глубоко вошёл острый металлический обломок. Вся нога была залита кровью. — Ох, бля! — простонал я и потянулся левой рукой к ране, но та не слушалась. Она плетью висела вдоль тела, и при малейшем движении всего меня пронзала страшная боль. — Не дёргайся. Судя по всему, ты сломал руку. Да и бедро выглядит херово, — поляк внимательно осматривал рану. Я вздохнул: — Ощущения такие же херовые, поверь мне. — Ладно, не раскисай, сержант! Бедренная артерия вроде не задета. Вдохни побольше воздуха и терпи. Подумай о чём-нибудь приятном. О своих подружках, которых трахал! О холодном пиве и госпитале с сисястыми медсёстрами! Давай. Мне нужно вытащить осколок. — Мечеслав… — Заткнись, Мэтт, и не мешай мне, — отрезал Лосицкий, — подумай о своей Еве. Ты бредил. Кричал и звал какую-то Еву. Вот и думай о ней. Твоя подружка, да? Стараясь лишний раз не двигаться и превозмогая жуткую боль, я ответил: — Евой звали мою жену. Она погибла во время теракта одиннадцатого сентября. Аааа! — я дёрнулся, и металлический осколок, который поляк почти выдернул из раны, воспользовавшись моментом, когда меня потянуло на разговоры, сдвинулся вниз, резанув по моей плоти. Боль была чудовищной, даже невыносимой, и я почувствовал, как темнеет в глазах. Похоже, что был задет седалищный нерв. Я откинул голову назад и рухнул на груду обломков, молясь, чтобы снова потерять сознание и очнуться уже в госпитале, со свежей повязкой на бедре и наложенным на руку гипсом. Но отключиться никак не удавалось, и я, стиснув зубы, терпел, пока Мечеслав извлечёт осколок из раны. Наконец, он это сделал, затем, открыв аптечку, достал оттуда ножницы и медицинский турникет, ножницами разрезал окровавленную и разорванную штанину, а турникетом туго перетянул мою ногу, чтобы остановить кровотечение. Потом он достал антисептик и обработал рану, после чего наложил чистую повязку и туго забинтовал. — Морфин… — пробормотал я. — Что? — спросил поляк. — Морфин! Лосицкий рассмеялся: — Извини, чувак, я совсем про него забыл! Ничего, тебе было полезно немного помучиться, чтобы прийти в себя! Я попытался улыбнуться: — Какой же ты мудак! — Прости, — пожал плечами поляк, — тебя надо было немного взбодрить! Кстати, соболезную по поводу твоей жены. В этот момент улыбка исчезла с его лица. Я отвёл взгляд в сторону и почти прошептал: — Ничего. Прошло немало времени. Частично удалось смириться, но порой как нахлынет… только дети ещё как-то позволяют держаться. — Дети? — переспросил Лосицкий. Я утвердительно кивнул. — Трое. Том и Анна - двойняшки. Но не близнецы, друг на друга не похожи совершенно. Томми — вылитый я, а Анна больше похожа на мать. Им сейчас по пять лет обоим, младшей Алише четыре года, — я вытащил из подсумка дорогую мне двухстороннюю фотографию и показал Мечеславу. Тот внимательно посмотрел на фото, словно пытаясь запомнить то, что видел на нём. — Милые ребятишки, — констатировал он, — а где они сейчас? — Некоторое время после случившегося с Евой я сам пытался их воспитать, по крайней мере, пока меня не вызовут на службу. А там уже, думал, отправлю их к своим родителям в Анкоридж. Но я не смог смириться с утратой, впал в депрессию, и понял, что будет лучше, если я немедленно вернусь обратно в строй, не дожидаясь конца предоставленного мне отпуска. В тот вечер, когда мои родители прилетели за детьми, я здорово напился. Вернее сказать, нажрался. Ну, а утром меня вызвали в Форт-Беннинг. Херовый у меня был вид, когда я прибыл, надо сказать. Когда меня отправили в Афганистан, я понял, что нашёл своё место. Понял, что могу внести свой вклад в то, чтобы восстановить справедливость и показать ублюдкам, ответственным за девять-одиннадцать, на что мы способны, — я протянул руку за флягой, выпил изрядный глоток воды и продолжил: — Я участвовал во вторжении в Афганистан и Ирак, немало дерьма повидал. Вернувшись домой по истечении трёхлетнего контракта в «Дельте», узнал, что мой друг Марк Адамс и его жена Таня стали родителями, растят дочь. Марк служит на флоте, и тоже нечасто бывает дома. Им с Таней нелегко, но они молодцы, держатся. Потом я проведал родителей, увидел детей. Но не смог долго оставаться рядом. Всё напоминало о Еве. И я решил продлить контракт. И вот я снова здесь. Стараюсь заглушить свою боль, сражаясь за свою страну. А во время увольнительных и отпусков притупить чувство опустошённости помогают алкоголь и свидания на один раз с одинокими девицами, которым не хватает мужской ласки. Иногда — с проститутками. — Занимательная история, — промолвил Мечеслав, — и довольно печальная. Что касается меня, я простой парень из рабочей семьи. Родился и вырос в Варшаве. В начальной школе часто был жертвой хулиганов, пока однажды не понял, что с меня хватит. Я всерьёз занялся спортом. Изучал крав-мага, кикбоксинг, даже кэндо. — Японское боевое искусство с использованием деревянных мечей? — спросил я. — Бамбуковых. В остальном, всё правильно, — кивнул поляк, — и вот однажды, — он усмехнулся, — я пришёл в школу, мне тогда было уже шестнадцать, и так отхерачил своего главного обидчика, что ублюдок всё оставшееся время до самого выпускного старался даже не смотреть мне в глаза. А потом умер отец, и это здорово выбило меня из колеи. — Мне очень жаль, — шепнул я, глядя на ночное небо, по которому, словно золотое шитьё на тёмном покрывале, рассыпались далёкие звёзды, — я понимаю, что ты чувствуешь. — Ни хрена ты не понимаешь, дружище, — возразил Лосицкий, — ты ведь сказал «родители»? — Да, — кивнул я, — но у меня отчим, а не родной отец. Отца я толком и не помню, он редко бывал дома. Он пропал без вести в восемьдесят шестом, когда мне было семь. Мать никогда не говорила мне, что с ним случилось. Рассказывала только то, что он был влиятельным бизнесменом и что-то не поделил с конкурентами. Возможно, эти ублюдки до него и добрались. Поляк присел на крупный обломок стены рядом со мной. — В таком случае, у нас больше общего, чем я думал, старик! — он протянул мне правую руку, — теперь мы братья? Пусть это и прозвучит несколько пафосно. — Да, — сказал я, пожимая его руку, — да, брат! Наше внимание привлёк гул, доносившийся откуда-то сверху. Мы подняли головы, и тут же слепящий луч прожектора ударил нам в глаза. — Эй, на земле! Назовитесь! — потребовал некто на борту «Блэкхоука», зависшего в воздухе. — Сержант Мэтью Уокер, первый оперативный полк специального назначения сухопутных войск США, отряд «Эрроу-два», личный номер один-девять-семь-девять-ноль-два-два-семь! — крикнул я. Лосицкий последовал моему примеру: — Сержант Мечеслав Лосицкий, воинская часть GROM, вооружённые силы Республики Польши! — и он продиктовал свой личный номер, который я не запомнил. В этот момент я обернулся, заметив лучи фонариков. Оказалось, пока я и Мечеслав неспешно беседовали, к развалинам незаметно для нас прибыла спасательная команда.

***

— Да, чёрт возьми! — один из бойцов, находившихся на борту вертолёта, повернулся к своим сослуживцам, широко улыбаясь: — Свяжитесь с майором Уивером! Мы нашли двоих наших ребят!

***

Из зала, в котором я оставил своих партнёров по покеру и блэкджеку, доносилась песня «Я буду твоим мужчиной» группы The Black Keys. Не думая об очередной сотне долларов, которую я проиграл в этой забегаловке в самой глуши Нового Орлеана, я повернул к себе прелестное личико Энни Лейтон и впился в её тонкие, нежные губы. Барменша ответила на поцелуй, прижавшись ко мне всем телом. Я нежно поглаживал белокурую шевелюру девушки левой рукой, правой же мягко сжал её бедро, затем опустил руку ниже, погладив её колено, и, наконец, провёл пятернёй по её лону, скрытому за треугольником шёлковых трусиков под джинсовой мини-юбкой. Энни чаще задышала, обвив руками мою шею, изогнулась и запрокинула голову назад, когда я задрал её майку и, расстегнув лифчик, жадно поцеловал грудь девушки. Забыв обо всём и обо всех, мы предались первобытной страсти прямо на небольшом столике, наслаждаясь друг другом, как будто в последний раз… к слову, это и был последний раз. — Мэтью, — Энни положила руку мне на плечо, когда я прикурил сигарету и сел на краешке стола. Моя рубашка в красно-чёрную клетку всё ещё была расстёгнута, как и ширинка джинсов. Сама владелица небольшого бара выглядела растрёпанной, по её красному лицу стекали капельки пота. — Что, Энни? — я повернулся к ней. — Я просто хотела сказать, что это была наша последняя такая встреча. Ты прилетаешь из Нью-Йорка раз в месяц, тусуешься здесь недельку, а затем уезжаешь обратно. И потом, я прекрасно знаю, что я у тебя не единственная. В Нью-Йорке тебя дожидается некая Синди Уинтерс, с которой ты трахаешься намного чаще, чем со мной! Я не устояла перед любопытством и заглянула в твой телефон сегодня утром! Серые глаза Энни Лейтон, смотревшие на меня с укором, внезапно стали влажными от слёз. — Энни, послушай… — Долбаный ты ублюдок, Мэтью Уокер! — взвизгнула она, — а я ведь всерьёз начала влюбляться в тебя! Теперь сделай одолжение — выметайся отсюда к чёртовой матери! — Как скажешь! — схватив бутылку «Гленфиддика», стоявшую на столике и чуть не ставшую жертвой нашей страсти — во время нашей близости мы не раз сдвигали её в стороны своими телами и едва не разбили, — я откупорил её и, хлебнув виски прямо из горла, вышел из подсобки.

***

— У меня стрит! — довольно улыбнулся Счастливчик Генри, подгребая руками ближе к себе стопку долларов и крупную горсть мелочи. — Чёртов засранец! — возмутился Коротышка Рико, глядя на своего партнёра по покеру полным гнева взглядом, затем улыбнулся и с глухим шлепком бросил свои карты на столик, прожжённый сигаретами и сигарами и залитый дешёвыми вином и виски. — Снова не везёт, Рико, а? — приветливо улыбнулся сидевший за соседним столиком Рой Армстронг, поглядывая на Дэнни Бермана, дабы убедиться, что тот не пытается подсмотреть его карты. Однако Берман и не думал этого делать. Зато это сделал Джуниор. Довольно улыбнувшись, он взял ещё одну карту из колоды и грязно выругался, взглянув на неё — они играли в блэкджек, и, судя по реакции Джуниора, у него явно был перебор.

***

— Эй, парни! — я вернулся за столик, выйдя из подсобного помещения полупустого бара, в котором в этот вечер были заняты только два столика, — как игра? — На тебе лица нет, Мэтт! — воскликнул Генри своим мягким, приятным голосом. Проигнорировав его, я молча приложился к бутылке «Гленфиддика» и сделал большой глоток, потом замотал головой, чувствуя, как пьянящая жидкость обжигает горло и желудок. Я сделал второй глоток и, вытащив из кармана пачку сигарет, вынул одну и закурил. Рико посмотрел на меня и сказал, ухмыльнувшись: — Где ты раздобыл целую бутылку? Ты так хорошо удовлетворил Энни, что она решила угостить тебя за счёт заведения? Бросив на него злобный взгляд, я рявкнул: — Пошёл ты к чёрту!

***

Той же ночью, сидя у окна старого отеля, я потягивал уже вторую бутылку виски, любуясь ночным Новым Орлеаном. Меня всегда тянуло в этот город, который когда-то, во времена французских колонистов, стал первым в Северной Америке в целом и в штате Луизина — в частности, местом, где были широко распространены азартные игры. Закурив ещё одну сигарету, я медленно кивал головой в такт лившейся из MP3-плеера музыке. «О, мать, скажи своим детям Не делать того, что сделал я Проводя свою жизнь в грехе и унынии В Доме Восходящего Солнца». Пожалуй, одна из самых знаменитых и узнаваемых песен. «Дом Восходящего Солнца» не перепел только ленивый. Сейчас её для меня исполнял Джонни Кэш. Виски одурманивал меня, голова становилась тяжёлой, и мне всё сильнее хотелось спать. Но я знал, что должен продержаться до утра. Одному Богу было известно, сколько ещё мне удастся протянуть без сна. Уже вторую неделю призраки прошлого стали настигать меня каждый раз, когда я смыкал глаза. Все, с кем я служил, кто погиб у меня на глазах. Ева, в последний раз говорящая, что любит меня, за секунду до того, как станет жертвой теракта. Прошло пять лет с момента смерти Евы. И всего год, как погибли парни из моего подразделения. Я остался единственным выжившим из всех групп, чей позывной начинался со слова «Эрроу». Мечеслав отбыл обратно в Польшу, и в дальнейшем я о нём не слышал. Сам же я, проведя долгие месяцы в военном госпитале в Багдаде, расторг контракт и досрочно покинул службу в спецвойсках. Я хотел уехать куда-нибудь подальше. Хотел перебраться на Аляску к родителям, заняться воспитанием Томми, Алиши и Анны. Но меня неудержимо тянуло в Нью-Йорк, хотя всё в нём напоминало мне не только о Еве, но и о случившейся трагедии. Я не мог надолго покинуть город, словно какая-то могущественная сила навеки привязала меня к нему. Это в немалой степени поспособствовало тому, что у меня появилась новая «привычка», имя которой — алкоголизм... Окончательно отгородившись от всего мира, я начал беспробудно пить, поселившись в небольшой комнатушке в Бруклине. Временами я навещал старых друзей в Новом Орлеане, где и познакомился с Энни, прелестной молодой блондинкой, владевшей небольшим и достаточно убогим баром, который был популярен только за счёт того, что в его стенах можно было забыть о законе, запрещающем курение в общественных местах, и над столиками и барной стойкой практически всегда стояла дымовая завеса. Однако Энни узнала о том, что помимо неё, у меня была подружка и в Нью-Йорке. Синди была без памяти влюблена в меня и даже мечтала о свадьбе. Но ещё в семнадцать лет, когда я расстался с давней возлюбленной Джейн, во мне что-то сломалось. Я будто разучился любить по-настоящему, и быстро остывал к девушкам. Ева помогла мне снова поверить в любовь, но после её смерти я окончательно потерял интерес к серьёзным отношениям. Это не создавало проблем с девушками, которые просто нуждались в ласке, но разбивало сердца тем, кто видел во мне кого-то большего, чем просто любовника.

***

Дверь комнаты открылась, и, хоть я и нечётко видел в темноте стоявшую в дверном проёме фигуру, я почему-то был уверен, что это была женщина. Она подошла ко мне, прекрасная, стройная и пахнущая дорогими духами. Заключив её в свои объятия, я начал жадно целовать столь любимые губы, по которым успел так сильно соскучиться. Целовал упругую грудь, гладил бёдра, нежно сжимал и шлёпал ягодицы, страстными поцелуями покрывал шею. Занимался с ней любовью так неистово, так бурно, как никогда. Она отдавалась мне под звуки «Полного затмения сердца» Бонни Тайлер. Той самой песни, под которую тогда, во время медленного танца, мы в первый раз осознали, как сильно нас тянет друг к другу. — Я люблю тебя, Ева! — прошептал я, целуя её в лоб. А затем проснулся, оставшись наедине с пустой бутылкой виски, тоской и отчаянием.