Огненный рассвет/Fire Dawn

Восемь мотоциклистов промчались по ночной Таймс-Сквер, искусно лавируя между рядами сновавших по дороге автомобилей. Каждый из них, несмотря на холод ноябрьской ночи, был одет в кожаную байкерскую куртку, и каждый в этот момент был погружен в свои мысли. О свободе. О бесконечной красоте Нью-Йорка, нарядившегося в чёрное покрывало ночи, и, точно драгоценными украшениями, усыпанного огнями фонарей, неоновых вывесок и фар автомобилей. О дружбе, о своеобразных узах братства, которые связывали эту компанию. Любой мотоклуб сам по себе является братством, а байкеры, которых, кроме любви к мотоциклам, рок-музыке и свободе связывает общее прошлое, и вовсе становятся одной большой семьёй. «Например, мы», — подумал я с улыбкой, которая, впрочем, быстро потухла. Я обожал это чувство свободы, любил скорость, и мой «Сузуки Интрудер» стал едва ли не смыслом моей жизни. Но при этом я помнил о другом смысле своей жизни, быть может, куда более важном. Я помнил, с какой радостью меня встретили родители и родственники, когда я приехал на Аляску. Увидеть родных и близких всегда приятно. Однако в этот раз не обошлось без ложки дёгтя. Моё пребывание дома омрачал лишь один факт, который и поныне не давал мне покоя. В этом не было ничьей вины. Кроме, конечно же, моей. Ведь кто ещё, как не я, совершил такую страшную глупость? После того, как Ева покинула нас, я был нужен детям как никогда. Я сам должен был воспитывать Алишу, Томми и Анну. Малыши росли без отца, а всё потому, что я, возомнив себя героем, не остался рядом, когда они лишились матери. Гнев, боль и жажда мести подавили здравый смысл. Я мог уволиться из армии и продолжать растить ребят, быть рядом, и даже, вполне возможно, встретить новую любовь и начать всё с чистого листа. Ведь жизнь продолжалась. Но только не для меня. Очень скоро, похоронив Еву, я вернулся на службу. Три года, проведённые в суровых афганских горах и пустынях Ирака. После этого — продление контракта и несколько военных операций против Талибана и Вооружённого Исламского Фронта. А затем — трагедия. Гибель моих людей, ранение. И посттравматический синдром. Просыпаться посреди ночи в холодном поту, вздрагивать при звуке фейрверка или хлопушки. Не находить себя в простом мирном обществе. Чувствовать себя неуютно в социуме, к которому не привык, а точнее, от которого успел отвыкнуть, подвергаться паническим атакам даже во время простого похода в торговый центр. Успокаиваться, только надравшись до чёртиков. Видеть во сне своих старых друзей как живых, а потом просыпаться и осознавать, что они все мертвы. Звон в ушах и временные ухудшения слуха. Такова была цена моей глупости. А теперь, в придачу к этому, мои родные дети не узнали меня, когда я приехал навестить их. Анна заплакала и бросилась в другую комнату, Алиша залезла под стол, Томми спрятался за спину моей мамы, крича: «Бабушка, кто этот дядя?» Она успокаивала ребятишек, пытаясь объяснить им, что человек, который предстал перед ними — их родной папа. Но по её глазам я видел, что и она не особо верит в то, что потрёпанный жизнью, а особенно войной и алкоголем солдафон перед ней — её старший сын. Человек, стоявший перед ней, и тот, кто был изображён на фотографии в рамке на столике в гостиной, стройный и подтянутый высокий мужчина в чистой и выглаженной военной форме, были будто бы разными людьми. В конце концов, мне удалось наладить контакт с детьми. Анна начала меня вспоминать, а следом за ней и Томми с Алишей. Но я всеми фибрами души ощущал, что война необратимо изменила меня. Что жизнь уже не будет прежней. Это знание страшно пугало меня. Но даже понимая, что мне нужна помощь, что посттравматический синдром не под силу преодолеть самому, я не решился обратиться к психотерапевту. Под надуманным предлогом я снова уехал, и на этот раз, дабы немного развеяться, решил реализовать свою давнюю мечту — купил мотоцикл и, прихватив с собой Джонни и Энди, у которых имелись свои «железные кони», отправился с ними в путешествие по стране. Мы пили виски в барах Лос-Анджелеса, дрались с мелкой шпаной в Чикаго, убегали от разъярённого фермера с дробовиком в каком-то захолустье в Оклахоме, мчались по дорогам Техаса под тяжёлый рок, и, наконец, добрались до Нью-Йорка, где проживали оба моих друга, тоже бывшие военные — Джонни служил санитаром в двадцать пятой пехотной дивизии, Энди был стрелком во взводе рейнджеров, и оба они считали меня «своим в доску» — ведь я прошёл подготовку рейнджеров, а до этого служил именно в двадцать пятой пехотной. Как бы я ни старался оставить прошлое позади, оно упрямо не хотело отпускать меня. И я снова и снова возвращался в Нью-Йорк. Именно там мы встретили Дензела, Элайаса, Эда, Дина и Майка. Во время очередной дружеской пьянки, у меня и одного из новых знакомых, кажется, это был Элайас, созрела идея создать собственный мотоклуб. Так появились «Падшие Ангелы». Банально до невозможности, но, чёрт возьми, каким же символичным было это название! Каждый из нас в прошлом был ангелом-хранителем для целой страны, сражаясь за неё в Ираке и Афганистане. И теперь все мы оказались на самой обочине жизни, забытые собственным правительством. Социальные выплаты были просто ничтожны, и лишь личные сбережения, накопленные за годы, позволяли как-то держаться на плаву. Конечно, почти все члены нашего мотоклуба где-то работали, но это, как правило, было ненадолго — привыкшие к оружию руки, привыкший к войне разум не могли перестроиться на мирный лад. Несмотря на то, что сумма на моём банковском счёте была весьма приличная, пусть и не с шестью нулями, я чувствовал себя своим среди этих парней. Хоть я и не бедствовал, в отличие от большинства, кроме Майка и Элайаса, на один уровень с ними меня ставило осознание своей неготовности жить мирной жизнью. Неготовности спать в мягкой постели и в тишине вместо жёсткой кровати в казарме на военной базе под звуки взлетающих вертолётов. Раньше именно служба была тем местом, где я чувствовал себя дома. И теперь это не позволяло мне адаптироваться в обществе, в котором никто не носил камуфляж и не соблюдал строгую военную дисциплину. Парни понимали это, как никто другой. Связанные общей судьбой, мы решили, что с этого момента будем держаться вместе, как настоящее братство.

***

Я посмотрел на правое плечо своей кожаной куртки. В свете уличных фонарей на ней был четко виден отличительный знак нашего мотоклуба — нашивка в виде опущенного стволом вниз карабина М4 и берета цветов американского флага с крыльями ангела по бокам. Всё это великолепие было изображено на фоне игральной карты — туза пик. «Падшие Ангелы» — гласила надпись в нижней части нашивки. Переполняемый чувством гордости, я окинул взглядом своих названых братьев, сидевших рядом со мной на своих верных «Харли-Дэвидсонах», «Ямахах» и «Сузуки». — Ну что, парни, заедем к Дэнни и пропустим ещё по одной? — предложил Эд. Я взглянул на него и снисходительно усмехнулся. Панк до мозга костей, с зелёным ирокезом, одетый во всё кожаное, он выглядел чертовски забавно. Элайас, самый старший из нас в свой тридцать один год, мужчина плотного телосложения, чьё выражение лица просто излучало добродушие, бывший «морской котик», отрицательно покачал головой: — Чёрт тебя возьми, Эд, ты разве не прилично нализался? Делай как знаешь, но в мои планы сегодня не входило оказаться под колёсами грузовика, по пьяной лавочке не справившись с управлением! Дензел и Майк одобрительно закивали. Джонни и Энди молчали. В конце концов, мы все пожали друг другу руки, похлопали друг друга по спине, и восемь «железных коней» разъехались в разные стороны, унося своих всадников в ночь. Я возвращался домой в одиночестве, хотя глубоко внутри ощущал потребность в компании, и мне страшно хотелось догнать кого-нибудь из своих, проехаться с ним и выпить ещё немного у него дома, дабы выбросить из головы мрачные мысли. После долгих раздумий, решив выпить один, я купил по дороге домой бутылку виски. По моему сердцу словно резанули ножом, когда я проезжал мимо огороженного места, где ещё весной подходившего к концу 2006 года начались работы по строительству Национального Мемориала Памяти Одиннадцатого Сентября и Башни Свободы — центрального здания в новом комплексе сооружений Центра Международной Торговли. Почему-то мне вспомнились слова какой-то старой хэви-метал-композиции. «Америка, почему мы здесь.?» «…Мы по-прежнему посылаем наших лучших людей в зону боевых действий?» «…Правы мы или нет? Кто знает?»

***

Оставив свой «Сузуки Интрудер» в гараже, я вернулся в свою квартиру, вытащил из внутреннего кармана куртки бутылку «Джонни Уокера», открутил крышку и сделал большой глоток, затем закашлялся и замотал головой. Виски обжигал горло, но притуплял внутреннюю боль… А было ли это болью? Может, я просто запутался в себе? Этого я не знал. Расположившись на балконе и прислушиваясь к шуму уличного движения, я пил виски из горла и попыхивал сигаретой. В моей и без того затуманенной алкоголем голове снова загремела эта песня. «И в самом деле», — думал я, — «почему в этом чёртовом мире идут войны? Почему простые парни отправляются убивать и умирать? За что должны погибать простые граждане, оказавшиеся между молотом и наковальней — своими и чужими, ведущими войну? Потому, что вонючим, растолстевшим ублюдкам, которые едва втискиваются в свои дорогие костюмы, вечно мало денег? Или, может, потому, что другие ублюдки, фанатично преданные своим шизофреническим идеям, позволяют себе убивать невинных людей, напрочь забывая о том, что никакие благородные цели не оправдывают убийства женщин, детей, стариков?» Ответ был прост. Дело было не только в том, что для зажравшихся политиканов народ — всего лишь пушечное мясо, расходный материал, существующий только для того, чтобы помогать своим хозяевам обогащаться. И не только в том, что в мире есть подонки, которые просто хотят убивать, прикрываясь религией, как боевики-исламисты, политикой, как нацисты или коммунисты, или просто желанием добиться независимости, как, например, террористы Ирландской Республиканской Армии. Ответ лежит намного глубже, но при этом прост до невозможности. Все эти пороки — жадность, жестокость, ненависть — лишь часть человеческой натуры. Сам человек устроен так, что не может существовать в мире. Его низменные инстинкты диктуют свои условия. И это касается не только политиков и террористов. Война ведётся всегда и везде. Если ты не топчешь армейскими ботинками иракский песок или густую растительность Вьетнама, если ты не разъезжаешь на машине с мигалкой, не носишь значок и не ловишь плохих парней на улицах своего города, то есть, не применяешь оружие, то ты в любом случае ведёшь войну. Только другую. У каждого она своя. Парень, которого гнобят в школе, и который, собравшись с силами, даёт обидчикам отпор. Его товарищ по несчастью, что смиренно, как монах, терпит унижения, борясь с желанием свести счёты с жизнью. Да даже жуткий лодырь, пытающийся поднять свою ленивую задницу с дивана и сделать что-то полезное, тоже ведёт войну — с самим собой, со своим внутренним демоном, имя которому — лень. Борьба существует везде, в разных формах. Животные борются за выживание, но только человек, помимо этого, ведёт в придачу ещё и вооружённую борьбу за редкостное дерьмо — за какие-то бредовые идеи, придуманные неизвестно кем, проливает кровь ради разноцветных бумажек, именуемых деньгами, которые, в принципе, пригодны лишь для того, чтобы вытирать ими жопу, но какой-то чудак в далёком прошлом придумал их, чтобы обменивать на различные товары и услуги. Но, как это ни странно, именно борьба в любой её форме двигает человечество вперёд. Именно войны и катаклизмы заставляют нас развиваться. Что-то создавать, совершенствовать. Кажется, об этом даже писал один очень плохой парень, которого звали Адольф Гитлер. Он писал: «С тех пор, как Земля вращается вокруг солнца, пока существуют холод и жара, буря и солнечный свет, до тех пор будет существовать и борьба. В том числе, среди людей и народов. Если бы люди остались жить в раю, они бы сгнили. Человечество стало тем, что оно есть, благодаря борьбе. Война — естественное и обыденное дело. Война идёт всегда и повсюду. У неё нет начала, нет конца. Война — это сама жизнь. Война — это отправная точка.» И, чёрт возьми, как же он здесь прав!

***

За своими «философскими размышлениями» я не заметил, как опустела бутылка виски. Не выпуская её из руки, я прикурил новую сигарету.

***

«А мне отдайте из глубин бездонных Своих изгоев, люд забитый свой, Пошлите мне отверженных, бездомных, Я им свечу у двери золотой!»

***

Это была цитата из «Нового Колосса», знаменитого сонета, текст которого был выгравирован на бронзовой пластине в музее, находящемся в пьедестале Статуи Свободы. «Америка», — снова подумал я, — «когда-то она дала приют тем, кто бежал от всевозможных гонений, распростёрла свои объятия для тех, кто нуждался в защите. Почему тогда, в тот роковой день, нас всех потряс такой удар? Почему это чёртово правительство не смогло предотвратить теракт, остановить этих ублюдков до того, как они окажутся в самолётах? И чёрт возьми, почему мы, те, кто защищал эту страну, не жалея ни пота, ни крови, должны теперь влачить жалкое существование? Сколько ещё ветеранов должны оказаться выброшенными на улицу за долги? Сколько из них должны умереть от голода, покончить с собой от отчаяния прежде, чем мистер президент и его окружение вспомнят о них? Сражайся там, куда тебя пошлют политики, а потом вернись домой и сдохни в нищете? Вот она — Великая Американская Мечта? Америка — рай на Земле? Что ж, видимо, мы находимся на обратной стороне рая! На самой его сраной изнанке!» Мне было обидно не за себя. Я ещё сводил концы с концами, к тому же, жил на Манхэттене, а не в каких-нибудь трущобах. Однако вокруг было столько бездомных, нищих или спившихся от безысходности людей, которые в прошлом проливали кровь — свою и чужую, ради страны, в которой мы живём, и которой гордимся. Страна же, видимо, о нас забыла… — Пошли вы все! Пошли вы все на хер, мать вашу! Мой крик отчаяния, сопровождаемый звоном разбитой бутылки, разорвал ночную тишину, когда я вышел на улицу. В нескольких квартирах загорелся свет. Не обратив на это особого внимания, я обернулся на звук приближающейся машины и, показав оба средних пальца, снова закричал: — Пошли вы, мудаки! Машина не проехала мимо, а замедлилась и развернулась. На её крыше сверкал красным и синим огоньками проблесковый маячок.

***

Варшава, Республика Польша  — Убитый оказался полковником Революционной Гвардии Ирана Каримом Шахуром. Подозреваемый в настоящий момент находится под стражей в одном из местных отделений полиции. Его личность до сих пор не установлена. К другим новостям… Лосицкий выключил телевизор и, тяжело дыша, направился в ванную комнату. Открыв кран, он набрал воды и ополоснул лицо. После этого поляк быстрым шагом направился в гостиную, открыл дверцу тумбочки и извлёк оттуда небольшой чемодан. Сборка и разборка пистолета всегда успокаивали его, помогая собраться с мыслями. Полковник Карим Шахур. Это имя упоминал один из иранских солдат, обыскивавших руины резиденции Фарука Бахрама. И впоследствии сержант Лосицкий ещё не раз его слышал. Если этот человек внезапно объявился в Йемене, где из-за действий повстанцев «Ансар Аллах» и так было неспокойно, это явно не к добру. Вполне возможно, что явился туда он не один… Мечеслав передёрнул затвор «Хеклер-Кох» USP сорок пятого калибра.