Звонок с соседнего света

      Алексей ещё долго не мог прийти в себя после того, что он пережил. Каждый раз, ложась в постель, он надеялся на что-то, надеялся, но сразу же грудь в области сердца начинала ныть, а в ушах раздавался довольно отчетливый голос брата: «Это наша последняя встреча». И каждый раз музыкант не оставлял попыток прочитать о нем или услышать. Он всегда радовался, что такого человека, как его брат, не забыли, что его помнят и продолжают любить. Не все конечно, но тех кто любят, большинство…       На могилу он ходил регулярно. Что-то его постоянно подталкивало туда, не важно каким маршрутом он добирался от точки до дома, он всегда неосознанно направлялся на Богословское кладбище.        Идя по кладбищу сам музыкант не ощущал ничего, кроме обычных мыслей в стиле «все мы смертные, все тут будем», но, когда же он подходил к Мишкиному памятнику, ноги становились ватными, несколько раз он даже переставал их чувствовать и падал. Самым страшным было для музыканта то, что падал он именно с той стороны, куда смотрел его брат на надгробии, это пробирало, заставляло вздрогнуть и отпускало. Алексей, как обычно, долго стоял или сидел возле могилы, или даже на ней, долго о чем-то говорил и, кинув сигарету на неё и покурив сам, вставал и уходил. Уходил медленно, нехотя, желая растянуть этот момент расставания. Но как бы он не старался, ему все равно приходилось поворачиваться к могиле спиной и уходить.       Когда он оказывался дома, ему становилось жутко. Воспоминания охватывали бурным потоком и уносили в прошлое, заставляя всковырнуться, казалось бы, уже зарубцевавшиеся раны, но нет, боль, радость, восторг и разочарование, в зависимости от воспоминания, падали, как снег с крыши на голову, рискуя задавить. Самым дорогим, что осталось у Алексея от брата — это фото, где от белого пятна рядом с ним, осталась лишь рука…        Молодой человек стал вспоминать моменты прошлого, того прошлого, что навалилось на него после 19 июля 2013 года… Непередаваемая боль… Такой силы, что хотелось просто вырвать ее из груди, чтобы так сильно не терзала… Бессилие. Невозможность живо представить, поверить в то, что это правда. Это самые первые моменты. Затем они сменялись другими. Пришло неосознанное спокойствие, легкость… Что все же изредка, но резко сменялась ощущением бесполезности и мрака… Музыкант помнил и друзей… Да что там друзей! Братьев, соратников… Да вот тот же Князев! Какими бы тяжелыми не были отношения Миши и Андрея, особенно в последние три года, но черт возьми, кто, как не он, мог просто взять Горшка за шкирку, заставив круто развернуться, кто вдалбливал в него понятия, кто спасал концерты и интервью?! Только он. Лучший друг, если можно так сказать…       Еще Алексей вспоминал другого человека, что тоже был таким же другом, что мог вталковать Михаилу свою точку зрения и заставить подчиниться ей, кто мог сутками сидеть рядом, пока все остальные были хрен знает где… Саша. Балу. Вот только где он был? Уехал… Его рядом не было… Впрочем, как и Андрея… Нет, молодой человек не корил их, они не были виноваты… Да никто, в общей сложности, виноват не был. Только он сам. Сам Миша. Хотя и это не доказано, его брат слишком любил жизнь, но текст, задавал самый страшный для каждого человека вопрос: К ЧЕМУ СТРЕМИЛСЯ, ЧТО ПЫТАЛСЯ ИЗМЕНИТЬ…       Боль. Вот что такое за слово это — боль? Боль может быть разной, очень разной, и у всех она проявляется по-разному. Алексей прекрасно помнил тот не такой и давнишний момент, как запись сингла «Боль»… с Князевым, кстати… Он вспомнил, каких трудов ему стоило создавать текст. Он писался вместе с Андреем. Он помнил эти встречи, в моменты, когда хотелось просто разорвать грудную клетку, что рвало на части, забыться, влить в себя то количество спиртного, чтобы унять эти терзания…он помнил какое состояние было и у его товарища: такой туманный, пропитанный болью воспоминаний взгляд. Те мысли, что явно роились в голове поэта, что сбивали, заставляли снова и снова окунаться в воспоминания, проживать моменты заново… Алексей все видел. Все помнил. И назад пути уже не было.       Так все же какая может быть боль? Физическая и душевная. Физическая — самая безобидная и простая, что убирается путем, например, обезболивающего. Какая она бы не была, она пройдет… Может будет беспокоить временами, но все равно уйдет. А с душевной болью все намного сложнее. Ее уже не унять таблетками. Она незрима. Незрима с той точки зрения, что наносит свой удар по душе, по чему то нематериальному. Эта боль эмоциональная… Страдание происходит внутри, а потому внешне она может не проявляться, но будет съедать изнутри. И она разбивает все внутри на тысячи осколков, и каждый впивается, принося еще большую боль, а также лишает равновесия… — О да! Кстати о равновесии! Душевном! — молодой человек подскочил с кресла. Все эти размышления вновь привели его к словам старшего брата об «обретении душевного равновесия», — интересно, очень интересно, как его обрести, когда все настолько паршиво! — с досады он скинул со стола несколько книг. Действительно, побеситься было из-за чего: это практически тоже самое, если ты бросаешь вредную привычку… ну курить, например. Сначала идет воздержание, ты проходишь этот путь борясь с жутким желанием, потом, постепенно это желание гаснет, и через какой-то момент ты понимаешь, что тебе не требуется этот никотиновый яд, понимаешь, что спокойно можешь существовать без него… Но что будет, если сорваться и сделать всего одну затяжку, перед тем моментом, когда ты еще не будешь освобожден от зависимости? Правильно. Все пойдет коту под хвост. Придется снова начинать все сначала.       Так же произошло с внутренним состояние Алексея. Постепенно он смирился с тем, что произошло пять лет назад, постепенно пытался забыть, унять в себе терзающее его чувство. Логично, что на месте раны останется рубец, но если его не ковырять, то рана не начнет сызнова кровоточить, правильно? А вот мгновение, когда музыкант снова смог услышать, а затем и увидеть, ощутить своего брата, почти так же как и раньше, как острие кинжала провело по зарубцевавшейся ране, открыв ее снова.       Леша подошел к подоконнику и взял в руки листочек с текстом, уже в какой из сотен раз, читая его, пытаясь понять, рассмотреть ту маленькую частичку, что он не может заметить. Поняв, что ничерта у него сейчас не выйдет, молодой человек снова плюхнулся на диван и попытался подумать, каким образом обрести это равновесие. В голове отчетливо всплыло четверостишие, которое придумал Миша, когда они подростками отбывали наказание за разгромленную квартиру, её же уборкой: «Не стыдно мне признать, Что я, увы, сломался, Мне надоело жить — Я заебался». — Ага заебался ты, лишний раз не парился, только с музыкой, как с девкой на сеновале кочевряжился, — хмыкнул Алексей. Это было сущей правдой. Миша был очень своеобразным и ни к чему, кроме музыки, трепетного отношения не имел, даже на девушек иногда забивал, которые, несмотря на его… специфическую внешность, вились вокруг него… определение сложно было подобрать, в общем, хватало Мише женского внимания. Музыкант вспомнил, как впервые увидел старшего без зубов, как катался по полу от смеха вместе с матерью… В таких раздумьях и воспоминаниях прошло около часа, у парней сегодня была передышка в репетициях, да и погода соответствовала ленивому времяпровождению… и мать вашу… опять невольное сравнение… — А Мишка бы и минуты не высидел, нашел бы занятие, чтоб огрести по самые уши… — музыкант снова вздохнул. После тех происшествий он постоянно, везде всегда и всюду вспоминал о Мише, пытался рассуждать с его точки зрения, хотелось посмотреть на мир ЕГО глазами, понять что он хотел вложить в царапины в шкафу… Подумав, Алексей сел за стол и уставился болезненным взглядом в фотографию. Как он хочет чтобы все это было страшным сном, что он видит лишь очередной кошмар, что вот вот сейчас его разбудит хриплый голос старшего брата: — Мелкий, шухер, родители приехали! — и они снова как и раньше получат нагоняй за бардак и как обычно, всю работу по уборке Мишка свалит на него, а сам будет подшучивать и контролировать…       После произошедших с ним событий, он практически перестал есть, стал более раздражительным чем обычно, чаще курил и прикладывался к алкоголю, хватался как умалишенный за телефон, каждый раз, когда-то звонил. Ребята в группе отчетливо заметили перемену и начали спрашивать не случилось ли у друга что в семье или в жизни в целом. Получали они шаблонные ответы или колкие шуточки типа «лучше уже не станет, а хуже просто некуда» и списав все на какие-то личные проблемы практически отстали, хотя и не прекращая попыток вправить Леше мозги, в ответ на что часто нарывались на знатные матюги, или злые подъебоны. Но не смотря на это, на Алексея никто не обижался, они давно дружили и практически у каждого были подобные состояния, поэтому все решили, что если через несколько недель это состояние у солиста не пройдет, то его выведут из него насильно. Перемены в своем давно не чаде заметила и Татьяна Ивановна, когда тот однажды пришел к ней.Так как от стресса, недосыпа и недоедания её сын похудел, то стал походить на старшего куда сильнее чем обычно.Они посидели поговорили о чем-то не существенном, и тут Леша задал вопрос: — Ма, а тебе… М… Миша снится? — ему неловко было задавать этот вопрос, ведь мама не молодая и сердце шалить начало чаще обычного, но он не мог его не задать… Татьяна Ивановна заулыбалась, как-то особому нежно, Леша знал эту улыбку. Всегда, когда она говорила о них с Мишей, на её лице было именно это выражение. — Да… а что? — нельзя сказать, что Леше полегчало в это момент, но определенная часть непонятного и мертвого груза с его души скатилась. — Ничего, просто у него… в общем хорошо у него там все…       Поболтав ещё немного и получив шуточный нагоняй из-за того, что «внуков она снова не дождется никак», он распрощался с матерью и направился домой…       Дом встречал его все той же атмосферой: темные углы и хмурая обстановка. Да, Леша давно уже не прикладывал руку к уборке, если даже сам не мог заставить себя что-либо сделать. Мир будто перестал существовать и сводился к строкам, к брату, к его голосу, что так и стоял в ушах твердя одно и то же.       Молодой человек лежал на диване и прокручивал все моменты. Все то, что произошло, пытался сопоставить все детали и воссоздать полную картину. На ум ему в какой-то момент пришла мысль, что время уходит, тает на глазах, а он ничего так и не сделал… Хоть волком вой… Однако… — Так и в дурку не долго, — стал размышлять Алексей, — не думаю что Мишка бы одобрил…       Музыкант в какой-то момент просто стал осознавать, что дальше так не может продолжаться, иначе он просто скатиться в глубокую яму, из которой ему будет не выйти самостоятельно… Да и брата подводить не хотелось… тем более если это действительно серьезно. Алексей принялся нарезать круги по комнате. Им снова овладевало какое-то странное беспокойство, солист независимо хотел он того или нет, не мог усидеть на месте меньше минуты, он сходил сам не понимая зачем-то на кухню, то в ванную, снова вернулся в зал и остановился возле стола с недописанным стихом.       Неожиданно он услышал за спиной какую-то возню, и поспешил обернуться… То, что он увидел, вывело его из, почти уже, обретенного душевного равновесия, в последние минуты ему все-таки удалось унять бурю чувств, которая поднялась сейчас с утроенной силой… — Да епт… — Алексей отскочил… Да-да, именно отскочил от увиденного назад, ударившись о книжную полку, которая висела на стене. Это только подлило масла в огонь и солист круто развернулся на хрен знает сколько градусов. То, что предстало перед его очами могло довести до ранней белизны кого угодно. К нему по воздуху медленно и лавируя в неясном танце двигалась… их общая фотография с Мишкой, та самая, выцветшая, многострадальная и в нынешнем случае треклятая фотография. Все это сопровождалось шелестом листов книги лежащей на подоконнике, она шелестела не так, как шелестит книга страницы которой поймали сквозняк, а будто её кто-то методично перелистывал, что пугало да оторопи.Что или кто это у него в квартире чудит, Алексей не знал, но догадывался. — Не как Смехуила наш развлекается опять… — промелькнуло в его голове мужчины, и тут же где-то что-то нехорошо брякнуло, опровергая, или все-таки подтверждая, подозрения Алексея, но это тоже осталось тайной. Музыкант растерялся настолько, что просто стоял и переводил ошалевший взгляд с листающейся книги на зависшую в воздухе фотографию в деревянной лакированной рамке. Так бы и стоял он, крутя головой, если бы во всей квартире вдруг резко не замигал свет, не захлопали все дверцы, включая дверцы холодильника и раздался до боли, слез и воя знакомый голос старшего брата Михаила, МАТЬ ЕГО, Юрьевича… — Уа-ха-ха-хааа! Видал бы ты свою рожу, ой не могу, держите меня! — гремел голос во всех комнатах. Алексей же так и стоял, с широко распахнутыми глазами посередине квартиры. Непонятно, чем бы все это закончилось для Алексея, если бы он не оперся на стол и едва не проткнул себе ладонь одной злополучной ручкой, что валялась на нем. Эта боль и привела его в чувства. Вокруг него продолжался балаган: хлопало все, что, казалось, даже не могло издавать звук, по прежнему листалась сама собой книга, скрипело окно. Наконец музыкант произнес осипшим голосом: — М… Миша? — во всей квартире снова раздался заразительный смех Михаила… — Вот суслик то пугливый, Леш ты че, это же Я! Миша… — МИША?! — музыканта вдруг осенило, брат пришел к нему снова… он не ушел как обещался… — Да, Миша я, Миша, понимаешь да? — Алексей аж навернулся на ровном месте от счастья, так рад он был снова слышать этот голос, а треклятый червяк в душе, который напоминал, что Миша — это теперь лишь дух, был безжалостно раздавлен подошвой ботинка…       Немного придя в себя, солист сел на диван и принялся мотать головой, желая увидеть столь желанным для глаз… кхм… объект. Решив пошутить и хоть как-то успокоиться, Алексей громко продекламировал: * «Окажи хозяин честь, Покажись каков ты есть, Непривычно как-то гостю В одиночку пить да есть»… — он затих, но тихий вздох раздался почти над самым ухом. — Привет брат, соскучился, м? — Миша так и не показался ему, но голос звучал все так же возле правового уха, как будто он сидел рядом с ним, что Алексей даже ощущал плечом, как будто живую, опору, и чувствовал человеческое тепло. — Ага, безумно, задушить бы тебя! Ты какого лешего так пугаешь? — Миша снова совершенно неприлично гыкнул, как мог только он. — Ты как в наш мир то прорвался? — Радостная атмосфера сразу же сникла на нет, это Алексей не видел, но ощущал, как говорится, душой. Ему казалось, что улыбка брата растянулась в оскал. — С боем Лешка, с боем… — Миша вздохнул. — Если бы ты не был убит морально нашими разговорами так сильно, то может и увидел бы меня, но нет, тебе ж надо себя начать изнутри грызть, я ж из-за тебя сюда и рванул. Как был ты моей занозой с детства, так и остался… — всю речь, которая лилась из ниоткуда, Леша сидел, оперевшись локтями на колени и зарывшись пальцами в волосы. Ему казалось, что вот она, последняя стадия его безумия… голосовые глюки. При последней фразе, Леша резко вздёрнул голову и повернул её туда, откуда он слышал голос Миши, на мгновение, будто бы, увидя, что он сидит с ним рядом и сверлит его недовольным взглядом. Он чувствовал это почти физически, как будто Миша был… — Из-за меня? — он развернулся в сторону. Голос продолжал звучать с правой стороны, к плечу Алексея прижималось невидимое плечо брата, что только голову поверни… — Ну, а из-за кого же ещё бы я там все бросил, и рванул сюда? Мне тут знаешь ли не «комильфо» теперь, сам понимаешь… — продолжал звучать голос брата. Он как будто успокаивал, заставляя расслабиться, прямо как в раннем детстве. Леша не мог понять, как он мог запомнить такие короткие обрывки из своего самого раннего детства, когда уже подросший Мишенька заглядывал в коляску брата и о чем-то с ним разговаривал. Он успел немного успокоиться, и как там Миша говорил, «обрести равновесие»… душевное. Голос брата и впрямь действовал лучше любой валерьянки на нервы Алексея, и он, не удержавшись, повернул голову к невидимому источнику голоса и… и тут сердце парня сделало тройной кульбит, и, то ли остановилось, то ли все-таки вырвалось из тела уносясь в неведомые дали. Перед ним было марево, и в этом мареве отчетливо проглядывался силуэт человека, который сидел, как показалось Алексею, в уж слишком знакомой позе. — Что за… — начал было он и тут же захлопнул рот с такой стремительностью, что зубы клацнули, так как это марево повернулось к нему… — Лех, ты что меня, видишь что ль? — практически с теми же интонациями произнесло то, что сиделось сейчас с Лешей рядом. И только когда Алексей услышал знакомый и родной голос, он произнес: — М… Миша… э… э… это как т… так… Такое возможно? — В ответ он услышал фырканье и тихое бухтение, что мол «ну как так можно жестко тормозить, а вроде бы не маленький уже» — Ну… мне да, и тем, кого ты видел, тоже можно, остальные только за крайней надобностью… так ты что, меня видишь? — Алексей почувствовал на себе пристальный взгляд. — Ну… эм… не совсем… ты этот..... как его… ну этот… — Леша повел в воздухе рукой. — Понял… ну вообще-то я к тебе по делу… сейчас, если хочешь меня увидеть, расслабься как можно сильнее, настрой себя, что ничего такого ЭДАКОГО не происходит, и возможно видеть ты меня сможешь…       Алексей про себя только усмехнулся. Расслабься как можно сильнее… да елки моталки, последние недели он не мог спать, если не выпьет рюмки три-четыре, если он шел по улице, то всегда ему мерещилось лицо Михаила, а иногда ему и голос его мерещился, как можно расслабиться то? Но тем не менее Леша успокаивая себя, или вернее будет сказать, что он старался это сделать, тихо повторяя про себя, что действительно ничего необычного, просто братик пришел его навестить… как он когда-то… недавно… Постепенно Алексей и вправду, как-то незаметно сам для себя, расслабился и, выдохнув, повернулся к Мише. — К такому меня жизнь еще не готовила… — тихо, полушепотом, проговорил музыкант. Перед ним сидел Миша. ЖИВОЙ. — Миша? — мужчина сглотнул. Всё конечная, приехали… дурдом принимай гостей… — Нет, Мона Лиза! Пришла, решила сделать… мм как её… пластику, во! — отшутился Михаил. Он сидел, улыбчивый, как и раньше, всем своим видом излучающий жизнелюбие, да так ярко, что рядом с ним поневоле улыбаешься, вот и Алексей попал под влияние этих сверкающих глаз и этой неподдельно живой улыбки. — Глазам не верю, — произнес Леша, не моргая, будто боясь, что это все только глюки и сейчас образ Мишки исчезнет, смотря на брата. — Так протри их, ты так таращишься, аж страшно, — произнес Михаил с нотками издевки в голосе. Алексей и правда протер глаза, проморгался и снова воззрился на брата. — Ну, а вот теперь точно привет! — похлопал его по плечу Михаил. — Не верю… не может быть… -продолжал повторять Алексей, в то время как его губы буквально растягивались в улыбке «до ушей». Михаил нахмурил брови, так, как он это делал на сцене, и чем всегда смешил младшего. — Опяяять двадцать пять, сейчас как въеду больно! — закатил глаза Михаил и занес кулак, который по юности Алексею был неплохо знаком. В мозгу вдруг всплыли эпизоды из детства, когда брат учил его драться. Мишка откровенно веселился, потому что, видимо, считал себя живее всех живых, понимая это так, что «многие при жизни мертвы внутри», а значит будучи не живым, жив будешь только внутри. Вдруг Мишка занес руку и хлопнул Алексея по плечу, да так двинул, что «мелкий» едва ли не слетел с дивана, подняв на старшего сверкающий, видимо от слез, взгляд. — Какого ты… — начал было Алексей, но замолк, увидя довольную рожицу. — А чё ты на меня таращишься, как будто я девка голая? — тут оба брата заржали в голос. Именно заржали, Михаил прямо-таки с ума сходил от желания рассказать, какая рожа была у братишки в тот момент, когда он так красиво, в своей манере, пробрался в его сон, а Алексей… а на того накатила чуть ли не истерика, шутка ли, на него свалилось столько всего за раз. Только вроде свыкся, что нет Михи, а вот он, на те, здрасти, я ваша тетя, из страны где много много диких обезьян… Ему всегда, всю жизнь вдалбливали, что, мол, нет другого мира, в космосе бывал, Бога не видал и так далее. Не очень, правда, Леша верил всей этой дребедени о Дарвине и прочих светилах науки, и понял, что не зря, потому что с ним происходило такое, что музыкант всецело понял, что есть на свете либо Бог, либо то, что карает за каждую провинность и награждает за хорошее поведение… — Ну ты чего завис?! — вывел его из раздумий Миша. — А чего мне сказать то? Кроме мата слов нет, — улыбнувшись, развел руками Алексей. Миша только хмыкнул. — Ну сейчас да, а до этого хуева туча у тебя была вопросов, и все ко мне, не так ли? Алексей поднялся и снова сел на диван. — Что, и времени поговорить не будет… — задал он главный, именно сейчас интересующий его вопрос. Миша потрепал его по плечу. — Будет Лех, будет, только сначала работа, соскучился я по ней, понимаешь, да, там тоже работа есть, но понимаешь, привык я… — Леша только хмыкнул. Понимает, как тут не понять. Он сам пребывает как будто не в этом измерении, когда садится за бумагу и делает наброски текста. Ему безумно нравятся моменты, когда ручка скользит по белоснежному листу, ещё больше ему нравилось, когда что-то не получалось, и тогда в нем зажигался азарт, он крутил текст так и сяк, стараясь подобрать более удачное слово, которое передало бы его душевное состояние. Ведь когда получалось, внутри него как будто все трепетало, как будто птица, что, спустя продолжительное время, расправила крылья в предвкушении полета. И вот этот взмах внутренней птицы, помогал Алексею, он подталкивал его к правильным словам и мыслям. Это были ощущения от написания текста, когда дело касалось музыки… что творилось с его душевным миром невозможно описать, только почувствовать, прикоснуться к этому самостоятельно......  — Миш, а текст тебе можно показать? Сейчас… ээм… теперь? — спросил Алексей, а сам жутко нервничал, будто он впервые принес старшему брату текст самой первой его песни на критику. — Да на кой, я и так знаю, что там все правильно, мой брательник накосячить просто не способен, хотя, способен конечно, но не в таких масштабах, — он улыбнулся. Леша только улыбнулся в ответ. А что он мог возразить, да ничего, сейчас не тот момент, чтобы спорить, у них не так много времени, особенно сейчас, хотя его и раньше у них было в обрез, только сейчас это чувствовалось гораздо острее, чем когда-либо… — Лешка, давай не тормози, блин! — снова с явным напряжением в голосе произнес Михаил. — Да Мих, дай мозги в кучу собрать, я знаешь ли почти смирился, а тут ты раз, и как будто ничего пять лет назад не было, являешься, смотри, к матери не додумайся припереться, мне ещё одна смерть не нужна, тебя выше крыши, — он стоял к Мише спиной, ища что-то на столе, но тут Миха захохотал так, будто он и плакал и бился в истерике одновременно. Алексей смотрел на него взглядом, полным непонимания, как баран на новые ворота… У Алексей читался взгляд того самого барана, который смотрел на ворота из золота и бриллиантов. Вдруг Миша резко замолчал и посмотрел на брата сосредоточенным и, если можно, так выразиться мрачненьким взглядом. Мрачненьким, это если очень сильно смягчить, так как на самом деле этот взгляд мог спокойно испепелить, если бы имел прямое направление, а не рассеивался… — А кто тебе сказал что я мертв?       Тут Леша понял, что задел, сам того не осознавая запретную тему и черту. — Миш, прости я…я не хотел…- он неотрывно смотрел на вдруг озлобившегося брата. Сразу стало ясно, что он этого и не хотел, но для него это, спустя столько лет, не та тема, на которую стоит заводить беседу. Напряжение нарастало, Леша вдруг испугался, что допустил непростительный промах и Миша исчезнет, и теперь больше никогда не покажется ему. Не ради этого он столько пережил, и перенес потрясений, он делал это все ради брата и ради себя, ради желания снова увидеть дорогого ему человека, человека, который открыл ему дверь в мир, что принадлежит только ему, волшебный, неопознанный, мистический мир музыки… Алексей молчал, а Миша смотрел на него, смотрел долго и в упор, практически не моргая, по крайней мере его брату так казалось. От его взгляда хотелось провалиться со стыда, музыканту казалось, что его сейчас прожигают глазами за все косяки, которые он совершил в своей жизни, более того, за те которые он ещё НЕ совершил тоже.       Через какое-то время щемящее чувство в воздухе рассеялось и Миша снова приобрел своё обычное состояние в котором смешивалось всё и сразу. — Так ладно, ближе к делу Лех, давай начнем, у меня ограниченное время, постоянства нет нигде, ни тут ни там, надо с этим что-то делать… — Михаил сделал круг по комнате и вновь уселся на диван. Алексей так же пристроился рядом с ним и началась беседа.       Сложно её было назвать полноценной, потому что на каждое «ааа» Алексея, Михаил сразу отвечал, как будто по протяжности и интонации, с которой произносилась данная буква, он уже знал, какой ему будут задавать вопрос. В конце концов нервы Леши не выдержали, он пихнул Миху в плечо, шипя матом и пыхтя как негодующий хорек. — Ха-ха-ха-ха ладно ладно, прости, больше не буду, ой ну и мордень скорчил, — гоготнул его собеседник, хотя и впрямь замолк. Тогда начался вполне нормальный, хотя и не совсем адекватный диалог. — Так давай по порядку, — начал Алексей, потирая лицо руками, — начнем с простого, хотя ничего нет тут простого, ну да ладно… Все, что сейчас происходит, это не бред сумасшедшего, сходящего от… ухода старшего брата, человека так? — Михаил ухмыльнулся и отчаянно закивал головой, смотря на младшего с веселым огоньком в глазах. Его явно забавляло наблюдать за его метаниями, хотя он так же жалел его, и даже в кокой то степени удивлялся тому, как он дуба с перепугу не дал или не пошел к психиатру, который наверняка бы поставил ему в диагноз какую-нибудь хрень в духе «шизофрения на на почве чувства вины из-за… утраты близкого человека». Бред какой… — Отлично! Значит я не слетел с катушек! — нарочито радостно, с большой примесью сарказма, провозгласил Алексей. — Да, и держишься на них довольно прочно, — ответил Михаил вполне серьезно, — давай со всем этим потом разгребемся, дела Лешка… дела горят! — Произнес он нараспев. — А да, ну да… в общем… блин вон ты появился так, можно сказать, пафосненько, и все из головы как ветром сдуло, — произнес Алексей. — Ну мне надо было как-то тебя подготовить, ты ж не представляешь, что бывает с людьми, которые по тупости своей, в припадках отчаянья или еще каких чувств, шепчут на могилах чтоб вернулись, чтоб хоть одним глазком, а мы то слышим… а потом эти олухи находят на кухне спокойно покуривающего покойного мужа, или наигрывающего на гитаре пришитого в переулке сыночку. Ой… и в окно прыгают, и в психушки сдаются пачками, да и то видят не все, ну да, мы снова срулили не туда… — Михаил хотел было свернуть тему, в которой раскрывались тонкости общения с потерявшими свою физическую оболочку, но Лешка как всегда… — Нет, как раз туда, я и хотел спросить об этом. Слушай, так ведь это получается что… твоей плоти нет, так что ты никак не мог в нее перейти… нет не так, твоей физической оболочки нет, следственно, ты… это твоя душа? — от догадки, Алексея как током шарахнуло… вот те, нате, получите, распишитесь — Нууу, — Миша прищурился, как будто прикидывая, а стоит ли говорить Алексею обо всем этом… Решив что-то для себя, произнес: — Ну можно и так сказать… — А тогда все эти рассказы о «Страшном суде» и… — разошелся Алексей, но Михаил метнул на него грозный взгляд, и резко перебил — Так, Лех, это я все понимаю, неизведанность, ля ля-три рубля и прочее, но я тебе ничего не скажу, не имею никого желания да и права тоже. Этого тебе знать никак нельзя, так как ты ещё «местный» понимаешь, да? — Местный? Горшенев старший только глаза закатил и тихо так, красноречиво, зарычал. — Так, давай договоримся, управимся с делами быстрее, МОЖЕТ БЫТЬ я что-нибудь тебе и расскажу, идет? Алексей кивнул, а в горле стоял ком. — Тогда давай начнем, — бодрым голосом произнес Миша и, оседлав стул, воззрился на брата. Его всегда забавляло, как мечется младший, как проживает свои тексты песен, пропуская через себя, этим он заслужил его уважение уже в начале своего пути. Он даже иногда видел в младшем самого себя…       Миша вспоминал те, совсем не частые моменты, когда поругавшись едва ли не со всем миром, мог поболтать с эти школяром, который иногда давал совсем неплохие советы, да и просто побеседовать о бренности жизни. Когда они в детстве фантазировали, он запросто мог поддержать такую беседу-фантазию, не попортив сюжета. Именно поэтому Миша пришел к нему. Он звал когда было нужно, вспоминал всегда так, как Миша сам хотел, чтобы его вспоминали…