Step down

– Ну, как? Есть, что мне доложить? – по тону генерал-майора трудно понять, пьян он снова сейчас или нет. Алкоголь будто впитался в его кровь, испаряя из нее все положительное, что может быть в человеке. Его ноги покоятся на деревянной поверхности стола; блестят начищенные сапоги. – Никак нет, все спокойно, мой генерал, – Скуало раздраженно дергает вниз рукава шинели. Занзас измеряет его резким, почти уничтожающим взглядом. – А вот лейтенант Рокудо принес мне интересную информацию, – командир поменял положение ног, демонстрируя теперь шипованную подошву левого сапога, и продолжил. – Он сказал, что во второй казарме опять была драка. Что там снова выделывался этот мелкий неблагодарный щенок. Это так? Капитан тихо кашляет. – Так точно. – И почему?! – Занзас со всей силы хлопает по столу увесистой ладонью. Звенит полупустой кувшин с виски. – Я! Узнаю это от кого-то другого?! А ты говоришь мне, что ничего не происходит?! Супербия спокоен, как озеро под гладью льда. Он просто молчит. – Что ты еще от меня скрыл? – перейдя точку кипения, ярость генерала перестала выражаться в повышенном голосе. А это еще страшнее. – Ничего, мой генерал, – взгляд серебристо-серых глаз уверенно встречает огонь на себя. Несколько секунд немого противостояния и командир также внезапно успокаивается, вновь с достоинством опускаясь в кресло. Поверил. – Все ли были наказаны после этого инцидента? – говорит он, постукивая пальцами по столу. Его левая рука отправляется в ящик и достает из него скомканный листок бумаги. Внимательно следя за тем, как командир расправляет его, Скуало понимает, что его будут проверять излишне придирчиво. – Все, мой генерал, – он строго кивает. – Рядовой Гокудера Хаято провел всю ночь в спецблоке охраны. Я уверен, подчиненные старшего лейтенанта Хибари о нем позаботились. – Это да, – ухмыляется Занзас. Он знает, на что способен этот парень с тонфа. – Сержанты, сопровождавшие лейтенанта Рокудо, получили по выговору. Сам он отделался легким испугом. – Докладывай как положено, – голос генерал-майора на мгновение сорвался на рык. – Простите, генерал. – Это всё? – Занзас внимательно вчитывается в содержание «отчета». – А рядовой Ямамото..кто такой? – Один из японцев, присланных из союзного лагеря в Токио. Никак не выделялся среди других. – А здесь сказано, что он набросился на сержанта. Может, нам его пристрелить, чтоб остальные не рыпались? Сердце капитана пропускает удар, дыхание вздрагивает. А командир невозмутимо продолжает: – Надоело быть таким добрым. Нянчимся с этим отбросом Гокудерой только потому, что его мафиозный папочка черкнул пару строчек. Вытаскивать сынулю отсюда он не торопится, мать его. Занзас неторопливо опускает листок на густо-бардовый стол, будто щедро пропитанный кровью. Поднимается и неторопливо подходит к капитану, а, поравнявшись с ним, вдруг хватает за воротник и грубо притягивает к себе, угрожающе шепча в самое ухо: – Если я только узнаю, что ты покрываешь передо мной этих малолеток, я тебя уничтожу, – четко проговаривая слова, он жалит дыханием чувствительную кожу под волосами. – Я сделаю так, чтобы ты не смог даже думать, не то что говорить или ходить. Скуало молчит что есть силы. Молчит и шепчет про себя, что не должен дрожать. – Но сначала, – Занзас уже не может с собой справляться, – я позволю тебе увидеть, как моя пуля размозжит каждому из них мозги. И заставлю соскребать со стены их гнилую кровь. Тебе все ясно?! Именно в этот момент Супербия все для себя решил. Ни одна рана – в бою или от руки Занзаса – не болела так сильно, как сейчас ныло его до конца отчаявшееся сердце. Он больше не видит в своем командире его самого. Как не видит и ничего, что было ему так дорого, ничего, что заставляло когда-то восхищаться им, практически боготворить. Человек, которого Скуало любил, исчез навсегда, испарился. Его больше нет. На его месте лишь демон, безжалостно сожравший его душу. А добрый друг, наставник, генерал умер в одиночестве и алкогольном забытьи, - никому не нужный, сосланный, одинокий. Мужчины не плачут. Солдаты – тем более. Супербия готов покинуть этот мир прямо сейчас, лишь бы только вновь заглянуть в глаза настоящего Занзаса и спросить: «Как ты мог? Как ты мог считать себя одиноким, когда я был рядом каждое мгновение своей жизни?» Он знал, они встретятся рано или поздно. И он обязательно услышит ответ, сказанный знакомым ласковым голосом с хрипотцой. И простит. Простит, как прощал сотни раз. Но в эти секунды он все для себя решил, твердо и без условий: если только это возможно, он умрет не сейчас. Не сейчас. И не здесь.