Darkness Captivity

Темнеет намного раньше. После разговора о Тео мы с моими спутниками больше не обмолвились даже парой слов: шли молча, только иногда обсуждали седьмой город, но сухо, совершенно безэмоционально. В итоге сошлись на том, что попробуем поговорить с главным, а если ничего не выйдет, не станем идти в бой, постараемся сбежать. Даже Эвелин признает, что у нас почти нет шансов против новых врагов, которых, по словам Кассии, больше сотни. А кровь можно взять у любого мутанта: если никто не пойдет на компромисс, придется перейти к любимой части Лекса. Убийству. С сотней монстров нам не справиться, а с одним — вполне. Седьмой город — самый известный в Зоне Мутантов. Почему-то он стал неким негласным представителем Лесов Смерти. Когда незнающий маг слышит слово «мутант», он представляет жителя именно этого города. Монстры часто совершали набеги на другие поселения, поэтому их внешний вид — отнюдь не тайна. Кассия сказала, что они самые уродливые существа, похожие на гоблинов и орков из сказок. И если у мутантов каждого города существует либо зависимость, либо нездоровый голод к чему-то, то те, с кем нам предстоит встретиться в ближайшее время, питаются хаосом и разрушением. Именно поэтому они так далеко от остальных. Эти мутанты постоянно нарушают правила, вторгаются на чужую территорию, убивают и сжигают дома. Они по-настоящему опасны. — Может быть, вы мне наконец расскажете, кто такой Тео и что было на небе? — Кассия спрашивает уже под конец дня, когда все садятся у костра, чтобы поесть. Пищи у нас осталось совсем мало. Наши порции и так минимальны, а есть больше одного раза в день — это роскошь. Несмотря на то, что в королевстве нам с Эвелин всегда были доступны изысканные блюда, мы постепенно привыкаем к такому образу жизни, и голод с каждым днем становится все менее мучительным. Застываю, не предполагая, что Кассия через столько времени захочет спросить про Тео. Что за несколько часов ей еще не стало плевать. Говорить о Тео трудно. Я безумно скучаю по нему. В последнее время думаю о нем реже, но как только вспоминаю — тычок в ребра. И все-таки я рад, что он не отправился в Зону Мутантов с нами. Он бы не выжил здесь. Переглядываемся с Эвелин. Она нервно облизывает губы, ждет, что я расскажу. — Дружок Кайла, — отвечает Лекс. После того, что произошло утром, все еще потряхивает от его голоса. — Высокомерный и самолюбивый. — Кого-то это мне напоминает, — хмыкает Кассия, и я, взглянув на недовольное лицо Лекса, не могу сдержать улыбки. — Все настолько плохо? — спрашивает Джейми. — Да не слушайте вы Лекса. — Эвелин отмахивается. — Ему невозможно понравиться. — Не невозможно, — возражает Кассия. — Но крайне сложно, соглашусь. Лекс громко цокает языком и складывает руки на груди. Краем глаза замечаю, что он смотрит на меня, но не поворачиваюсь. — Но все-таки… — неуверенно говорит Джейми. — Что это может значить? — Повисает пауза. — Кайл? Понимаю, что единственный не принимаю участие в разговоре, хотя речь идет о моем лучшем друге. — Вряд ли Тео просто пытался призвать нас возвращаться скорее, — отвечаю. — Он не стал бы тратить столько магии на это, даже не убедившись, что я жив. — Значит, что-то важное, — говорит Кассия. — Может, твоему королевству нужна помощь? В последнее время слишком много тех, кто нуждается в моей помощи. Несколько лет я был никому не нужен, кроме Эвелин, дни и ночи напролет читая книги, а сейчас мне надо разорваться: странные сны с мальчиком из лайбаунского королевства, мутанты, теперь Тео. Грудь сдавливает. Вытираю вспотевшие ладони о штаны. — В любом случае, я здесь. Глупо возвращаться обратно, когда до достижения цели осталось три города. Кассия кивает. — Тогда нужно поторопиться, да? — спрашивает Эвелин. — Предлагаю сейчас поспать часа четыре и выдвигаться дальше. Уверенно соглашаюсь. Мои спутники засыпают быстро, а мне совсем не хочется, так что приходится заставлять себя держать глаза закрытыми. Проваливаюсь в сон позднее всех. И то ненадолго. Кажется, проходит не больше часа. Просыпаюсь от странных звуков. Скрежет, шаги, шорохи. Виски пульсируют от боли. Жмурюсь, поднимаясь с земли, и рука автоматически опускается на ножны. Решаю никого не будить. Если даже мне не послышалось, не нужно разводить панику раньше времени. Шуршание продолжается. Сильнее сжимаю в руках кинжал, движусь медленно, почти беззвучно. Дыхание кажется непривычно громким. Неподалеку раздаются постукивания, будто кто-то пытается позвать меня, дать знак. Срываюсь с места, убираю влажные от пота пряди волос с лица. Мышцы словно натягиваются от напряжения, чувствую непривычную скованность. Впереди может быть кто угодно — вероятно, мутант пятого города, и в таком случае я могу справиться с этим. Нога проваливается в небольшую яму, и голову пронзает вспышка режущей боли. Стискиваю зубы, чтобы не закричать, и изо рта вырывается только судорожный выдох. В темноте ночи все кажется ужасающим: рвущие облака деревья, скользкая грязь, острые кусты. Куда не повернешься — везде неизвестность, и, несмотря на умение ориентироваться на местности, я боюсь заблудиться, потеряться, не найти выход. Пройти столь больший путь и остаться в лесах Зоны Мутантов — самое глупое, что может случиться. Ненавижу себя за то, что думаю об этом, но не могу перестать, а грудь постепенно сковывает ужасом. Не просто так в дезилийском королевстве Зону Мутантов называют Лесами Смерти. Смерть здесь как живой обитатель наряду с птицами и животными, ей пропитаны сырая земля и вязкие болота, она витает в воздухе, отравляет легкие. Не мы настоящие хозяева этой территории. Не белые маги, не красные и даже не мутанты. Все, что происходит тут, происходит под предводительством смерти. Слышу чье-то фырканье. Резко останавливаюсь, тяжело сглотнув, поджимаю искусанные губы. Теперь отчетливо осознаю, что странные звуки вовсе не плод фантазии, не галлюцинации. Здесь действительно, помимо нас, кто-то или что-то есть. Хочу крикнуть, открываю рот, но в горле мгновенно пересыхает. Из темноты на меня направлены два ярких зеленых глаза. И это не маг и не мутант. Это животное. Сердце пропускает удар. Пячусь назад, стараюсь держаться на дрожащих от страха ногах. Как в глубине Леса Смерти могут водиться животные? Даже птицы здесь не поют — слишком гиблое место. Когда зверь выходит из тени, могу четче разглядеть его поднятые уши, серую грязную шерсть, оскалившуюся морду. Волк. Впервые вижу волка вживую. Именно в тот момент, когда совсем не рассчитываю, что он может появиться. Сколько мы в Зоне Мутантов, ни разу не было ни волчьего воя, ни следов. Такое чувство, что зверь взялся из ниоткуда. Будто это проделки чей-то магии. А может, и правда?.. Не отрываю взгляда: смотрю волку в глаза. Он бьет лапой по земле, рычит. По нижней челюсти стекают слюни. Затаиваю дыхание. Прекрасно понимаю: мне уже не убежать. Не скрыться. В Зоне Мутантов работает только одно правило: либо убиваешь ты, либо убивают тебя. Целюсь в волка, и он, будто все понимая, прыгает на меня. Грудь пронзает вспышка боли. Заваливаюсь на спину, кинжал выпадает из руки, вцепляюсь в шею волка, стараясь перевернуться. С остервенением бью в морду. Волк воет, на костяшках остаются следы от его клыков. Хочу вырваться, но его когти раздирают кожу на плечах. Я не раз сражался с магами и мутантами, но бороться со зверем — совсем другое. Он чувствует мой страх, не понимает, когда я сдаюсь, стуча ладонью по земле, не выдыхается. Он безжалостный и не поддается на уговоры. Не видит во мне чего-то больше куска мяса. Я для него — плоть и кровь. Не принц и не белый маг. Только добыча. Слабо отталкиваюсь ногой, наваливаюсь на волка, и мы катимся по земле. Саднит локти и колени. Сейчас чувствую себя зверем, дикарем. Взвываю от боли, когда волк впивается зубами мне в плечо. Только в зажившую в шестом городе рану. На локтях движусь назад, ударяю коленом в живот. Голова кружится. Наотмашь бью по морде. Клыками рвет мне одежду, царапает когтями до крови. Каким-то необычайным везением делает это не во всю силу. Скорее, хочет обездвижить. Чтобы вцепиться клыками, разодрать, как кролика, взять в зубы и унести. Давлюсь смехом. Принца дезилийского королевства сейчас сожрут, отлично. Только о такой гибели я и мечтал. К черту все! Впиваюсь зубами волку в лапу, как бешеный зверь. Кусаю со всей силы. Скулеж волка оглушает меня. Кручу головой, будто пытаясь отодрать от него кусок плоти. Чувствую во рту металлический привкус. Его кровь горячая. Кажется, язык обжигает. Тошнит. По губам и подбородку стекает его кровь, дрожащая рука с силой держит за морду, коленом упираюсь ему в живот. Быстро достаю из ножен второй кинжал. Волк не успевает и пискнуть: просто замирает на мне. Отпускаю его зубами, тыльной стороной ладони вытираю кровь с губ и скидываю его с себя. Пошатываясь, поднимаюсь. В глазах немного расплывается, голова болит еще сильнее. Достаю кинжал из тела волка. Вытираю кровь об одежду. Волка можно будет съесть. Как раз запасы пищи начинают иссякать. — Какого… какого черта?.. — голос Лекса оглушает. Вздрагиваю, замираю. Почему на мои крики из всех спутников проснулся только Лекс? Я понимаю, он разведчик и у него достаточно чуткий сон, но сейчас он последний, кого я хочу видеть. — Кайл? В груди все сжимается, когда произносит мое имя. Тело ноет после боя, но даже тогда я был не так напряжен, как сейчас. Лекс абсолютно сбивает с толку. Как всегда. — Волк, — пожимая плечами, безразлично отвечаю. — Но его уже нет, можешь не волноваться. — В моем голосе столько желчи и обиды, что не узнаю сам себя. Поворачиваюсь к Лексу. Он выглядит сосредоточенным. И обеспокоенным. Проводит взглядом по моим пусть и не глубоким ранам, сводит брови к переносице. — Откуда здесь взяться волку? В этой части леса не водится животных, — говорит задумчиво. Подходит к телу волка, деловито разглядывая. Закатываю глаза. Строит из себя специалиста, как же. — А это тогда кто? — Может, оборотень? — Шутишь, что ли? Эти легенды про оборотней давно потеряли смысл. Они появились из-за того, что некоторые маги обладали способностью превращаться в животных. Вот и пугали остальных. Никаких оборотней не существует. — Правда? — ехидно спрашивает Лекс. Перешагивает через тело волка, подходит ближе ко мне. — Кровопийцев вроде как тоже. Но. — Это другое. — Качаю головой. — Это самый обыкновенный волк. Откуда он взялся? Черт знает. Кстати, может, отчасти ты прав, и это каким-то образом связано с магией. — Определенно, — кивает Лекс. Замирает, задумывается над чем-то, чуть прищуривая глаза. Он всегда так делает, когда пытается что-то предположить. Откуда я так хорошо успел узнать его — загадка. — У каждого волка должна быть стая. — Но одиночки тоже могут быть, разве нет? Допустим, волк выбился из стаи. Стал изгоем. Лекс ничего не отвечает. Вижу, как меняется в лице, но стараюсь не смотреть на него. Про волков поговорить неплохо, конечно, но напротив меня все еще Лекс. Лекс, унизивший меня сегодня утром. С каким-то затравленным сожалением усмехаюсь и собираюсь возвращаться к Эвелин, Кассии и Джейми. Сейчас еще глубокая ночь, а глаза невольно слипаются от нехватки сна. Именно собираюсь, даже делаю пару шагов, стираю кровь волка с лица и поправляю рваную кофту на плечах. Собираюсь. Но Лекс задерживает. Одной только фразой. Одним чертовым движением губ. — Ты же понимаешь, что утром я хотел задеть не тебя? Останавливаюсь. Не кусаю: впиваюсь зубами в губы. До дрожи. Легкого онемения. Лекс расслабленно стоит, прислонившись к дереву, и, хоть я не смотрю на него, чувствую на себе прожигающий взгляд. — Это должно меня успокоить? — стараюсь говорить равнодушно, но запинаюсь на половине фразы, проглатываю слова. Взглядом с надеждой пытаюсь найти Кассию, Джейми или Эвелин, чтобы появился повод закончить так и не начавшийся разговор, но никого не видно, все спят. Все спят, но только не Лекс. Забавно. Буквально вчера я хотел остаться с ним наедине, поговорить, выслушать, а сейчас не могу даже встретиться с ним взглядом. Лекс притягивает и обжигает. Снова и снова. И каждый раз обещаю себе, что не стану больше привязываться к нему, а потом вновь подпускаю близко, прощаю, поддаюсь. Чертовски ненавижу себя за это. — Ты не умрешь, если посмотришь на меня, — хмыкает Лекс. Поднимаю взгляд, и его губы расплываются в самодовольной ухмылке. Глаза в глаза. Так, как он любит. — Чего ты хочешь? — Твои вопросы постоянно повторяются, не заметил? — Я не понимаю тебя, Лекс, — признаю, потирая переносицу. Лекс вопросительно выгибает одну бровь. Видимо, ждет объяснений. И я был бы несказанно рад, если бы мог запросто все объяснить. Если бы не потряхивало только от его долгого пристального взгляда, если бы сердце не колотилось в груди так, будто пытается совершить самоубийство об ребра. Пальцы в замок. Делаю шаг навстречу Лексу, встаю напротив. Он облизывает нижнюю губу, становится серьезнее. — Сначала мне кажется, что все наладилось. Ну, знаешь, мы больше разговариваем, и ты вроде как защищаешь меня. А потом одно твое слово — и снова куча сомнений. Я не говорю, что обиделся, что не стану больше разговаривать с тобой или как-то стараться задеть. Но… не знаю, как выразиться. Ночью ты сказал, что я не должен обращать внимание на слова всех подряд. Я это понимаю. Но не могу перестать обращать внимание на твои слова. Кусаю внутреннюю сторону щеки, упорно разглядывая рыхлую землю под ногами. — Понятно, — отвечает. Одно слово, а воздух будто выбивает из легких. Делаю несколько шагов вперед, специально задеваю его плечом. Не останавливаюсь. Не хочу разговаривать. Особенно, когда вся реакция на мои слова — сухое, никому не нужное «понятно». «Понятно». Будто отвязаться хочет, словно я начал этот диалог, и единственное, для чего я ему нужен, — поиздеваться, а мои собственные чувства и мысли совсем ни к чему. — И это все? Даже насмехаться не будешь? — спрашиваю настойчиво, слишком раздраженно. Лекс реагирует на мою злость мгновенно: резко толкает спиной к дереву. Бьет по стволу кулаком прямо рядом с моим лицом. Вздрагиваю. Замираю. В голове пусто. Он стоит ко мне слишком близко. Буквально минуту назад насмехался надо мной, а сейчас еле дышит от гнева. Минуту назад его голос сквозил безразличием, а сейчас из-за нескольких моих слов сбивает костяшки пальцев на руках. — А что ты хочешь, принцик?! — говорит шепотом, обжигает дыханием кожу. Но кажется, будто кричит. — Мне перед тобой на колени упасть? Экая неженка, обижающаяся на все подряд, — говорит грубо, замахивается для удара. Замахивается для удара, и я даже не думаю сопротивляться. Закрываю глаза. Замахивается для удара и… опускает руку, тяжело дыша. — А я ведь правду сказал. Ну, может, грубо. Какая к черту разница? Вскидываю брови. Правду сказал, значит? Да откуда ему вообще знать, что творится в моей постели? Усмехаюсь. Он злится, даже не думает признавать своей вины. А все потому, что сам умудрился убедить себя в собственной правоте. Внушил, и переубеждать бессмысленно. Но я почему-то переубеждаю. Принципиально. — Нет. Ты сказал неправду. — Прожигая его взглядом, встаю на носочки. Пошатываюсь, комкаю в руках его кофту. Не возражает, смотрит завороженно, будто под гипнозом. Впервые гипнотизирует не он, а его. — А в четвертом городе… — начинает неуверенно. Я вообще, наверное, первый раз слышу, чтобы он говорил неуверенно. — Когда ты проснулся… — Ничего не было, — пожимая плечами, заканчиваю легко. Не понимаю, почему отчитываюсь перед Лексом. Но не могу замолчать. Слишком откровенный с ним. Снова поддающийся на эти чертовы провокации. Слабо улыбается, делает глубокий вдох. Тянется рукой к моим губам, поднимает лицо за подбородок, и я замираю, не в силах ни отодвинуться, ни оттолкнуть. Затаиваю дыхание. Чуть оттягивает нижнюю губу большим пальцем, стирает с нее капли крови. — Кайл, я… — Не успевает договорить. В виски резко ударяет волна боли. Вскрикиваю, безумно хватаясь за запястье Лекса. Вижу, как шевелятся его губы, но не могу ничего понять, будто погрузился под воду. Перед глазами темнеет, боль становится невыносимой. Зажмуриваюсь. Хватаюсь за голову и падаю на колени, с силой сжимаю виски. Когда постепенно начинает становиться легче, вдруг чувствую влагу на ногах. С каждой секундой она становится все более ощутимой. А когда решаюсь открыть глаза, Лекса рядом уже нет. Только вода вокруг. Ноги вязнут в иле. Вздрагиваю, не понимая, что случилось. Меня трясет от холода, небольшие волны бьют по лодыжкам, заставляя кожу покрываться мурашками. Слабый ветер дует в лицо, губы чуть подрагивают, но не от мороза. Не знаю от чего. Но дело совсем не в холоде. Безумно хочу вылезти из воды, накинуть на себя тулуп, развести костер. Но ноги не слушаются. Шаг, второй, третий. Медленно. Страшно. Колени трясутся. По плечам струятся белые, отливающие серебром на солнце волосы. Осознаю, что я не в своем теле. Что опять, черт возьми? Опускаю взгляд и вижу, что на мне надето лишь белое, шелковое, прикрывающее колени платье. Девушка, значит. Отлично, я в теле девушки. Ее сердце безумно колотится в груди, и страх передается мне. Такой, что голова кружится. Девушка не паникует, не переживает. Ужас, сковавший ее душу, холодит до дрожи: настоящий, почти ощутимый. Ее кожа бледная, точно фарфоровая. Либо она белый маг, либо мутант. Во рту соленый привкус. Уже не плачет, но влажные ресницы слипаются. Расставляет руки в стороны, немного прикрывает глаза. Меня начинает тошнить. Изо всех сил пытаюсь сделать шаг назад. Не получается. Ничего не получается. Ее мысли хаотичны, и я не могу зацепиться ни за одну из них. Но в них столько горечи и скорби, обиды и чувства вины, сомнений и желания умереть. Девушка словно хочет сбежать, скрыться. Ее воображение рисует страшные картины: кто-то — лиц не понять, все слишком размыто — врывается в ее покои, бьет по лицу, орет, тащит за волосы. «Предатель, предатель, предатель», — кричат они. И ударяют. Снова, снова, снова. Не хотят убить: просто проучить, сделать больно. А она плачет. Умоляет прекратить, хватается худыми руками за чужие запястья, воет, как раненный зверь, пытается уйти от ударов, царапая локти и колени. «Этого больше не повторится», — шепчет одними губами, сжимается на полу, хватается руками за волосы и тянет. С силой. Ненавистью. Не могу понять: это ее страхи или воспоминания. Ничего не разберешь. Если в случае с мальчиком из лагеря искупления я мог увидеть его мысли, то сейчас в голове девушки хаос, отчаяние. Кончиками пальцев проводит по воде. Холодно. Неприятно. Остановись, остановись, остановись! Она делает еще шаг. Вода добралась до бедер. Ее сознание рисует не менее страшную картину: первое, что вижу — мужчину, распятого на кресте. В его груди торчит копье, глаза открыты: кажутся стеклянными. Кисти рук, запястья которых скованы тугой веревкой, свисают, как у куклы. Девушка стоит на коленях напротив, вытирает с горячих щек слезы, впивается ногтями в свои ладони. Из ее груди рвутся всхлипы. Закрывает рот рукой. Меня бросает в жар. Так страшно, как сейчас, мне не было, кажется, никогда. Желаю вылезти из этого тела, вернуться обратно, закрыть глаза, чтобы все побыстрее прекратилось. Рыдаю где-то внутри себя, и чувства вновь будто собираются в комок. Дышать тяжело. В ушах детский плач. «Мне жаль, — говорит ее внутренний голос. — Мне так жаль». Перед глазами появляется светловолосый мальчик: лица не разобрать, но его силуэт почему-то кажется знакомым. Девушка чувствует себя виноватой перед ним, отворачивается, будто стыдясь смотреть ему в глаза. Делает еще шаг. Вода достигает груди. Как же холодно. Холодно и одиноко. Вокруг ни души — только река и лес. Хочу обернуться, чтобы узнать, что это за место, но девушка смотрит вперед: на гладь воды, спрятавшееся за облаками солнце. Девушка еле дышит, сдерживается от слез, а мне кажется, будто на шее затягивают веревку. Я боюсь воды, боюсь, и сейчас мне видится именно это. Боюсь, потому что… Все внутри сжимается от боли. Душу выворачивает наизнанку. То, что я так усердно пытался выбросить из головы, вновь загорается в воспоминаниях. Вдруг сердце будто замирает на несколько секунд. Меня парализует. Еще раз смотрю на платье и понимаю, что… Нет, нет, нет! Пожалуйста, только не это! Хочу сжать руки в кулаки, но тело не поддается мне: судорожно дышу, давясь жгучей болью. — Мама!! — С берега доносится голос. Голос мальчика, о котором вспоминала девушка несколько мгновений назад. Мой голос. — Мам?.. Мам, что ты делаешь?! — кричит изо всех сил. Не я. Тринадцатилетний ребенок. — Мама, мамочка, вернись! Пойдем домой, мам? Пожалуйста, пойдем домой! Мама оборачивается, и я вместе с ней. Тринадцатилетний Кайл закатывает штаны, бежит в воду, поскальзывается, падает на берегу, острыми камнями царапая колени. Я помню этот момент, будто все произошло вчера. Мама пропала из дома внезапно, и я, ничего не сказав ни отцу, ни Эвелин пошел искать ее. И нашел. Нашел такой: стоящей по плечи в воде. Готовой умереть. Слезы стекают по горлу. Мамины или мои — не знаю. Мама мотает головой и смотрит на тринадцатилетнего меня с жалостью. «Уходи, уходи, Кайл, прошу», — звучит в маминой голове. Ее сердце будто разрывается на части, бьется об ребра, и мы оба не можем дышать. Слишком тяжело, слишком страшно, слишком больно. Слишком. За что мне это? За что мне нужно вспоминать самый ужасный момент моей жизни? То, что я пытался забыть. То, чем не могу поделиться ни с кем. То, о чем знает только отец. Теперь все становится на свои места. Мама неделю притворялась больной, чтобы не видеться с отцом и приближенными, а потом сказала мне, чтобы я не верил белым магам, обрекая на годы стремления добиться правды, и решилась на самоубийство. Ушла рано утром. Думала, что сочтут сумасшедшей из-за болезни. — Мам, пожалуйста! — Другой Кайл рыдает, слезы катятся по щекам. Даже не поднимается с земли, только ползет. Отчаянно, как младенец. С надрывом повторяет одно и то же. Волосы падают на лицо, одежда грязная, вся в песке. Страшно смотреть на себя со стороны. Сейчас, когда меня разрывает истерика. Мама одними губами шепчет «прости, прости, прости». Отворачивается, идет дальше. И привязывает к шее камень. — Мама, вернись!! — ревет, рвя горло криком. В тот день я сорвал связки. Слишком отчетливо помню каждую секунду. Грудь дрожит от плача. Я чувствую, что мама не хочет оставлять меня. Другого меня. Рыдающего, лишенного сил и веры, сломленного, ничего не понимающего. Отчаянно хватающегося за песок и кричащего так громко, насколько позволяют связки. Не хочет, но по-другому не может. Не видит выхода. Пытаюсь понять почему. Почему выбрала смерть вместо нас с Эвелин, почему оставила, чего боялась? Но она не думает об этом. Ее мысли только обо мне. Что должно было произойти с мамой, чтобы она не знала лучшего решения, чем самоубийство? Как жизнерадостная и сильная женщина могла выбрать такой путь? Чем руководствовалась? Что произошло на самом деле? — Ма-а-ам!! Мама, прошу!! Прикрывает глаза, тыльной стороной ладони вытирая слезы с щек. Ощущаю пустоту. Не ту грусть, про которую все говорят, а реальную пустоту, будто в груди выжгли все чувства. Светлые волосы мокрые. Прилипают к телу. Мама делает еще несколько шагов и уходит под воду. Я вместе с ней. Меня охватывает паника. Открываю рот, пытаясь вдохнуть, но сразу захлебываюсь. Хочу пошевелить руками, постараться выплыть, но мама не двигается, не позволяет. Вода забивается в горло, ноздри. Мама все-таки инстинктивно брыкается, дергается. Но уже поздно. Ноги путаются в подоле платья. Сначала задерживаю дыхание, но потом не могу сдержаться от вдоха. Пытаюсь откашляться. Грудь будто горит, разрывается. Боль уходит постепенно. Смотрю наверх. Перед глазами расплывается как раз вовремя выглянувшее из-за облаков солнце. Красиво. И даже немного приятно. Спокойно, совсем не холодно. Хорошо. Откуда-то издалека еще слышатся крики, но вода заглушает их. Окутывает со всех сторон, будто кончиками пальцев щекочет закрытые веки. Все еще немного страшно. Время тянется бесконечно, мучительно долго. Когда распахиваю глаза, вокруг темно. Не дышу. Сколько я уже не дышу? Вода забирает боль и обиды, страхи и страдания. Смывает прошлое, успокаивает. Обнимает. «Дети справятся без меня, — проносится мысль. — Все в порядке. Все хорошо». Больше ничего не чувствую.

***

Открываю глаза, безумно хватаю ртом воздух. По щекам катятся слезы. Вокруг все слишком размыто, не могу ничего разглядеть и верчу головой в разные стороны, будто ослеп. Дышать трудно. Пытаюсь за что-то ухватиться и нахожу чужую ладонь. Сжимаю со всей силы. Не могу прекратить. Меня трясет. Почему самые ужасные воспоминания возвращаются ко мне раз за разом? Зачем? После нового видения мне не удалось ничего понять: возникло только еще больше вопросов. Что за распятый на кресте мужчина мерещился маме? Чего она боялась? От чего спасалась? Почему оставила меня? Я всегда догадывался, что самоубийство мамы не может быть просто нелепой ошибкой. Для такого поступка нужны весомые причины, но мне никогда не приходило в голову, что в ее гибели могут быть виновны те, кто окружал нас все это время. Белые маги не только стражи, охраняющие лагерь искупления. Это весь народ, включая даже королевскую свиту. Теперь я не уверен ни в ком. — Мама… — шепчу одними губами. — Мама… мама, мама… Появление боли — самое ужасное состояние. Когда проходит время, и я месяцами живу с чувством скорби и страха, это становится чем-то привычным. Привычным настолько, что появляется дискомфорт, когда боль заглушается. Без нее становится трудно ощущать себя полноценным. Именно так все произошло со мной. После кончины матери я долго не мог отойти, и время щадяще стерло подробности в воспоминаниях. Только сейчас все вернулось. С новой силой, с новой болью. Вернулось так, что меня тошнит от каждого вдоха, голова кружится, мутно перед глазами. Только когда становится немного легче, осознаю, что сжимаю руку Лекса, сижу на коленях и плачу перед ним. Снова. Быстро вырываю ладонь и отшатываюсь назад. Чудом не заваливаюсь на спину. Лекс смотрит на меня серьезно, будто ловит каждое движение. Сидит на корточках, безумно напряженный, и его взгляд непривычно тяжелый, немного затуманенный. Создается впечатление, что он вот-вот потеряет контроль. Опускает взгляд, опирается руками на землю, тяжело дышит. Впервые вижу его таким. — Лекс… — Медленно кладу ладонь на его плечо. Тянется ко мне, заставляя вздрогнуть, небрежно вытирает слезу с щеки. И показывает. Показывает, не собираясь ничего объяснять. Меня будто ударяют под дых. Потому что его пальцы в крови. Я не плакал. Из моих глаз текла кровь. — Твоя мама… — Голос Лекса надломленный, хриплый. — Ты кричал… — Снова было видение, — отвечаю. Ладонями провожу по щекам, вытирая кровь. В горле будто застрял ком. Во рту солено от слез. — Смерти моей мамы. Лекс прикусывает губу. — Ты видел, как она умерла? — Она… — запинаюсь. Я никогда не говорил об этом вслух, старался спрятать это далеко в себе, даже не вспоминать. Доверять Лексу вновь — сумасшествие. Но я доверяю. — Она утопилась, Лекс. За день до этого притворилась, что у нее лихорадка, осталась со мной наедине и предупредила, что белым магам доверять нельзя. А потом… — Голос предательски надрывается. — И ты, конечно, можешь снова все вывернуть против меня и… — Я не собирался этого делать, — перебивает Лекс. — Хватит, Кайл. Выдыхаю. Руки медленно перестают дрожать. — Лекс… зачем ты отправился со мной в Зону Мутантов? Хмурится, поджимает губы. Колени уже болят, но не хватает силы воли, чтобы отодвинуться от него. Не знаю почему. — Ты знаешь, что лайбаунское королевство горит восстаниями. А мутанты — отличное средство для уничтожения. Сердце пропускает удар. Конечно, все понимаю. — Ты хотел уничтожить нас, белых магов, — говорю, и Лекс рассеянно кивает. — Все еще горишь этой идеей? — Нет, — отвечает уверенно, и у меня нет повода ему не верить. — Почему? — Передумал. Чуть улыбаюсь уголком рта. Требуются долгие несколько секунд, но Лекс расслабляется. Когда отстраняется и молча уходит, долго сижу неподвижно. На коже все еще ощущаются его прикосновения, во рту совсем сухо. Смотрю на рассыпавшиеся по небу звезды. Чувствую легкое покалывание на кончиках пальцев. Опускаю взгляд. Вокруг рук замечаю голубоватое облако магии. Оно появляется на несколько секунд и вновь пропадает. Уверен, днем я бы ничего не заметил. Прикрываю глаза и выдыхаю через рот. Облако магии означает, что до получения собственной силы мне осталось меньше недели. Это сбивает с толку. То, чего я ждал все семнадцать лет, уже так близко. Осталось буквально несколько дней.