Пожалуйста, профессор Андерсон

We’ll never get free Lamb to the slaughter What you gon’ do Where there’s blood in the water —Коннор, Коннор, что ж ты делаешь-то! В пустоту кричал Хэнк, будучи уже изрядно подвыпившим, размахивая пустой бутылкой виски. Ему было душно. В квартире, казалось, батареи начали топить как при минус тридцати. Ему было тесно. Но, в тоже время, безумно, беспросветно одиноко. Хотелось почувствовать себя в обьятиях, зарыться в темноволосую макушку и услышать из юношеских уст что все в порядке. Что все будет хорошо. «Пожалуйста, Господи, за что ты так поступаешь со мной? Почему так сладок этот яд и почему так горько его послевкусие, скажи мне? Неужели я сделал что-то не так? Неужели это расплата за все мои грехи?» — вопрошал Андерсон в пустоту холодной квартиры, вспоминая теплоту мальчика, которую хранили его воспоминания ещё со времён той роковой ночи в больнице. Дойдя до своей спальни, Хэнк, шатаясь и спотыкаясь о все стоящие на его пути предметы, добрался до сейфа и трясущейся рукой набрал код. В руку легла прохладная тяжесть револьвера. Барабан прокрутился, раздался выстрел. Бессознательное тело опустилось на пол, но невесомый шум дыхания человека нарушал звенящую тишину кухни. Луна светила в незашторенное окно ложась серебряным светом на холодный курок. *** Автомобиль плавно отъехал от школьной парковки и поехал в противоположном направлении от центра. В колонках играла какая-то очевидно популярная композиция из области тяжелого рока. Конечно, сложно судить о ее популярности, однако Коннор, совершенно не интересовавшийся данным жанром музыки, уже где-то ее слышал. В неловком молчании, они подъехали к совершенно обычному, ничем не примечательному одноэтажному дому. — Все, приехали, — высказал Андерсон очевидную, по мнению парня, истину. Когда юноша вылез из машины и захлопнул дверь, Хэнк уже открывал дверь квартиры, ругаясь на плохо проворачивающиеся ключи. Изнутри квартиры послышался громкий лай, и Коннор решил что данное обстоятельство неплохое начало для разговора. — У вас есть собака, сэр? — Да, — ответил Хэнк, не отрываясь от своего занятия с ключами, — Он это, давно у меня, завёл его сразу после того как… Мужчина замолчал и посмотрел Коннору в глаза. — В общем не важно, забудь, — отмахнулся профессор и зашёл в дом, на ходу потрепав пса по голове. Юноша прошёл следом, и решил продолжить беседу. — А как его зовут? — А? — Коннор, похоже, оторвал Хэнка от каких-то глубоких размышлений, отчего последний не сразу сообразил о чем его спрашивают. — Сумо. Сумо зовут, — раздельно проговорил мужчина. После того как оба повесили свои куртки на крючки и сняли обувь, Хэнк сказал Коннору проходить на кухню, а сам ушёл в другую комнату за тетрадями и прочими нужными вещами. Юноша решил воспользоваться отсутствием мужчины и осмотреть холостяцкое жилище математика. Кухня, также как и весь остальной дом, ничем примечательным не выделялась: белая квадратная плитка между столешницей и вытяжкой, грязная посуда в раковине, оставшаяся, очевидно, с завтрака. Старые серые шкафчики заполненные всяким бытовым хламом, который есть, в общем-то, на любой кухне. Особое внимание привлёк только отдельно стоящий на полу предмет мебели, за приоткрытой дверцей, съехавшей немного набок и вниз. Коннор, как и любой подросток, не был лишён всякого любопытства, так что почти сразу же оказался сидящим около этого злополучного шкафчика на коленях. Внутри этакого маленького комода, обнаружились интересные вещи. Среди нескольких рядов бутылок, начатых и ещё полных, небрежно торчало дуло самого настоящего, мать его… «Пистолет? Откуда у простого школьного учителя — пистолет? Зачем? На охоту с таким не ходят» — сотни вопросов роились в голове у Камски. Самым странным в этой ситуации парню показался факт того, что математик хранит такое оружие в шкафу с выпивкой. «Такое ощущение, что он положил туда пистолет случайно, в спешке» — возникла очередная мысль у слишком хорошо анализирующего окружающую действительность Коннора. В коридоре послышались шаги, так что юноша мгновенно вскочил на ноги, возвращая все в исходное положение. — Вот этим мы сегодня и займёмся, самостоятельные девятых классов - с этим ты точно справишься, — Андерсон говорил вместе с этим наливая в чайник воду из-под крана и ставя на плиту турку. — Чай или кофе будешь? — спросил профессор после недолгой паузы когда чайник закипел. Отказываться было, по меньшей мере, невежливо, так что Коннор решил что чай — довольно неплохая идея. Следующие полтора часа они усердно проверяли тетради и тишину лишь изредка перебивали замечания мужчины по поводу оценки заданий в работах. Никто из них поначалу и не заметил, как за окном начался сильный ливень. Когда время предполагало уход Коннора, ведь всю обещанную ему работу тот выполнил, мужчина наконец-то обратил внимание на погоду. — А зонт-то у тебя хотя бы есть? — спросил математик у Камски. — Нет, — парень горько улыбнулся уголками губ, понимая своё положение. Не хватало, чтобы профессор ещё и до дома его подвозил. Парень подошёл к окну и оперся руками о подоконник. Взгляд непроизвольно упал на прислонённую к створке окна книгу. Сам не зная зачем, парень взял ее в руки. — «Собор Парижской Богоматери»? Читаете, сэр? — со стороны его поведение выглядело не шибко вежливым, но какое-то внутреннее чувство подсказывало подростку как правильно поступить. — Да, люблю Гюго, и это произведение в частности, — не торопясь ответил Хэнк. — Читал его? — Да мне как-то не до чтения художественной литературы, свободного времени, понимаете ли… — замявшись, Коннор поспешил исправиться, — Но я прочитаю, очень уж наслышан. Видимо, у Андерсона внутри тоже говорил некто, толкавший его на различные безрассудства. Так что тот, совершенно не задумываясь, что вообще говорит, выпалил: — Почитай мне сейчас. Вслух. На лице Коннора видимо отобразилась некая гамма эмоций, выражающих крайнюю степень удивления, отчего Хэнк сразу же добавил. — Забудь, я так, просто… — Хорошо, — тихо, но уверенно ответил парень, садясь обратно на стул и открывая книгу на первой странице. Его сердце колотилось как бешеное. Бегло пробежав глазами по первой строчке юноша начал читать. — «Несколько лет тому назад, осматривая Собор Парижской Богоматери или, выражаясь точнее, обследуя его, автор этой книги обнаружил в темном закоулке одной из башен следующее начертанное на стене слово…» Его, не слишком низкий, и не слишком высокий, но уже, очевидно, надломившийся голос молодого мужчины читал вступление к знаменитому произведению Виктора Гюго, но Хэнк не понимал ни слова - настолько он был очарован переливами тембра Коннора. Казалось бы, ничего особенного в голосе парня не было, но для Андерсона его звучание в один миг заглушило весь остальной мир. Юноша слишком мало и слишком редко разговаривал, чтобы математик смог сполна оценить эту его характеристику раньше, зато теперь наслаждался ей в полной мере. Но не только голос старшего Камски заставлял сердце Хэнка сжиматься из-за внезапно нахлынувших чувств. Из потаенных углов памяти, наружу просилось навеянное ситуацией воспоминание… « — Папа, Папа! Почему мне нельзя поиграть с Мартином в Лего? Ты же обещал сегодня! — шестилетний Коул выглядел сердитым, а его маленькие детские бровки сомкнулись на переносице, обозначая крайнюю степень обиды и негодования. — Конечно, Коул, только вот кто-то мне тоже кое-что обещал. Так что давай, прочитаешь одну главу и можешь быть свободен до вечера, — мужчина остался совершенно равнодушен ко всем сценам с обиженными лицами и не отступал от своей цели — Коулу нужно было научиться читать перед тем, как тот пойдёт в школу. — Он же крутой пацан, — сказал однажды Хэнк жене, на ее доводы о бесполезности сего действия. — Давай-давай, у тебя же хорошо получается, — подбодрил сына глава семьи Андерсон, усаживая мальчика за кухонный стол и давая в руки книгу. — Пап, а можно «про себя»? — хныкая, предпринял последнюю попытку облегчить себе жизнь ребёнок, и получив ответ: «А много толку ли от твоего «про себя? Вслух читай!» — от непреклонного отца, принялся за нетленное произведение Марка Твена…» — Знаешь, достаточно, — вдруг проговорил профессор, немного сипя, после чего прокашлялся. — Пойдём, я тебя отвезу. Коннор посмотрел на спину уходящего в прихожую математика, и удивляясь про себя такой резкой сменой его настроения, пошёл следом.