Внешность не главное

Поезд грохочет. Облака скрывают мутное солнце. Поля сливаются в желтые полосы, луга — в зеленые. Я сижу в купе положив локти на столик, засыпанный шкурками апельсина и косметикой и смотрю перед собой. Компанию мне составляют три курицы с гриффиндора, полностью соответствующие статусу факультета и считающие себя подругами Лили. Вот уже целый час они обсуждали невероятную бессмыслицу, смеялись глупостям и волновались по ерунде. Я сижу, то безучастно глядя в темный угол купе, то перебегая по их лицам, и в который раз убеждаюсь в женской ничтожности. Мне никогда не доводилось пересекаться в с девчонками так близко и уж тем более никогда настолько девчонки не доверяли мне своих секретов. За то время, что я сидел в купе, за которое я мог бы узнать несколько новых заклинаний или выяснить что-нибудь наконец о том, что могло забросить меня в Лили, я выслушал множество гадостей в адрес своих бывших однофакультетников, в подробностях исследовал запутанную сеть романтических отношений между учениками — словно открыл для себя подземный город, о котором раньше понятия не имел, узнал о свадьбе Беллатрисы Блэк и Родольфуса Лестрейнджа, сыгранной в начале августа и множество другой полезной информации. Я молчу, слушая идиотский смех своих спутниц и их вздохи о том, что Крэг Брайт, очередная звезда гриффиндора, человек по моему скромному мнению с непозволительно низким айкью, зато с проглядывающими из-под алой мантии вратаря кубиками пресса, окончил школу, молчу потому что острить и фыркать теперь нельзя, а поддержать разговор я не могу. Мне и хотелось бы это сделать, несмотря на противность разговора моей натуре и его беспредельную глупость, чтобы не вызвать подозрений, но у меня совершенно нет нити. Говоря о вещах, которые, похоже, неоднократно обсуждали с Лили, девушки опускали половину и мне, как несведущему было совершенно непонятно, о чем речь. Рассказывать сплетни я тоже не мог, так как не знал ни одной. Они смеются тому, что мне кажется не только не смешным, но и вообще бессмысленным, и приходилось признать, что у них есть ключ, которого нет у меня. Они вспоминают случаи, в которых участвовала Лили, а не я, и мне нечего сказать, кроме «Ага» или «Конечно, помню» и изображать глупую ухмылку, так не похожую на улыбку Лили.  — Лили, ты чего такая грустная? — спрашивает миниатюрная чернявенькая по имени Виргиния.  — Ждет не дождется встречи с Поттером, — вставляет самая смешливая из тройки Лавиния. В моих глазах промелькивают искры, кровь волной обрушивается в голову.  — В каком смысле? — вскидываюсь я.  — В прямом, — хихикает Лавиния, — или ты все ещё споришь?..  — Да оставь её, — говорит Кассандра, — не нравится ей Поттер, сколько раз тебе говорить. Она не виновата, что он к ней клеится. Клеится. Клеится, черт побери. Я мысленно ругаюсь, ненавистный образ встает передо мной перекрывая купе. Они больше не говорят о Поттере. Они красят ресницы меняющей цвет тушью, спорят о каком-то певце из популярной группы, спрашивают, почему мне грустно и насылают на меня щекотку. Я отражаю её всякий раз, но им все равно весело. *** Когда поезд останавливается в ночной тиши против сельской станции и отдает гудок, я, толкаемый сотнями галдящих учеников со всех сторон, выхожу из купе с сознанием того, что недооценивал глупость учениц гриффиндора и тяжесть положения, в которое попал. Я и не предполагал, что Лили, бедная Лили могла терпеть около себя таких людей и как она, должно быть, была одинока. С этой точки зрения я представляюсь себе этаким героем для неё — единственным нормальным человеком среди толпы тупиц и посредственностей. Я знал это всегда, но никогда не смотрел на дело с её точки зрения и не чувствовал этот факт так остро. . Я думаю об этом, когда кареты стремительно везут нас к Хогвартсу, а я сижу в углу и со смесью смущения и отвращения чувствую руку Лавинии, просунувшуюся мне под локоть, на своих коленях. Блеск знакомых огней, башни и балкончики, стрельчатые окна и столбы с крылатыми вепрями успокаивают меня чисто на подсознательном уровне. Карета, качнувшись, останавливается у главного входа. Я иду по ярко освещенному коридору и, не слушая болтовню Лавинии, испуганно оглядываюсь. Я стараюсь выглядеть спокойно и испытываю то чувство нереальности, путаницы и отстраненности, которое всегда посещало меня в галдящей, движущейся толпе, окруженной светом и блеском, слово мой мозг не справляется с потоком информации. Я иду, запрокинув голову, чтобы не сутулится, воротник мантии душит меня, в моих глазах пляшет свет тысяч свечей, кругом стучат шаги и шуршит одежда — поток учеников спешит к дверям Большого зала. приветствующие голоса учителей доносятся от входа, пара минут кажется мне вечностью. Но вот нестройными рядами толпа проходит в большой Зал и вслед за переливающимся золотом в колеблющемся свете хвостом на затылке Лавинии подхожу к высокому дверному проёму, когда сзади раздаётся крик: «Эй,Эванс!». Все застывает как в магловском кино. Этот знакомый голос… Я оглядываюсь назад, неловко хлопнув себя по щекам темно-рыжей волной, останавливаюсь и чувствую, как ненависть сжимает мне горло и грудь. Как я мог забыть, кто к ней клеится? Джеймс Поттер стоит чуть в стороне от тянущейся от дверей до дверей через холл толпы. Он улыбается и подмигивает блестящими глазами и запускает руку в волосы. Гнев жжёт мне щеки от одного его вида. Я отворачиваюсь и шагаю в Зал. От злости я так забываюсь, что сворачиваю раньше чем следует и направляюсь к столу Слизерина. Только наткнувшись на сердитые лица и враждебные возгласы хозяев, и опустив взгляд на галстук у себя на груди, я исправляю ошибку и иду к дальнему столу. Испытывая странное чувство непривычности положения стола относительно центра зала и его алого с золотом оформления, опускаюсь на стул рядом с Лавинией.  — Лили, куда это ты забрела? — спрашивает она.  — Перепутала, — отвечаю я недовольно и опускаю голову. Наконец, все занимают свои места и директор поднимается на ноги, чтобы поприветствовать учеников и объявить о начале процедуры распределения новичков на факультета. Пока он произносит вступительную речь, боковая дверь открывается и появляется профессор Макгонагалл. Обычно она выносит табуретку и Распределяющую шляпу, но теперь она быстрым шагом, поджав губы, подходит к директору и останавливается возле него в ожидании. Когда Дамблдор замолкает и собирается сесть, чтобы наблюдать распределение, она взволнованным шёпотом что-то сообщает ему, указывая на лист пергамента у неё в руках. Я слежу за ней, ощущая смутную тревогу. С озабоченными лицами директор и заместитель обращаются к профессору Слизнорту. Они говорят несколько секунд, после устремляют выискивающие глаза в зал. Я понимаю, кого они ищут. В конце концов, Макгонагалл покидает зал, чтобы вернуться со Шляпой. Начинается распределение. Слизнорт шарит глазами по аплодирующим вновь прибывшим столам. Когда наши взгляды встречаются, он слегка улыбается мне, и вдруг, словно вспомнив что-то обращается к профессору Дамблдору. Последний ученик бежит к столу моего бывшего факультета. Мне почему-то грустно от того, что я не сижу там, куда садится там, куда садится он под хлопки одкнокурсников, что не надо мной колышутся эти серебряно-зеленые знамена, что я держу в руках не зеленую салфетку и вокруг меня не говорят язвительно и гордо о чистоте крови и о том, почему защиту от темных искусств снова преподает какой-то недообразованный авроришка, а вместо этого слишком громко и весело тараторят о чем-то пустом и неинтересном, совсем мне далеком. Шляпу и табуретку уносят из зала. Макгонагалл, возвращается из других дверей, и проходя мимо стола Гриффиндора останавливается позади меня. Строгий голос говорит мне:  — Мисс Эванс, вы мне нужны на пару слов. Мне становится не по себе. Я встаю из-за стола, где только что по велению Дамблдора появились самые разнообразные блюда и следую за деканом. В небольшом кабинете, куда мы входим, тихо потрескивает камин, Макгонагалл закрывает за нами дверь и приглашает меня присесть. Я сажусь, стул мягко скрипит подо мной.  — Мисс Эванс, прошу извинить меня за то, что я прервала вашу трапезу, но я должна спросить вас кое о чем. Я пристально смотрю на нее не меняя бесцветного выражения лица. Она продолжает:  — Известно ли вам что-нибудь о местонахождении Северуса Снейпа? И с чего мне должно быть известно? Должно быть, они напишут моим родителям и получат ответ, что я здесь. Но я же здесь… Хотя нет, меня здесь нет, как нет в целом мире.  — Нет, — отвечаю я.  — Насколько мне известно, вы с мистером Снейпом проживаете в одном городе? Я киваю.  — Дело обстоит так, что м-р Снейп не явился в школу, и из его дома нам сообщили, что на вокзал он отправился, но сел ли он в поезд, неизвестно.  — Мы не виделись с тех пор как наступили каникулы, — отвечаю я поднимая глаза и немного чопорно. А вот это, пожалуй, не слишком разумная ложь ибо её родители и очаровательная сестрица видели нас на каникулах вместе. Конечно, к ним вряд ли обратятся, ведь они маглы, а значит, это вряд ли всплывет. В лице Макгонагалл промелькнуло недоверие, но она сказала:  — Хорошо, мисс Эванс. Вы можете идти. Я возвращаюсь в Большой Зал. Блеск медных тарелок бьет в глаза, мерцают парящие свечи над столами, отовсюду слышен звук приборов, разговоры и смех. Около тысячи человек с идиотским выражением лица набивают глотки и галдят, а я не могу на них наглядеться. Светопредставление! И наклонив голову и чересчур ссутулившись и чересчур широкими шагами подхожу к ненавистному столу под алым знаменем. Проклиная все на свете, я опускаюсь на стул возле Лавинии, избегая ее любопытных глаз, и беру вилку в руки.  — Ну, что? Виргиния дергает меня за рукав, соседи смотрят со всех сторон.  — Что она тебе говорила?  — Мм… Это насчет Снейпа. Более чем странно говорить о себе в третьем лице, чувствуешь себя домовиком.  — Он не приехал в школу…  — А что с ним? Я сердито сверкаю глазами, желая избавиться от веселого вида Лавинии.  — А мне откуда знать? Виргиния и Лавинии обмениваются взглядами.  — Вы поссорились? — спрашивает Виргиния. Вопрос застает меня в врасплох.  — Да нет, мы и не… — бормочу я, но в выражении лица и интонации Виргинии вдруг улавливаю скрытое торжество, и в моей груди взвивается дремавшая прежде змея.  — Тебя это не касается, уж точно! — говорю я, окидывая подругу уничтожающим взглядом. Виргиния опешивает и недоуменно смотрит на меня, а я понимаю, что дело тут не сколько в словах, сколько в тоне и манере речи и не сколько в том, что тон и манера грубы, сколько в том, что они совершенно отличаются от Лилиных. — Что с тобой, Лили? Ты словно сама не своя, — спрашивает Лавиния. Я заставляю себя опомниться.  — Прости. Заглушая то неловкое чувство, я беру в руки кубок и скрываюсь на мгновение от шума и света в мир, где нет ничего, кроме густой массы тыквенного сока и кисловатого вкуса прохладного металла. Сделав глоток, я ставлю кубок на стол и оглядываюсь в поисках предмета, на который можно перевести разговор. И тут мой взгляд натыкается на него. На Джеймса Поттера, сидящего на другом конце стола, положив руку на голову и глядя в мою сторону. Увидев, что я на него смотрю, он быстро отворачивается. Но мне достаточно было одного мгновения, чтобы понять вдруг до конца, что происходит, чтобы заметить его мечтательное лицо, чтобы с охватывающим восторгом осознать, что час мщения пробил, час, когда я смогу вернуть все долги, скопившиеся за годы нашей вражды и его издевательств и побед надо мною, одним лишь брошенным мимолетом словом, одним жестом, одним взглядом, чтобы почувствовать головокружительный вкус власти, власти женской, власти волшебной. И хотя мой враг и соперник, а отныне преданный воздыхатель уже давно отвернулся и беседует с Люпином, продолжаю несколько секунд пялиться туда и мои губы медленно раздвигает торжествующая улыбка.