Внешность не главное

— Сегодня наш первый урок трансфигурации в этом году, и я хочу, чтобы вы сразу осознали, что этот год будет нелегким… — вещает профессор Макгонагалл, стоящая у доски и оглядывающая класс строгим взглядом, - …поэтому, я надесь, что вы будете усердно работать в течение всего учебного года и успешно сдадите экзамены. Программа четвертого курса достаточно плотная. Вам предстоит подробнее познакомиться с теорией трансфигурации, изучив ее основные аспекты, а также… Я сижу, положив голову на руку и слежу за движениями её головы безучастными глазами. Ночь в гриффиндорской спальне для девочек была до того ужасна, что я до сих пор не могу прийти в себя. Наверное, главная причина в необычности обстановки, в том что мне никогда не приходилось спать в одном помещениями с шестью девушками разом, и все же спальня переходит всякие границы, Во-первых, там душно. Помещение почти под самой крышей, а от окон ни ветерка. В спальне Слизерина была система обогрева, устроенная так, что необходимая температура предоставлялась каждому по индивидуальным потребностям. Во-вторых, там ужасная вытяжка. Духи, которыми Кассандра зачем-то набрызгалась перед сном, так и провисели в воздухе всю ночь. В третьих, спальня оформлена в красных тонах. В любом учебнике по дизайну интерьера написано, что так делать нельзя. Красный слишком интенсивен, как можно спать, когда все вокруг горит и пылает? Виргиния толкает меня в бок и шепчет:  — Знаешь, Вуд и Элизабет расстались…  — Какой Вуд? — говорю я рассеянно.  — Ну Вуд! Ты что забыла? На седьмой курс перешел. Я выдавливаю ухмылку, не зная, какой реакции от меня ожидают.  — Оо-э-хм, — произношу я.  — А я говорила, что так и будет! — напирает Виргиния, — а никто из вас не верил… Что-то толкает меня в спину, я забываю про Виргинию и оборачиваюсь мгновенно, готовый отразить атаку. Об мою мантию мнется клочок пергамента. Улыбаясь во весь рот с задних парт на меня смотрит Джеймс Поттер. Я ловлю записку и разворачиваю ее. Виргиния тут же лезет посмотреть. «Эванс, ты сегодня неотразима. Не хочешь развеяться и прогуляться со мной вокруг школы? Новый год — новые правила. Может, в этом году ты изменишь свое отношение ко мне?» Я оглядываюсь снова. Наглая ухмылка, пальцы в волосах. Сидит как король. Злость закипает во мне как куриный бульон. Взмахиваю палочкой и записку разрывает на сотни мелких кусочков. Жалкие останки его послания уныло парят по классу и, возвратившись к своему хозяину, укладываются на столе в ругательство. Недоумение на лице Поттера. Странный взгляд в мою сторону. Хохот Блэка. Не перегнул ли я палку? Я поворачиваюсь обратно и вижу перед собой Макгонагалл, пышущую гневом.  — Чем вы занимаетесь, мисс Эванс? Поттер, если вы думаете, что мои уроки существуют для того, чтобы рассылать признания, то сильно ошибаетесь! Я вздрагиваю от «признаний». Поттер бормочет:  — Прошу прощения, профессор, — и строит а-ля серьезную мину. Макгонагалл гневно сопит.  — Минус пять баллов с Гриффиндора. И чтобы больше такого не повторялось! — она вновь отходит к доске. «Вот и прекрасно, — думаю я автоматически, — слишком уж много у Гриффиндора лишних баллов.» *** После нескольких уроков в компании Лавинии и остальных, и меня начинает трясти. Это так скучно и унизительно — все время притворяться. Манера девчонок ходить кучкой всегда ввергала меня в трепет ксенофобии, но теперь я сполна почувствовал на себе её угнетающее действие. Подружки Лили преследовали меня везде, куда бы я ни шел, ни умолкая на минуту, цепляясь за сумку руками, звеня своими побрякушками. Они каждую перемену затаскивали меня в туалет, где оккупировав зеркала и подоконники ныли о ничего не значащих вещах, красили глаза и губы и шептали какие-то секреты, напоминавшие сюжет омерзительного бульварного романа. Я чувствовал, что вторгся в чужую цивилизацию, каждой жилкой в трясущихся руках, чувствовал это и мечтал провалиться сквозь землю или к чертям бросить всю эту комедию. Я с горечью вспоминал то время, когда вылетал из класса в гордом одиночестве и шел, пялясь себе под ноги, а все шарахались от меня. Тогда от меня никто не требовал слов и смеха, а я не ценил свободу. Я даже завидовал тем, что болтает и смеется, без всякого понятия о том, как трудна эта работа. Я честно стараюсь, хотя чувствую себя идиотом, все говорящим невпопад и нервы мои напряжены до предела. Мне казалось, что я беззаботно улыбаюсь, но, кинув в случайное зеркало взгляд, не узнал Лили. Она стояла среди цветника накрашенных девиц потухшая и лохматая, с испуганным лицом прижимая к себе ворох свитков. Она, казалось, даже ростом стала ниже. Лили поймала мой взгляд и ответила мольбой в печальных изумрудных глазах. Она молила меня о помощи, ведь только я знал, что произошло и только я мог ей помочь. Я собираю волю в кулак, и дарю ей улыбку. Она принимает подарок и не, отводя от меня взгляда, становится почти прежней. А я отворачиваюсь. За обедом появляются мальчишки. Они с грохотом и свистом приземляются напротив нас за столом в большом зале. У меня нет сил изводить Поттера, и я уныло склоняюсь над тарелкой. Он, верно, специально не замечает меня, обидевшись на ругательство. А, может, это новая тактика.Он громко смеется и разговаривает со своими неизменными подпевалами: Блэком, Люпином и Петтигрю.  — Привет слабому полу! — скалится Блэк нашей половине стола, и под его беззастенчивым взором Кассандра слева от меня подпрыгивает и немножко сползает со стула. Повернувшись к ней, вижу блеск в глазах и кокетливую улыбку. Ну вот, опять, ещё одна жертва блэковых чар.  — И вам не хворать, — улыбается Лавиния.  — Ну что, Пруэтт, — Поттер тычет в её сторону вилкой, — как настрой?  — После лекции Макгонагалл? — закатывает глаза она, — ещё спрашиваешь! Уже скучаю по своему дивану и домовику.  — Год обещает быть незабываемым! Верно, Эванс? — стремительный взгляд искристо-карих глаз пробегает по мне и возвращается к Лавинии.  — С чего бы это? — тихо спрашиваю я.  — Да хотя бы потому, что в следующую субботу состоится встреча века — «Золотые метлы» против «Изгоев»!  — О, да! — подхватывает Лавиния, — если «Изгои» снова проиграют, я не перенесу…  — «Изгоям» давно пора на пенсию, — вмешивается Блэк.  — Шутишь? Ставлю десять галлеонов, что «Метлы» вылетят из Турнира раньше «Изгоев», как бы там не сложился нынешний матч! Начинается бессмысленный спор о квиддиче. Вот кого-кого, а болельщиков я не переношу ни под каким соусом. Когда атмосфера подогревается, Поттер переводит тему, видимо, из опаски, что обедающие сейчас передерутся, доказывая друг другу, какой из двух клубов круче.  — Кто где был этим летом? — говорит он.  — Я на море, — подает голос Кассандра.  — На концерте «Черных ведьм», — говорит Виргиния, — они офигенные! Приезжали в Лондон в июле.  — О, спасибо, что напомнила, — говорит вдруг Поттер, хлопая себя по лбу, — мы же устраиваем сегодня в общей гостиной вечеринку в честь начала нового учебного года! «Напомнила»! Вот ведь жалкий комедиант! Небось и сел с нами, чтобы сказать про эту вечеринку. Это только первый учебный день, а неуемность гриффиндорцев уже чуть не доводит меня до помешательства! Что же дальше будет? В любом случае надеюсь, мне не придется туда идти.  — Приходите, будет весело!  — И вкусняшки обещаем.  — Конечно, придем! — подмигивает Лавиния. *** По дороге на урок защиты от темных искусств теряюсь в толпе и бегу наугад подальше от толпы учеников. В безлюдном коридоре на седьмом этаже нахожу маленький закуток, спрятанный за гобеленом, и прислоняюсь к стене, тяжело дыша. Выход только один. Я должен полюбить все это. Полюбить чужие секреты, до гнусного далекие и в то же время откровенные, сенсации, что не имеют для меня значения, реальность, которая столь противоестественна мне. Только те силы, которые выталкивают меня из этой среды, появились раньше меня. И дело тут не в девчонках. Я и социум — вещи несовместные. А словами физики: у нас разная плотность. Или разная полярность. Я несмешивающаяся жидкость. Нерастворимая соль. Постичь их смыслы для меня немыслимо, словно мы не только говорим на разных языках, но и оперируем разными понятиями. О, какая чушь! Неужели парочка генов и кучка тараканов могут настолько отбросить меня от всего остального мира? Неужели четыре стенки с лоскутками обоев, из-за которых постоянно неслись крики и грохот несчастной жизни ставят такие преграды вокруг меня? Неужели полка до потолка, уставленная зловеще поблескивающими фолиантами, явилась лестницей к вершине (а я привык считать себя на вершине) с которой уже нельзя спуститься? Неужели мерзость жизни пополам с меланхоличной мечтой и осознание, что они неразделимы, но несовместны так пропитали все внутри меня, что годы на сквозняке, который создает общество, не смогли выветрить их. Неужели восторженные глаза Лили, бликующие светом, созданным мной много лет назад в сумерках прошлого, так связали меня, что вырваться я не могу. И снова нет, все куда проще, а меня куда-то заносит! Я никогда не был девушкой. Я никогда не общался прежде с этими людьми. Здесь нет ничего, чего бы не смог сделать человек. Они были друзьями Лили, значит, как минимум, безобидны и можно не ждать от них подставы и даже в какой-то мере доверится (хотя кто еще знает, как Лили разбирается в людях). Часто они говорят очевидные глупости. Но глупости Лили не перенесла бы, поэтому и мне не обязательно переносить. Быть остроумной тоже необязательно, потому что не это было главное в ней. В ней был главным свет, который от нее исходил. Но этого я точно не смогу им дать. И все же надо постараться стать лучше. Чище и добрее, милосердней и справедливей. Хотя бы для виду. *** Последний урок подходит к концу, звенит долгожданный звонок, а я надеюсь избавиться от конвоя хотя бы сейчас, но не тут то было.  — Ты куда? — интересуется Лавиния.  — В библиотеку.  — Ах, сразу за уроки! Ну, подожди минутку, я с тобой. И бежит в туалет. В библиотеке я спокойно и методично выполняю все, что задали с сегодняшнего дня. Я всегда так делаю, девчонок это удивляет. Они шумят и смеются и моё счастье, что я умею абстрагироваться от внешних звуков, когда работаю. Но вот дело доходит до сочинения по трансфигурации. Тут происходит заминка. Мой почерк остался прежним, а почерк Лили я, хоть и помню на память, едва ли смогу подделать. Думаю, что это не так уж важно, обмакиваю перо, останавливаю его на бумаге и начинаю. Я вывожу слова медленно и кругло, копируя Лили Мои буквы волшебным образом скользят, уменьшаясь, и мне приходится равнять их по норме резкими переходами. Они наклоняются вправо, я сердито обрываю принцип домино стоящим ровно, перпендикулярно строчке, знаком. Они сужаются, кучкуясь, я растягиваю их как гармошку. Лавиния и Кассандра забыли свою болтовню и смотрят, какие кульбиты я вытворяю на пергаментном свитке.  — Что ты делаешь? — спрашивает Кассандра, — у тебя что, руки трясутся?  — Мм, нет. Просто целых два месяца не приходилось писать!  — Да, а как же твое письмо мне? Это было, наверное, неделю назад!  — Ну письмо это все же не сочинение, — глупо отвечаю я, надеясь, что они не станут говорить о содержании письма. Пытаюсь отключиться от них и погружаюсь в мир трансфигурационных терминов. Моя следующая задача — избегать оборотов речи, которые не свойственны Лили. Вспоминаю её лёгкий и серьёзный стиль и подражаю ему. Макгонагалл всегда может отличить списанную работу. Мне остается дописать вывод, когда звенит колокол, призывающий на ужин. Мы торопливо собираем вещи и покидаем библиотеку. Волшебная сила пищи отвлекает меня от проблем. Падающие на язык лоскутки и кусочки весело будоражат рецепторы, и все остальное не важно, когда что-то вкусное проваливается в желудок. Ловлю себя на этом впервые. Раньше я ел, только чтобы не чувствовать голода и не наслаждался процессом. Ужин я и вовсе нередко пропускал. Но самое странное обнаруживаю, посмотрев в тарелку. Там тушеная с капустой говядина, которая раньше казалась мне отвратительной. Поужинав, встаю, а девочки пищат:  — Лили, ты не подождёшь нас? Действительно как я мог забыть? Из Большого зала мы выходим тем же составом. Но тут же в коридоре разъединяемся.  — Куда ты?  — В библиотеку, доделать кое-что… Лавиния закатывает глаза:  — Ты что, забыла про вечеринку, которую устраивают сегодня Джеймс и ребята? Я и вправду чуть не забыл. Но восстановление этого факта не приносит радости.  — Именно поэтому я и не иду в гостиную, — ворчу я.  — Ох-х, ну ты и зануда!  — Пора бы уже перестать дуться и признать, что они неплохие парни…  — Там будет очень круто! Помнишь, как перед окончанием прошлого года-а… Они ударяются в воспоминания, присыпанные смехом. Я говорю мрачно:  — Идите без меня. Я скоро освобожусь и присоединюсь к вам. Это ложь. Я знаю, что освобожусь нескоро. Они уходят, а я спешу обратно в библиотеку. Я часто проводил там безвылазно дни и вечера и чувствую там себя куда уютней, чем в гостиной Гриффиндора. Дописываю сочинение, кладу перо и отправляюсь в отдел, посвященный защите от темных искусств. Здесь тихо и никого нет, кроме девочки с когтеврана, выискивающей что-то на нижних полках. Желтоватый полумрак окутывает органзой стеллажи до потолка, а запах старой бумаги охраняет покой этого почти священного места. Я иду прикасаясь пальцем к толстым корешкам. В школьной библиотеке можно найти, куда больше интересного, чем ожидают многие, и я могу это подтвердить. Надо только уметь искать. И здесь я надеюсь найти разгадку моей тайны. Беру несколько книг и иду к маленькому столу, затерянному среди шкафов. Сюда никогда никто не заглядывает, знаю по своему опыту. Неяркая лампа расплескивает свет по пожелтевшим от времени страницам. Сижу, низко склонившись над бумагой, осторожно листаю страницы. Главы, посвященные переносу разума в чужое тело говорят о смене облика и внешней трансфигурации, о подчинении воли и об Империусе, об инферналах и оборотнях. Нигде ни строчки о том, что произошло со мной. Часы пролетают незаметно, от плывущих перед глазами букв и мерцающих на сетчатке голубоватых пятен меня поднимает сердитый голос над головой.  — Библиотека закрывается, извольте поставить книги на место! До отбоя немного времени, и я направляюсь в гостиную. У портрета Полной Дамы слышу едва различимую музыку и гомон, доносящиеся из-за стены.  — Халва, — называю я пароль, портрет сдвигается, и звуковая волна обдает меня, как жар из печки. В гостиной беспорядок и шум. Кругом разбросана еда, центр комнаты превращен в танцплощадку, на которой вертят задами десятка два гриффиндорцев. Туда-сюда летают шутихи, оставляя за собой огненные следы. Над моей головой взрывается хлопушка, и меня осыпает ворохом конфетти. Несмотря на это обстоятельство, пытаюсь проскользнуть к дверям в спальни незамеченным, но меня, похоже, ждали.  — Ли-илс!  — Наконец-то! Джеймс, сияя, материализуется передо мной с картонной короной на голове, разрисованной снитчами.  — Присоединяйся! Он сует мне под нос бутылку сливочного пива, но я не беру её. Возникший рядом Сириус кричит:  — Не будь букой, тяни фант! Что тебе обязательно надо будет сделать в течение этого года! В его руках коробка, наполненная цветными бумажками и, так как я не спешу тянуть, он вытаскивает наугад сам и вкладывает мне в руку. Разворачиваю и вижу надпись: «Провести ночь с Сириусом Блэком» Те, кто видели, что мне выпало визжат в непонятном восторге. А я принимаю это за издевку и в бешенстве рву бумагу.  — Дай пройти, — говорю я Блэку, с которым мне не суждено провести ночи, и мимо недоумевающих лиц лечу в женскую спальню. Спальня пуста. Забираюсь на свою кровать, сбросив туфли, задергиваю полог и вынимаю письмо матери из сумки. В свете Люмоса и душном замкнутом пространстве на короткое время становлюсь тем, кем был прежде, с рождения до кошмарного позавчера, которое кажется сном. На меня сыплется сдержанный поток холодных слов, выведенных знакомым дрожаще-истерическим почерком. Я даже через километры чувствую её тревогу, и мне тепло и тошно одновременно. В школе ли я? Ну, разумеется, к чему лгать. Почему замдиректора расспрашивала обо мне? Может быть, у них какие-то накладки? И почему меня это должно волновать? И нет, я ничего не забыл, а чемодан у меня теперь новый, поприличней. Все в порядке? В полном. И пусть моё «С любовью, С.» скажет ей больше, чем все остальное. Обычно я так не пишу.