Внешность не главное

Откровенно говоря, я никогда не думал, какой это кошмар. Мне в голову не приходило, через какие испытания каждый день проходит Лили, мой хрупкий ангел, который, как мне казалось, ничего не знает о трудностях. И не только она, а миллионы других. Логически рассуждая, я мог предположить, что быть женщиной примерно то же, что и мужчиной, но и помыслить не мог, что это настоящий подвиг. Первым испытанием были каблуки. Сколько я не искал, у Лили не обнаружилось обуви на плоской подошве, кроме уличных ботинок. Сначала я не понял подвоха: все её подружки бегали на этих штуках, но стоило мне влезть в туфли, как я осознал, что сие изобретение полностью противоречит законам анатомии и физиологии и не только неудобно, но и вредно. А ко всему прочему ещё и бесполезно. Шагая в туфлях Лили по школе, я чувствовал себя как высокое дерево во время шторма. Меня качало из стороны в сторону, каблуки застревали между камнями, которыми был выложен пол в некоторых частях замка, хотя и на ровном месте я спотыкался через шаг под удивленными взглядами Лавинии, Кассандры и Виргинии — в первые недели моих вечных спутниц. Все мои попытки трансфигурировать обувь Лили кончались провалом, и я предпочитал ходить в ботинках, хотя это было чревато выговорами и даже снятыми баллами за несоблюдение чистоты. Второе — внешний вид. Пожалуй, не выразишь двумя словами всех тонкостей и нюансов этого понятия, когда дело касалось девушек. Но это был кошмар. Я вспоминал, как опрятна и душиста, была всегда Лили, и мне совершенно не хотелось, играя её роль, проигрывать ей в этом. Мне постоянно приходилось мыться, кое-где едва ли не по нескольку раз на дню и постоянно мыть голову. Раньше я оттягивал это удовольствие до последнего, насколько это было вообще возможно. Теперь мне казалось, что все свободное время уходит на бессмысленное мытье. Но я был не один: душевая возле нашего дортуара всегда была забита до отказа, оттуда доносились плеск воды, пение и смех и, хоть я и не проверял, меня не покидало подозрение, что некоторые гриффиндорки даже мылись вместе. После мытья волос следовала сушка, и вместе с ней, что я уяснил не сразу — укладка, иначе волосы торчат в разные стороны и абсолютно непрезентабельны. При укладке использовалось невообразимое множество приемов и заклинаний, большинство из них я никогда не слышал. Вдобавок к базовым, каждая юная ведьма изобретала какое-то свое, секретное заклинание к которому в строжайшей тайне допускалась разве что лучшая подруга. Движения палочки во время процедуры укладки были самыми профессиональными, меня поражало, как некоторые, полные бездари в классе Флитвика, проявляют чудеса владения инструментом в спальне, где каждое утро и вечер проходили все эти ритуалы. Заклятий было мало. Считалось, что чем больше средств и зелий будет набрызгано и нанесено на голову, тем лучше. Неудивительно, что в спальне стоял крепкий дух, мельчайшие капли разноцветных веществ бесконечно кружили над нами. Только теперь я понял, что за флакончики стояли у Лили в комнате на туалетном столике. Я перебирал их, не зная их ценности и не догадался взять собой. Поэтому до первой вылазки в Хогсмид мне пришлось жить щедротами однокурсниц и собственными познаниями в зельеварении. Между прочим, второе многие, кому я возвращал долги, делая подарки, оценили по заслугам. Третье — макияж. Сначала, просыпаясь, я не понимал, чем заняты остальные и почему они собираются так долго. Но постепенно сакральный смысл макияжа дошел до меня, и мне ничего не оставалось, кроме как присоединиться. Здесь снова в дело шли различные заклинания: завивка ресниц, нанесение тона и румян, подводка глаз и округление линии губ — все это требовало не только уйму времени, но и годы мастерства, которых у меня, увы, не было. Фишка заключалась в том, что даже если ты не хочешь ничего подрисовывать или менять, тебе все равно надо намазать что-нибудь на лицо, иначе из спальни выходить неприлично. Четвертое — одежда. Это оказалось не просто — взять и надеть. Тут каждая деталь была важна и во главе угла стояло сочетание этих деталей. Учитывались не только цвета, но и текстура и фасон. Помимо классических правил были те, что диктовала мода, вещая со страниц журналов, разбросанных по нашей спальне. Напрасно я надеялся что школьная форма решит все вопросы: туфли, чулки, рубашки и заколки были тем придирчивее оглядываемы, чем меньше места оставалось для воображения. И, наконец, пятое — ПМС. Самое отвратительное из перечисленных явлений. Мне было плохо, очень плохо. Меня мутило, отчаянно ныл живот, вгрызаясь в меня тысячью невидимых кинжалов. Сидеть на уроках было просто невозможно. Омерзительный мир становился омерзительным вдвойне, а солнце на белом небе сияло черным. Из меня лилась кровь Лили, пачкая все вокруг зияющим красным. От меня поднимался тошнотворный сладковатый запах и я чувствовал себя нечистым и прокаженным. На мои жалобы мадам Помфри дала мне обезболивающего зелья, запас которого у меня имелся и без неё, и сказала, что это совершенно естественно и нормально, так и должно быть, и волноваться не о чем. Что же тогда ненормально, спрашивается? И почему за столько лет никто не придумал средства, раз и навсегда избавляющего от этой дряни? Займусь этим, когда будет время. *** А тем временем, дела мои идут отвратительно. Сколько я ни пытаюсь полюбить свою роль и вжиться в неё, ничего не выходит. Все в конечном итоге портят не каблуки и локоны и даже не ПМС, а именно то, чего я боялся. Моя душа совершенно не гибкая, она музыкальный инструмент, который не может играть ни на какой другой лад, кроме своего собственного. Я стараюсь шутить и смеяться, стараюсь оживленно говорить и быть отзывчивым, но это быстро утомляет. То я шучу слишком остро, то слишком непонятно для куцых мозгов окружающих. То я смеюсь слишком громко, то не вовремя. Когда у меня спрашивают совета, я не знаю, что сказать, потому что отношения не мой профиль и в женских интригах я ничего не смыслю. Помочь я могу разве что с учебой, но это почему-то никого не впечатляет. Не знаю, что такого делала Лили, чего не могу я, но видимо вопрос не в том «что», а в том «как». Я что-то упускаю, а найти не могу. Да и никто не может. Но разницу чувствуют все. Мои связи с компанией Лили постепенно истончаются, натягиваясь, потому что девочки, приглядываясь, постепенно замечают пропасть между нами. Пару раз мы гуляем вместе с ними и одним рослым парнем с пятого курса. Судя по тому, как он лапает всю дорогу Лавинию, у них роман. Он рассказывает глупые истории о заклинаниях, с помощью которых можно обманывать маглов в магловских магазинах и кафе и не попасться под действие Статуса о секретности и все дружно хохочут. " Да, — думаю я, — вот она, знаменитая гриффиндорская любовь к маглам, о которой они кричат на каждом углу…" Но все чаще и чаще они гуляют без меня, а я не ищу их общества, и всех это устраивает. Только вряд ли это устроит Лили. Если ей вообще когда-нибудь доведется вернуться в свое тело. Я прочесываю всю библиотеку, выпрашиваю у Слизнорта пропуск в Особый отдел и торчу там часами. Я нахожу чуть больше чем ничего. Ритуал переноса магической сущности в чужую оболочку (транслокация) — очень сложен и полон деталей. Мне непонятно, каким образом некто мог задействовать в нем нас с Лили, так, чтобы это не имело никаких внешних проявлений. Из изредка попадающихся мне упоминаний вскользь этого ритуала, я складываю, что для него как минимум требуется начертание пентаграммы, зелья, слова и прочая дребедень. Интересно, как можно было осуществить подобное за пять минут в рамках кухни площадью в пять квадратных метров, так заставленной старой мебелью и заваленной хламом, что на подготовку места для пентаграммы уйдет по меньшей мере час? Следующее, до чего я докапываюсь, отложив в сторону вопросы, это факт, что обратный ритуал проводится тем же способом, что и первичный. Стараясь не думать о сложности, ищу инструкцию, но её нигде нет. Безуспешно штудирую собственные книги, в Особом отделе залезаю все выше и глубже. В прошлом году я почел бы за удовольствие листать такую литературу. Но чем больше беспросветных дней и бессонных ночей (дней уже не хватает) я провожу посреди книжных груд и чем больше ненужной и тяжелой информации беспрерывным потоком льётся в мою голову, тем яростней я все это ненавижу. Я вспоминаю о Люциусе Малфое, у которого хорошие связи и пишу ему. Очень скоро он присылает мне книг и письмо с кучей предостережений. Странно, что мою подпольную деятельность до сих пор не заметили учителя, потому что я так устал и отчаялся, что мне не до безопасности. Но в книгах Люциуса тоже нет никаких инструкций. Я чувствую, что больше не могу и мне все чаще и чаще приходит в голову, что в общем доступе таких вещей быть попросту не может. Более того, их, возможно, вообще не существует в письменном виде. Темная магия предпочитает передаваться из уст в уста. Я понимаю, что все кончено, хотя мне нельзя сдаваться. Эта задача мне не по силам, а груз ответственности так тяжел! Все перечисленные факторы давят на меня, я становлюсь все злее и мрачнее на всё и вся. В конце концов, я теряю абсолютно все, что досталось мне от Лили и что я клялся хранить. Учителя недовольны мной, потому что я недостаточно времени уделяю учебе, да и у меня нет на неё сил. Я с самого начала года забросил практику магии, надеясь на свои таланты, и все время посвящал поиску необходимой мне информации. Теперь моя самонадеянность, присоединяясь ко всему прочему, ударила по мне неусвоенной программой, магическими процессами, в которых я ничего не понимал и мирно спящими на моей парте предметами, которые у всех остальных давно уже кувыркались, меняли цвет или пели куплеты. Родители Лили беспрерывно шлют мне письма, горящие беспокойством, а когда совы — из моего дома и из дома Лили встречаются за столом Гриффиндора напротив одного адресата, они начинают драться, потешая весь стол. Не понимаю, как они чувствуют подвох (будто одному человеку не могут писать из разных мест!), и, подозревая, что передо мной ни что иное как всемирный заговор, хватаю письма и, не доев, убегаю из Большого зала. Никто не ждет меня больше у дверей класса и не тащит с собой в туалет на перемене. Никто не вступается за меня, хотя, никто меня и не дразнит. Все чаще ловлю на себе какие-то скорбные взгляды, но, присматриваясь, вижу только затылки, потому что все отворачиваются. «Такие друзья, — думаю я, — ей и не нужны» и только это меня и утешает. И лишь один человек не видит ничего. И этот человек — мой смертный враг. Меня поражает, как он слеп. Он любит только её оболочку, только внешность, ему не нужны даже изумрудные искры в глазах, которые давно исчезли, чтобы по-прежнему расплываться в глупой улыбке, едва взглянув на меня. Я знал это с самого начала, такой пустомеля не может любить по-настоящему, но даже меня коробит его неразборчивость. Ему все равно что заключает она внутри себя. Для него ничего не изменилось. Он пялится на меня бесконечно. Он точно так же взлохмачивает волосы, отпускает те же паршивые шуточки, так же нахально разговаривает, преграждая мне путь в коридоре. И уже не одно свидание с ним я отверг, хотя не прошло и двух месяцев. Однако мне не доставляет большого удовольствия быть с ним жестоким, оскорблять его и насмехаться. Я только падаю в глазах прочих, а Поттеру, кажется, нет никакого дела на то, как я с ним обращаюсь. Впрочем, трудно понять, что он чувствует на самом деле, ведь все в его исполнении превращается в буффонаду. «Жалкий ломака», — думаю я, когда он свешивается вниз головой с метлы и спрашивает, не знаю ли я, чем склеить разбитое сердце. " — Репаро его не берет, — добавляет он с хитрой ухмылкой, — а что насчет поцелуя?" Другой раз он посылает мне букет роз с почтовой совой прямо на урок трансфигурации. Третий прячется под мантией-невидимкой, когда я сижу с книгой в кустах, и неожиданно начинает звать меня потусторонним голосом и уверять, что свыше мне послана великая любовь с Джеймсом Поттером. Когда же я грубо отталкиваю его от себя язвительными словами и высмеиваю все его выходки, он то театрально падает, изображая, что убит, и начинает скандировать стихи Шекспира, то обещает покончить собой, то смеётся моим остротам или говорит, что всегда знал, что язык у Эванс подвешен хорошо. Не понимаю, как он может жить, не имея ничего внутри? У него просто-напросто нет чувств, которые можно задеть. Все мои слова отскакивают от него рикошетом и бьют по мне самому. А мне куда больнее. Не понимаю, как он может всё и вся превращать в комедию, почему жизнь ему кажется лёгкой прогулкой? И ненависть, порожденная завистью, кипит во мне, не сильнее прежней, но ярче и интенсивней! Я думал, что смогу действительно причинить ему боль своим отношением. Но видно он ценит Лили лишь как развлечение, ему не важно, что она чувствует. Да как я мог сомневаться, что для него не существует людей, все мы только декорации для его личной пьесы. Он уверял всех что любит Лили вечной любовью, но не сумел отличить низкокачественную подделку от оригинала. И хотя все это мне глубоко отвратительно, в душе моей расцветает кровавой улыбкой злорадство: это мой звездный час, прямое доказательство пустоты его слов, его подпись на пакте, подтверждающая, что он её не достоин. *** А Джеймс Поттер смотрел на Лили Эванс долгими днями и не понимал, что случилось. Где её улыбка, озарявшая светом самый серый и унылый день? Где её походка, легкая и грациозная? Где простые, решительные слова, где милые гримаски упрямства? Отчего лицо её стало пустым и неприязненным, каким-то растерянным, а глаза — холодными? Она ходит, опустив плечи и нагнув голову, стремительно пролетая мимо, подпрыгивая на каждом шагу. Теперь она редко разговаривает с подругами и перед каждым уроком сидит на лавке, некрасиво ссутулившись и уткнувшись в книгу. Её движения потеряли то, чем дышали, они стали резкими, скованными невидимыми цепями и какой-то невыносимо тяжкий груз отягощал ее плечи. Это была не та Лили или не Лили вовсе? Хоть разрез ее глаз, длина носа и цвет волос остались прежними, она изменилась до неузнаваемости. Он улыбался ей снова и снова, пытаясь отыскать в ее взгляде такое знакомое сердитое выражение, заговаривал с ней каждый раз, делая вид, что не замечает перемены, пытаясь вызвать те слова, которые как заклинания, воскресят его Лили, прежнюю Лили. Он обыскивал глазами всю её судорожно вздрагивающую и словно ставшую более угловатой фигуру в поисках тайников, где хранились драгоценные камни, отсвечивающие радугой в его сердце, тайников, о которых знал лишь он один, так как именно он открыл эти месторождения. Но все до одного тайники были пусты.