Внешность не главное

«…Неужели я настолько бесчувственен, настолько черств, настолько поверхностен? Стоило ей впасть в депрессию или что-то типа того, она стала мне едва ли не противна. Она была всем для меня несколько месяцев назад, я не мог оторвать взгляда от барьера, за которым она исчезла, возвращаясь в свой мир, — Джеймс снова и снова прокручивал в голове все связанные с ней эпизоды в их хронологической последовательности, — но кончилось лето, и она вернулась. Я был, несомненно, рад её видеть, да поначалу и не заметил, как она изменилась, но тогда, уже тогда… — и при этой мысли его бросило в жар, — её взгляд не задел меня так, как прежде!» Он вскинул руки к волосам и бросился дальше бегать по комнате но, в какой-то момент почувствовав что больше не может держать это все в себе, выскочил из спальни. Своих друзей он нашел в гостиной, где Ремус пытался делать уроки, а остальные веселились, окруженные кучкой гриффиндорцев. Сириус вещал с дивана, и все смотрели ему в рот, периодически вставляя комментарии. Он улыбнулся увидев Джеймсу, и остальные, проследив за его взглядом, поспешили приветствовать вновь прибывшего. Тот хмуро проигнорировал приветствия. Положив руку на плечо сидевшего Ремуса, он обратился к Сириусу. — Есть дело! — Сейчас? — спросил Сириус. Джеймс услышал, как Ремус испустил вздох отчаяния.  — Сейчас, сейчас, когда ещё? — он махнул Питеру и повернулся к выходу, давая понять, что дольше ждать не станет. В конце концов все без задержек возникли у портрета Полной Дамы и покинули гостиную. Джеймс повел их закоулками в один из тайников, из тех, что были ближе всего к башне Гриффиндора. Отперев дверь заклинанием он впустил их в подсобку и снова закрылся. — Ну, — сказал Сириус плюхаясь на ящик у выхода, — Что случилось? Как ни жаль им было бросать свои дела, им хотелось новой затеи и они ждали изложения сути этой самой затеи с нетерпением. Но Джеймс отсчитал немного дождевых капель, сползших по замызганному стеклу комнатки с внешней стороны, чтобы их терпение накалилось, потом походил, чтобы собраться с мыслями и только после выложил: — Мне кажется я… больше не чувствую… — с горечью в голосе он закончил, — ничего к Эванс. Сириус фыркнул с досады.  — И ради этого ты нас сюда затащил?  — А что же может быть важнее? — вскинул брови Джеймс.  — Даже не знаю, — съязвил Сириус, — это все? Я тогда пошел… — Ты что, ничего не скажешь?  — А что тут сказать? Радуйся! Радоваться было нечему. — Нет, вы должны мне помочь! Я не понимаю, что со мной происходит… Набрасываясь на слова и растрепывая свои волосы от волнения, он рассказал, как остро почувствовал перемену в Лили и как мало он испытывает к этой новой странной девушке. Он заканчивает, и Сириус напускает вид профессора, изучающего таинственные симптомы. Наконец он произносит: — Мой диагноз: ты разлюбил её! — Не может быть!  — Да не волнуйся ты так, это бывает. Даже со мной! — Ты другое дело…  — Да ты прав, я и не влюбляюсь, — Сириус не может удержаться от этого. — Разлюбить девушку так же естественно, как и полюбить, — замечает Питер.  — Золотые слова! — поддерживает Сириус.  — Но я же обещал себе, что добьюсь её прежде, чем разлюблю! Все покатываются со смеху. — Да, это действительно ужасно, — говорит Ремус.  — Слушайте, — улыбаясь, негодует Джеймс, — вы ничего не понимаете! Я не то имею ввиду. Все дело в том, что я разлюбил ее как раз тогда, когда она стала такой… такой угрюмой. Я чувствую себя скотиной.  — Ну она и раньше то не была слишком веселой, — говорит Питер, — особенно с тобой.  — Люди меняются, Джеймс. Переходный возраст, все дела. Ты видишь её с другой стороны. И я не удивлен, что так вышло, потому что не знаю кем надо быть, чтобы любить её теперь. — Но почему?  — Потому что она теперь абсолютно не привлекательна, это же очевидно — улыбается Сириус, разводя руками, — и дело тут вовсе не во внешности! — Я убью тебя, — обещает Джеймс, впрочем, без капли злости — Мне плевать на её внешность или какое-то там очарование, и ты это знаешь! Дело в другом!  — Ты это сотый раз повторяешь.  — Я знал, что буду любить её что бы ни случилось. Есть сотни девчонок, которых я был бы согласен любить месяц, неделю, одну ночь. Но она не относится к ним! Я просто знаю это, ясно! — рявкает он насмешливому взгляду Сириуса — Но вот с ней что-то не так, она теряет очарование, и во мне уже ничего нет? Как раз тогда, когда ей стала нужна поддержка, она оказалась мне не нужна! Друзья молчат, глядя на него.  — Что? — спрашивает он.  — Ну-у, не знаю… Попробуй подбодрить её.  — Как? Она меня не переносит! Сириус и Ремус переглядываются.  — Ты слишком долго ведешь одну и ту же игру, дружище. Как насчет того, чтобы сменить тактику? *** Не знаю, воля ли это случая, но однажды на уроке травологии мы с Поттером оказываемся в паре. Нам предстоит собирать бобы ядовитой тентакулы. — Привет, Эванс, — жизнерадостно произносит Поттер, улыбаясь во весь рот. Я бросаю на него взгляд и, вздохнув, принимаюсь за дело. Мои пальцы быстро и ловко снимают кожицу со стручка, а затем отправляют бобы в медную посудину. Он следит за моими движениями.  — Ты чего такая кислая?  — Не твое дело.  — Не любишь растения?  — Не люблю, когда люди бездельничают.  — Ах, вот в чем дело! — он схватился за стебель тентакулы, — да я, вообще, великий труженик! Сейчас все будет готово в три минуты! Я скептически хмыкаю. Поттер начинает сбор. Через несколько минут он увлекается работой и берется комментировать поведение рассерженного растения, сдвинув брови к переносице.  — Ага, тентакула переходит в наступление, неплохой удар, мой друг, однако до Джеймса Поттера вам ещё далеко. Кусаешься? Ты еще не знаешь, с кем связался! Коварство растения заключается в том, что поминутно от его стебля отрастают все новые ползучие побеги, которые норовят вцепиться в наши руки и одежду и от которых приходилось уворачиваться либо блокировать их заклинаниями. Становится совершенно очевидно, что расставаться со своими плодами безобидная на вид травка не собирается без боя. А меня начинает забавлять болтовня Поттера, хоть она и чистой воды выпендреж. Когда он ловит один за другим мои быстрые взгляды из-под ресниц и замечает непроизвольную легкую улыбку на моих губах, он надувается как индюк и распаляется пуще прежнего. Один из побегов хватает его за пуговицу на манжете и тотчас же обвивается вокруг нее.  — Отцепись, отцепись, чтоб тебя! Диффиндо! Стебель перерезает заклинанием, а тентакула в приливе негодования стреляет бобами Поттеру в лицо. Я хихикаю, он ныряет под стол, чтобы собрать разбросанный урожай. Когда он выныривает, я все еще смеюсь, не замечая, что происходит вокруг.  — Эванс, берегись! — восклицает Поттер.  — Ай! Три или четыре стебля успевают подобраться ко мне под столом. Они цепляются за складки моей юбки и один уже засовывает узкое щупальце мне под форменную рубашку. Я в ужасе отскакиваю от стола, но растение держит меня мертвой хваткой. Я чувствую прикосновение стебля тентакулы к своей коже, и в эту минуту Поттер взмахивает палочкой, атакуя зеленого развратника. Тентакула тут же выпускает меня из цепких объятий и втягивает побеги обратно.  — Спасибо, — выдыхаю я. Поттер сияет как медный грош, взлохмачивает волосы и принимается отчитывать тентакулу за непристойное поведение.  — Нечего распускать свои ру… кхм, побеги! Тут тебе не бордель.  — Кто бы говорил, — говорю я небрежно-весело, снова приступая к сбору бобов.  — Что? — возмущается Поттер, — разве я не благородный рыцарь? Никогда меня ещё не обвиняли в подобном. Какое оскорбление! Я, прищурив глаза, взглядываю на него, не отрываясь от работы.  — Что, я так плох?  — Не так…  — А что?  — Ты опять за своё? Он склоняет голову набок и смотрит на меня кошачьи-умильным взглядом.  — Я тебе ни капельки не нравлюсь?  — Ты… В моей голове внезапно вспыхивает план. Я пойду ему на уступки. Он привык к вечным отказам Лили, потому они и не задевают его. Я поступлю иначе. Я подпущу его близко-близко, чтобы схватить за горло. Я войду в его сердце, чтобы потом ранить его туда, где всего больнее. Я приоткрою ему свою душу, чтобы он открыл мне свою полностью. Я сделаю вид, что отдаюсь ему, чтобы он отдался мне! Я покажу ему дорогу, и он наивно пойдет за мной, а я заманю его в ловушку, потому что он будет смотреть лишь на меня! Я скажу ему сейчас, что он мне не противен, чтобы потом правда стала в сто раз страшнее! План кажется таким прекрасным, словно он написан на небесах. И ко мне приходит воодушевление. Мстить надо со вкусом. Да свершится моя месть!  — Почему же ни капельки, — пожимаю плечами я.  — Значит, капельку?  — Тебе следовало бы быть поскромнее, — замечаю я с усмешкой, — и смотри, как бы тентакула и до тебя не добралась. Он поспешно уворачивается и пресекает попытки агрессивных щупалец до него дотянуться взмахом палочки. Однако его глаза устремлены на мое лицо и мне кажется, что он ищет подвох.  — Ты правда так думаешь? Я немного наклоняю голову, чтобы при желании этот жест можно было бы счесть кивком.  — Значит, у меня есть шанс? Я поднимаю на него серьезный взгляд и произношу как можно спокойнее:  — Конечно. *** После случая на уроке травологии мы с Поттером сближаемся очень быстро. Он понимает, что действовать наскоком нельзя и не торопится со своими обычными выкрутасами. На переменах он разговаривает со мной о пустяках, вплетая в свое красноречие осторожные комплименты. После уроков мы неторопливо прогуливаемся по замку, он любуется мной, угощает сладостями и оказывает различные знаки внимания. Теплой рукой он сжимает мое запястье, передавая мне свою любовь этим дружеским жестом. Я улыбаюсь ему, принимаю подарки, терплю хвастовство. В кои-то веки я разговариваю с ним как на равных и даже вкладываю в свои слова нежность, и это невероятно странно. Меня не покидает чувство, что я сплю и все это сон. Но все мои улыбки и доброжелательность наиграны. Я змея, притаившаяся в цветнике. Я жду, когда мой враг наклонится, чтобы сорвать самую прекрасную лилию, и тогда, спрятанный прежде за её красотой, я покажу свое настоящее лицо и нанесу смертельный удар. Ждать приходится не так уж долго. Я обнимаю его все жарче и к концу недели он присылает мне записку, уверенный в силу своей самонадеянности, что теперь то я на все соглашусь. Заколдованное послание приземляется мне в руки, оставляя за собой сиреневое сияние, когда однажды я сижу на подоконнике в коридоре и читаю свежий «Вестник зельевара». Я разворачиваю пергамент и читаю: " Привет, Эванс! Жду тебя сегодня в 11 вечера на площадке перед Астрономической башней. С любовью, Дж. П." Я ухмыляюсь. Какой же он нахал! Но, собственно, мне интересно, какой поворот примет игра на этот раз, поэтому я даю свое долгожданное согласие. «Хорошо, я приду,» — царапаю я на обратной стороне и записка, отвесив мне поклон, улетает прочь.