Внешность не главное

Я сижу в библиотеке, положив локти на стол. Передо мной лежит толстый том в потрепанном переплете. Вензеля старинных букв цепляются друг за друга. Я пытаюсь вникнуть в ускользающий смысл. Мое настроение отвратительно. Я проспал почти все уроки, а остаток дня за мной бегали Виргиния, Лавиния и Кассандра, безуспешно выясняя, почему я сбежал в слезах со свидания с Поттером. И откуда им всегда всё известно? Гнусный Поттер видимо не смог удержаться от того, чтобы растрезвонить события прошлой ночи всему Хогвартсу. В голове гудит боль и рыдает отчаяние. Это капкан и со всех сторон — колючая проволока. Мне все ненавистны. Доносящиеся через стеллажи звуки веселых голосов и детской возни ввергают меня в бешенство. Строчки липнут одна к другой. "Сей вид магии был назван одушевленной транслокацией, ибо переносимая магическая субстанция бывала вынута из одного одушевленного тела и определена в другое. За сим следовало совокупление магической субстанции с её новою обителью…"  — Привет, Лили, — раздается за моей спиной голос. Негромкий знакомый голос. Дрожь негодования проходит по моей спине и собирается в пальцах, мне приходится сжать их до того, что белеют костяшки. Я делаю вид, будто не слышу. Передо мной возникает Ремус Люпин, держащий в руках пачку пергаментов. Он с любопытством наклоняется к книге, лежащей передо мной.  — Что это у тебя? Я тотчас накрываю книгу собой и бросаю на него свирепый взгляд. И что ему надо от меня? Не хватало ещё чтобы кто-нибудь узнал, чему посвящена эта книга.  — Ничего. Люпин висит надо мной и, видимо, не собирается уходить. Он смотрит мне в лицо. Его губы трогает лёгкая улыбка и этого достаточно, чтобы я окончательно потерял самообладание. Сейчас тебе будет «Привет, Лили!»  — Чего тебе?  — Ничего, — он вдруг теряется и наполняет голос противным смущением, — прости, что помешал… Дальше все происходит как в тумане. Бессонные ночи и нервные срывы плохо на меня повлияли. А вспышка ненависти окончательно меня добивает. Люпин садится за соседний стол неподалеку от меня. Я слышу как шуршат страницы его книг. И слышу как стучит в висках кровь. Проходит десять минут, пятнадцать, а, может, намного больше. Окружающий шум давит на уши. Буквы мурашками расползаются от моего взгляда, но чем дольше я смотрю на пожелтевший истрепанный пергамент, тем меньше понимаю. И тем больше меня мутит. Наконец, отрываю взгляд от книги и совершенно случайно (или совсем нет) — останавливаю его на Люпине. Который почему-то пялится на меня. Белый свет из окон библиотеки, русая в золото челка, черная мантия и коричневый стол — все делается красным, и только галстук на его шее не меняет цвет. Яростную реальность затапливают кровавые моря, а я проваливаюсь в черную бездну.  — Лили, что с тобой? Прохладное прикосновение спасает меня от темноты. А может, даже от смерти. Но только тогда я об этом не знаю. И не знаю, почему мне вдруг стало так плохо, что я едва не грохнулся в обморок. Но красное марево уже отступило. Люпин стоит напротив меня, беспокойно заглядывая в глаза. Он протягивает руку через стол и слегка дотрагивается до моей руки. Какие холодные у него пальцы… Меня пробирает дрожью отвращения при необоснованной мысли, что это, должно быть, от того, что он оборотень. Это прикосновение поднимает бурю в моей душе. Скривившись, я сбрасываю его руку и вскакиваю на ноги. В моих глазах пляшут недобрые огоньки. Происходит несколько мгновений, а я не рассуждаю. Нашёл время трогать меня, полукровка недобитый! Нет, нет, мне нечего терять. Весь этот чертов мир катится в тартары, вся моя жизнь — нелепая бессмыслица! Так зачем мне бояться или прятаться за условностями, все равно все кончено, а раз проваливаться, так с триумфом! Мне хочется послать Люпина подальше, но в поиске оригинального способа, как это сделать, мои израненные мысли и чувства рвутся в бессмысленные баталии. Я взглядываю на него коротким взглядом, и его чистые глаза, тонко очерченные линии и больше всего — ненужное мне сочувствие во взоре подбавляют дров в топку. Впервые я вижу его так близко. И я много чего замечаю. Я замечаю, что он стал на несколько сантиметров выше, чем я. Замечаю, что под его глазами лежат черные тени, что у него длинные, какие-то безумно длинные темные ресницы, отливающие тусклым золотом, немного загнутые вверх, и эти тени и эти ресницы делают его глаза визуально больше. Замечаю, что сами глаза похожи на минералы — серые прожилки переплетены с золотистыми, и в самом центре, возле зрачка золото расплывается пятном, словно радужка начала ржаветь. Замечаю, что он болезненно бледен, и чем светлее его кожа, тем темнее кажутся светло-каштановые волосы прямыми прядями падающие на высокий лоб. И сколько скромной и осторожной заботы в его назойливом взгляде! Мое воображение беспощадно к реальности, и мне видится, что он смотрит на меня как на тяжелобольную. Его участливое смущение и деликатность пай-мальчика веселит меня. Интересно, куда испаряется его лицемерие, когда он травит вместе с компанией Поттера неудачников? О, сколько беспокойства и внимания в его лице! Ведь цель так благородна — помочь гриффиндорке, любви Джеймса Поттера. И просто «хорошей девочке», так, несомненно, он считает? Вот только он не учел, что от прилежной гриффиндорки не осталось и следа. А не хочет ли он попробовать моей мести на вкус? Мои миндалевидные глаза бегают по его лицу в поисках. Что бы такое придумать? Вся эта чинность и ханжество выводят меня из себя, и чем спокойней выражение его лица, тем жарче горят мои щеки от гнева. Идея, граничащая с бредом, сладко улыбается из глубин подсознания. А что, если мне соблазнить Люпина? Я видел это только в кино и журналах, я был знаком с миром страсти только по смутным предтечам чувств и порхающим вокруг намекам. Я понятия не имел, с чего все это начинается и где та граница, когда духовное желание делается физическим. Я хочу знать, наконец, что же это такое. Я хочу иметь нечто большее, чем жалкие обломки жизни, да ещё и с острыми краями, которые так больно ранят! Я хочу новых ощущений, только они помогут мне забыться. Я хочу утопить своё горе в пороке, как делали до меня и будут делать после. Жизнь издевается надо мной, насылая на меня несчастье, а я ей назло сделаю всё ещё хуже! До чего мне надоела рабская покорность глупым правилам. Кто ещё до меня или после станет выкидывать подобное в библиотеке? Меня странно радует сознание того, как будет удивлен Люпин. Да, я Лили Эванс, ты, наверное, хотел знать, что со мной происходит? Так смотри же! Я закидываю руки ему на плечи и улыбаюсь в лицо, призывно и агрессивно одновременно. Я действую экспромтом.  — О, нет не уходи, Ремус, — слова срываются с моих губ, томно притушенные, взлохмаченные и коварные. Его глаза широко распахнуты, я блуждаю по его лицу, по тонким чертам, которые впервые вижу так близко и, останавливаясь на глазах, будто проваливаюсь в них. Серая бездна с каплей ржавчины в середине, растекающейся от расширенного зрачка, завораживает меня. Я не могу сопротивляться факту, и красота не подчиняется разуму. Как странно! Но его глаза удивительно красивы. Его длинные загнутые ресницы трепещут, золото света рисует на них бегающие блики. Он хлопает глазами. Мои руки скользят по его шее. Почему так замирает сердце, ведь это только глупая игра? Люпин стоит как столб, не шевелясь и, кажется, не дыша, но выражение его лица наводит на мысль, что я ему противна. Испуганное и ошарашенное, оно смешит меня и заставляет продолжать. Я тяну за его галстук левой рукой, а правой соскальзываю по складкам его мантии ему на талию и завожу руку ему за спину.  — Ч-что ты делаешь? — выдыхает он дрогнувшим голосом.  — Хо-очешь меня? — тяну я нежным тоном человека, потерявшего всякий рассудок. Ёще секунду мы остаемся на своих позициях, а в следующую он отскакивает от меня. На лице его написан страх. Он делает шаг назад и налетает спиной на мой стул. Вместе со стулом он оказывается на полу, а я не могу удержаться от почти истерического хохота. Мои нервы готовы лопнуть, как струны, и я хохочу, весь трясясь. Волосы Лили шлепают меня по щекам. Наши взгляды с Люпином пересекаются. Мне бросаются в глаза его бледные щеки, тени под глазами, сжатые губы, длинные ресницы. Все это сливается в одно непостижимое чувство, которое на мгновение овладевает мной. Он отводит взгляд, вскакивает с пола, подхватив свои рассыпавшиеся пергаменты, и убегает из библиотеки. Я смотрю ему вслед. Злость и разочарование загораются во мне при виде этого бегства. Пусть думает о бедной Лили, что хочет, пусть рассказывает об этом истории, кому вздумается, хоть всей школе! Это будет на его совести, а мне плевать! Честное слово плевать. Я досадливо встряхиваю головой, стираю тыльной ладони слезу со щеки и сажусь обратно за эту чертову книгу.