Внешность не главное

Днем позднее ко мне приходит осознание собственной ошибки. Жгучий стыд обрушивает потоки крови на мои щеки, я весь день не нахожу себе места. Кто знает об этом кроме Люпина? Его друзья? Но как долго собираются они хранить печать молчания? Девочки утром вели себя со мной как обычно и, либо они ничего не знают, либо моё поведение так их поразило, что он шепчутся обо мне за глаза. Все в этой жизни можно исправить, даже это. И чем скорее тем лучше. Подойти к Люпину в библиотеке, когда никто не видит (я постоянно наблюдаю его там в одиночестве) и извиниться. Может, он ничего и не расскажет… Едва появляется робкая надежда, как я тут же перебиваю ей крылья. Как можно не рассказать такое, тем более лучшим друзьям? Это даже весело, обсуждать мое сумасшествие. А про Лили ещё говорили будто она слишком скромная! Злые шутки, слова, лица все это стоит передо мной, пока я, сжавшись в комок сижу за последней партой на уроке Защиты от темных искусств. После уроков я некоторое время отсиживаюсь в спальне, пропуская обед. Здесь по крайней мере меня никто не видит. А потом отправляюсь в библиотеку. Мне все-таки везет. Люпин здесь и с ним никого нет. Он сидит за столом в библиотеке и пылинки кружат в воздухе, залитом светом. Чувствую запах пыли, в библиотеке такая терпкая пыль, и подхожу ближе.  — Привет, Ремус! — произношу я над его головой. Он оборачивается, а я снова чувствую это. Это ни с чем не сравнимо. Это легонькая быстрая волна, пробегающая по моим нервам, поднимающая столб мути, осевшей на дно души. Нет, пожалуй, это все же сравнимо кое с чем. С моими встречами с глазами Лили, когда они еще не были моими глазами. Я принимаю покорный вид. Он как-то заторможенно моргает и вдруг спохватывается:  — Привет! Думаю, он не сердится на меня. У него такой заискивающий тон, словно это он пришел извиняться. Даже противно.  — Послушай, — мой голос наполнен печалью, и она неподдельна. Это все та же горечь, пропущенная через новые фильтры. — Я должна попросить у тебя прощения… за то, что было вчера. Он все смотрит.  — Я не знаю, что на меня нашло, просто был… тяжелый день. И ночью я не спала… Хотя более глупого объяснения сложно представить, чувствую, что почти идеально справился. Впервые за долгое время меня не коробит тон, который я придаю словам Лили и впервые я осознаю, что слова действительно могут принадлежать ей. Я въезжаю в свою роль неожиданно, но плавно, как лодка, рассекающая гладь реки. Наконец то я аккуратно подбираю текст, опираясь на многолетний опыт общения с Лили, и он звучит уместно, словно написан для меня на светящейся бумаге. Оказывается, стоило только попробовать. Я вижу какой-то вихрь в лице Ремуса. Он улыбается грустно.  — Конечно, я понимаю. Никаких проблем…  — Правда?  — Ну да, — поспешно говорит он, — в жизни бывает всякое. Что бы было, если бы мы не понимали друг друга? Хочется смеяться. Разве он не видит, что весь этот мир — результат полнейшего непонимания одних другими?  — Я рада, что ты так спокойно к этому относишься. Но мне действительно очень стыдно. Он так таращиться на меня, словно не понимает, как эта девочка, в ужасе от произошедшего, склонившая голову на его суд и беззащитная перед ним, могла вчера шептать похабщину и прыгать на него, как кошка.  — Все в порядке, — говорит он, — ты главное не расстраивайся. Не хочешь пойти прогуляться вокруг замка? Наверное, он не ждет, что я соглашусь, просто, осмелел от радости, что наладил контакт. Но мне то это только на руку. Погуляем, поговорим, и он окончательно убедится, что я не развратница и даже не чокнутая. — Не против. Его лицо светлеет.  — Вот и хорошо. Он сбрасывает свои учебники в сумку и встает, взбудоражив пылинки. Октябрь пылает своими последними красками, но солнце еще ярко и высоко, а небо синее, как лазурь. Шаркая гравием, мы идем вдоль школьных стен мимо других гуляющих, позволяя солнцу сбрызгивать наши лица. Он боится говорить о причине моей грусти и мягко погружает меня во что-то непринужденное. Я скован, и отвечаю до скучного односложно. Лили никогда не была такой занудой, но у меня попросту не хватает воображения. Он рассказывает какую-то ерунду, наверняка один из тех анекдотов, которыми Блэк привораживает девчонок. Я не слушаю, пристально рассматривая его лицо. Может быть, это и невежливо, но я думаю, что в его лице что-то есть. Есть особые лица, за которыми скрывается что-то, и глядя на них кажется, что перед тобой не пустое место. Ох, это может быть ошибкой, но в лице Ремуса есть загадка, которую я пытаюсь раскрыть. Я замечаю, что хоть он довольно зажатый в себе собеседник, но говорит хорошо. Когда он принимается рассуждать о природе, думая, что хоть это развлечет меня, его фразы как свернутые пружины, будто из книги, полной тайн. — Она прекрасна, — говорит он, — в ней для каждого найдется утешение, видишь ли? Она поднимает разрушенные людьми леса так же, как лечит разрушенные души. Я вижу в его глазах отражение его слов и ухмыляюсь.  — Она жестока. Поживи-ка с неделю без благ цивилизации в том же Запретном лесу, посмотрим, как ты исцелишься! Разве только вперед ногами оттуда вынесут, вот тебе и спасение души. Хочется захлопнуть рот рукой, но поздно. Не без злорадства отмечаю в голосе Лили собственные, родные интонации.  — Она так же жестока, как и наш мир, не больше, не меньше, — говорю я ему уже серьезно, — там каждый день творятся убийства. Киваю на лес вдали, и оборачиваюсь на Ремуса, у которого такой вид, будто его стошнит сейчас. Нет, ну можно ли быть таким идиотом! — Но там никогда не происходит убийства без нужды, — наконец произносит он.  — И там тебе никогда не протянут руку помощи, если ты чужой. Тебя скорее добьют родные. Там нет ни любви, ни дружбы. Полагаю, для гриффиндорцев это главный аргумент. Для них дружба — это святое.  — Ты, конечно, в чем-то права, — говорит Ремус медленно, — но странно… в прошлом году ты говорила мне совсем другое. Этого мне еще не хватало. Задушевных разговоров Ремуса и Лили о красоте мира и гармонии между природой и человеком. Помню меня она тоже пичкала наивной чепухой, убеждая, что у листьев есть душа или что все животные братья людям. Пока мы шагаем по увядшему разнотравью, наша беседа течет сама собой. Я стараюсь быть искренним, хоть и понимаю, что искренность — опасная вещь. Она как ничто выдает во мне подсадную утку. А Люпин доверчиво хлопает ресницами и воспринимает такую Лили как должное. Как закономерную перемену, которая почему-либо должна была произойти, и теперь он пытается к ней привыкнуть. Он подбирает ключи к новому замку осторожно, не торопясь, не пеняя на неудачи. Он очень мягко разоблачает меня. Тем временем диалог действует как лучшее успокоительное зелье. Я забываю о бдительности, меня несет по волнам, я теперь говорю, не думая ни минуты, и потому говорю именно то, что думаю на самом деле. Простая философия открывает нам свои двери, и в её мире нас не делят наши тайны, наша вражда, наши вкусы и привычки, наши переживания. В её мире все равны и все честны друг перед другом, потому что общие понятия — тот беспроигрышный вариант раскрыть свою сущность, ничего не теряя. Здесь властвуют не факты, а идеи. И в этом новом пространстве я замечаю то, чего прежде не замечал. Люпин не глуп. Он мыслит глубоко и оригинально. Его взгляд на все своеобразен. Несколько раз за время нашей прогулки меня поражает сила его мыслей. Он так хорошо обо всем рассуждает, что я понимаю: он уже не раз думал об этом. А человек, который думает, уже чего-то стоит. *** Мы сидим под раскидистым кленом. Солнце клонится к закату, его интенсивные лучи подсвечивают алым своды багряных листьев вокруг нас. Пшеничные волосы Люпина наполняются рыжими сполохами, на лицо падает вуаль теней. Наслаждаюсь прелестью мгновения, непроизвольно пытаюсь запечатать его в сердце, запомнить, как чудесно все это. Внезапно осознаю, что мне хочется сделать. И, о ужас, лихорадочно пытаюсь задуть пламя, но раздуваю его сильнее — мне хочется его поцеловать. А он ничего не подозревает:  — Знаешь, Лили, если бы я умел рисовать, я бы нарисовал тебя сейчас! Вот так, как ты сидишь, а по тебе бродит заходящее солнце. — Мм… — понимающе мычу я. — Но я не умею, — и он легко уходит от темы, ругая свою бездарность. Терпеть не могу кокетства.  — Уверена, если тебе по-настоящему захочется, ты всему сможешь научиться, Ремус. — Правда?  — Конечно.  — Но… я думаю, что таланты значат очень много. Например, Джеймс и Сириус никогда ничего не учат на уроках, но заклинания у них прекрасно получаются. А если у тебя нет способностей к чему то, то и учится не имеет смысла… Чувствую, как во мне скребется злость. Но она совершенно не относится к Люпину. Сперва не могу подобрать слов, но потом они вырываются сами собой.  — Какая чушь! Объясняю его недоуменному взгляду. — Твои эти Блэк и Поттер просто… «Идиоты»  — Конечно, у каждого свой магический потенциал. Но все в конечном итоге зависит от того, сколько ты над собой работаешь. Чем больше вклад, тем больше отдача. Просто, как все гениальное. И пока я это произношу, в моей голове вспыхивают факты. Разве я не стремился быть во всем похожим на Лили? Разве я над собой не работал? Разве не пытался поддерживать контакт с окружающими? Где же отдача? Обычно я объясняю её отсутствие отсутствием таланта и только. Я свожу все к тому, что не могу влиться в её образ и что актер из меня никакой. Но вот то, что я сейчас говорю Люпину противоречит моим выводам. И, может, сейчас, глядя с другой стороны, я прав, а мои прошлые рассуждения — лишь прикрытие и оправдание собственной лени и трусости? Пораженный этим открытием, сижу с приоткрытым ртом, пока вопрос Люпина не возвращает меня к реальности:  — Лили, что с тобой?  — Ничего. Как бы то ни было, мне плевать. Мне хорошо вот и все. Хорошо здесь сидеть, на собственном жестком портфеле, утопив ноги в холодной траве и подставив лицо солнцу, любоваться на розовое небо и… Моя рука незаметно ползет до тех пор, пока край мантии Ремуса не останавливает её. И чувствовать его рядом. *** Уже в сумерках мы возвращаемся в школу. И всю ночь я мечусь по постели в безумном танце со своими мыслями.