Внешность не главное

Стоит Ремусу войти в гостиную, как на него налетают любопытствующие друзья. — Где ты был весь день? — спрашивает Джеймс. — Нуу… Мы гуляли с Эванс.  — Да? И что?  — Пытался её разговорить…  — Вот это я понимаю серьезное отношение к делу! — смеясь, хлопает Джеймс друга по плечу, — ну и что? — Да ничего. Она немного повеселела, но… я пока боюсь задавать лишних вопросов. Надеюсь, что рано или поздно она сама выйдет на эту тему. Джеймс чувствует облегчение. Это он подослал к ней Ремуса, в котором она может найти поддержку и опору, значит, он практически выполнил свой долг. Если общение с Ремусом вернет Лили к жизни, может быть, она будет ему благодарна и, может быть, она снова ему понравится.  — Продолжай в том же духе, дружище, — беспечно говорит он. *** Уже в сумерках мы возвращаемся в школу. И всю ночь я мечусь по постели в безумном танце со своими мыслями. А утром я просыпаюсь, охваченный новым, поистине прекрасным чувством. Некоторое время я лежу, улыбаясь освещенному узкими дорожками косых солнечных лучей пологу над головой, и гадаю, что же такого вчера случилось со мной, что я чувствую новую почву под своими ногами, ветер перемен в своей голове. Потом я ловлю себя на мысли, что не чувствую больше угнетенности и отчаяния, ставших привычкой. Потом вспоминаю прогулку вокруг школы, красные отсветы в листве, наш долгий и увлекательный разговор с Люпином. Как же это волшебно, иметь друга, иметь приятного человека, иметь возможность просто поговорить с кем-то! Я и забыл об этом. Но кроме всего этого, что-то новое, необъятное, великое ворвалось в мою реальность. Что-то непостижимое и непобедимое, прекрасное в своем всесилии! Что-то, оживившее почти умершего меня одним прикосновением. Ранее не испытываемые ощущения волнами хлещут меня, словно я лежу на песке, который ритмично лижет подбегающее море. А потом мне начинает казаться, что чувство, с которым я проснулся сегодня от упавшего на лицо пятна света — счастье. Я одеваюсь и спускаюсь в гостиную. Она полна бездельничающих студентов, вернувшихся с завтрака. Одни играют в Плюй-камни, другие болтают о том о сём. Несколько младшекурсников носятся по красным коврам, ловя друг друга и сталкиваясь. Они визжат и смеются, полные энергии, но, вот странность, никсолько меня не раздражают. Миную расслабленые лица и веселые разговоры и подхожу к портрету. Он вдруг открывается и появляется Ремус. В комнату словно врываются тысячи птиц, благоухание осенних цветов, тысячи солнечных зайчиков, камин плещет пламенем, рыжим, как листва на деревьях, окна гостиной превращаются в витражи. Проходит мгновение, прежде чем я понимаю, что ничего этого не произошло, какое долгое мгновение! Я встречаюсь с ним взглядом, и он не может не заметить, как вспыхивают мои глаза. — Привет, — бормочу я, опуская голову.  — Привет, — отвечает он. Вслед за ним в гостиную входят его друзья, а я, пропустив их внутрь, выхожу в коридор. Глупо было надеяться на продолжение истории. Я ни за что не стану его просить о встрече, а ему, может, и не захочется. Но разве не он говорил, что хочет нарисовать меня? Нет, это ничего не значит. Погуляли и хватит. Он мне ничем не обязан, мы даже не друзья. Давящие мысли одна за другой проникают в мою голову, и постепенно я возвращаюсь в привычное состояние. Но кроме калейдоскопа моих обычных мрачных чувств присутсвует ещё одно. Мне грустно. Жаль, что мы больше не пойдем гулять с Ремусом. После завтрака, я сажусь за уроки. На завтра много чего нужно сделать и еще отработать новое трансфигурационное заклинание, у меня оно никак не выходит. Надо подтягивать учебу. Мой стол в библиотеке завален пергаментами, о гостиной Гриффиндора не может быть и речи. Это место создано для чего угодно, только не для занятий. Я сижу несколько часов подряд, часто отвлекаясь на свои мысли. Сделанные предметы складываю стопкой на край стола. Кропотливо пишу сочинение по зельям, когда на мой стол ложится какой-то предмет.  — Вот… ты забыла сходить на обед, я тебе принес! Надо мной стоит Ремус в непринужденной позе наклонившись к столу и его челка свешивается вниз. Я вижу кулек из фольги и чувствую восхитительный запах будоражащий мой желудок.  — О, спасибо… — благодарю я искренне. В моей прошлой жизни со мной случалось такое, что я пропускал обед, увлекшись учебой, но никто никогда не приносил мне его. Ах, нет. Пару раз приносила Лили. Когда я разворачиваю обертку, то вижу сендвичи с золотистой корочкой, между двумя кусочками хлеба прослойка с курицей и салатом в соусе.  — Разве такое дают на обед? — удивляюсь я.  — Нет… я просто сходил на кухню и попросил эльфов сделать сендвичи. Кидаю на него взгляд. — Или ты считаешь, что это отклонение от правил? — удивлённо спрашивает он, — вообще то мы часто туда ходим. Когда общаешься с такими людьми как Поттер и Блэк нет возможности всегда соблюдать график питания и приходится искать обходные пути.  — Я просто не хочу тебя утруждать, — горделиво отвечаю я. Мне было бы очень обидно не есть столь аппетитно пахнущую прелесть. Но разве я могу позволить ему разбрасываться такими услугами, не оставаясь в долгу? Взвешиваю все «за» и «против» и понимаю, что должен предложить ему что-то взамен. Но что? — Не говори ерунды, это было совсем не трудно! — улыбается он, — можно к тебе присоединиться? Я как раз собирался сесть за уроки, а вдвоём это всегда веселее, ты же помнишь, как было здорово в прошлом году? Вместо ответа сбрасываю сумку со стула на пол, звон внизу говорит мне о том, что пузырькам чернил внутри пришлось несладко, и говорю голосом, отточеным до равнодушия: — Садись.  — Спасибо. Он поднимает мою сумку, вешает её на спинку стула, затем принимается раскладывать свои вещи. Я строчу сочинение, изредка взглядывая на него. Никогда раньше мне не доводилось делать с ним уроки, и я наблюдаю за ним в странном волнении. Его движения изящны и идеальны. Причина смутной угрозой висит надо мной, но я не хочу о ней думать. Мне нравится, как он сжимает в руке перо, как листает страницы, как подпирает голову рукой, его образ соткан из мелочей и каждая мелочь неподражаема.  — Ты не будешь есть? Если мадам Пинс почувствует запах, она выгонит тебя без всяких объяснений. — Ага, — медленно говорю я, забывшись, а потом его слова доходят до меня.  — Я поем в коридоре. Я хватаю кулек и вихрем выбегаю вон. Мне надо проветриться и привести мысли в порядок. Несколько листков со стола мадам Пинс срываются в бесплодной попытке догнать меня и растекаются по полу библиотеки. Я сажусь на каменный подоконник в коридоре, снова разворачиваю фольгу и подношу сендвич ко рту. Но змей, что сидит во мне неожиданно пробивает мою оборону и останавливает меня на полпути вопросом: "Признай, он тебе нравится?" "Заткнись!" — говорю я ему, наверно, краснея, и понимаю, что был слишком резок. Он только рад моей пылкости, потому что ею я фактически признаю. Я кусаю бутерброд и жуя, рассуждаю более здраво. " Он симпатичный, вот и все. Он милый. При чем здесь, кто кому нравится?" "Мне кажется, раньше в твоем лексиконе даже не было такого слова — ≪милый≫" — ехидно поет голос внутри. Я кашляю, потому что кусок попал мне не в то горло. К несчастью, я остаюсь жив, и голос может продолжать приставать ко мне. Я ему ничего не собираюсь говорить. Я любил, люблю и буду любить только Лили, даже если сейчас её зубы кусают мой бутерброд. Я присоединяюсь к Ремусу, закатываю рукава и принимаюсь писать сочинение дальше. Мне трудно сосредоточиться, но это мой долг. Тем более, что мне еще есть что сказать о свойствах белладонны фута на три. Но пишу я недолго. Переведя взгляд на Ремуса, вижу, что он сидит перед докладом по травологии в прострации и не знает, что писать. Я уже выполнил эту работу и идея, как заплатить за прекрасный обед вспыхивает у меня в голове.  — Можешь списать, — я подталкиваю к нему тетрадь.  — Мм. Не люблю списывать, — не решается он.  — Ну ты посмотри основные положения, — говорю я раздраженно, — и напиши своими словами. Он неуверенно кивает и берет мою тетрадь. Я смотрю. Его руки переворачивают мои листы, его пальцы бегут по написанным мною строчкам и мне безумно приятно, хоть это и так глупо! Я улыбаюсь библиотечным пылинкам и никто не узнает причину этой улыбки. Мое сочинение и его доклад готовы, и за трансфигурацию мы беремся вместе. Вдвоем мы составляем формулы для превращений и письменно отвечаем на вопросы параграфа. Я никогда бы ни подумал, что это может быть так интересно. И я еще не встречал студента, который вдумывался бы в смысл формул, который осознавал бы их, а не зубрил наизусть и который радовался бы каждому продуманному ответу как собственному открытию. Я, разумеется, не искал. Но то, что происходит в этот час, удивительно. Ремус действительно понимает трансфигурацию, он изучает ее как науку, а не как инструкцию к набору фокусника. Наверное, это он имел ввиду, когда говорил, что у Поттера и Блэка, несмотря на то, что они не изучают предмета, всегда все выходит прекрасно, потому что им помогают магические способности. Теория и вправду бывает далека от практики, но именно практика показывает, что наш подход — единственно верный.  — Я никогда не думала, что ты такой умный, Ремус, — честно говорю я, когда мы завершаем письменное задание.  — О, я до сих пор так не думаю, но ты мне часто об этом говорила, — произносит он оценивающе останавливая на мне серые глаза.  — Серьезно?  — Ну да. А ты сама не помнишь?  — Э-э-э… Ну просто… у меня память плохая… — бормочу я.  — Не скажешь по твоему докладу по травологии, — говорит он как бы между прочим, — все это говорила профессор Спраут, но я не вспомнил и трети.  — Ладно, — ухожу я от темы, — я еще хотела попрактиковать трансфигурацию. Последнее заклинание у меня выходит из рук вон плохо.  — Давай! Я почитаю историю. Он открывает учебник по Истории магии, а я ищу объект, на котором можно практиковаться. Лист фольги, все еще пахнущий курицей я сминаю в шарик и кладу перед собой на стол. — Mutatio figura — произношу я. Мой шарик должен принять другую форму, но ничего не происходит. Вот вам и прекрасно выведенные формулы. Я делаю еще несколько попыток, наконец фольга сминается и заворачивается в цветок. Почувствовав прилив вдохновения выписываю лепестки и венчик, высунув кончик языка и осторожно помахивая палочкой. Когда остается совсем немного, цветок вдруг вздрагивает и с хлопком превращается в обрывки фольги, которые разлетаются по всему столу.  — Лихо, — говорит Ремус, вытаскивая их из волос. Я киплю.  — Ненавижу трансфигурацию! Еще пять минут назад я готов был признаться этой науке в любви. Трансфигурация всегда давалась мне нелегко, и даже когда мне удавалось преобразить предложенные предметы, они подчас воплощались в тайны моего подсознания. Я превращал вазочки и деревянные кубики во что-то мерзкое и темное, вместо того, чтобы поменять их цвет, а мои мышки становились вместо железных чайников бордовыми лилиями. Если я не успевал смыть следы моего вырвавшегося из души позора, Макгонагалл вскидывала брови и говорила, что я думаю не о том. Я и сейчас не о том думал?  — Брось…  — Ты понимаешь, это однородный предмет! Я не могу трансфигурировать даже чертов однородный предмет! Совсем непохоже на Лили, но мне уже давно все равно. По крайней мере с Ремусом я могу быть самим собой, хоть и не знаю, почему он заслужил такую честь.  — Помочь?  — Как ты мне поможешь? — говорю я с досадой.  — Ну для начала сосредоточься на предмете. Вспомни формулу и для чего нужна каждая её часть…  — Я знаю и без тебя! Он умолкает.  — Извини, — поправлюсь я. Я сминаю лист бумаги и повторяю попытку за попыткой на нем. С каждой новой выбрасываю из головы новые и новые лишние мысли и стараюсь глубоко дышать. Придумываю форму — кленовый лист и изо всех сил сосредотачиваюсь на ней. Комок дергается и мнется, но формы не меняет. «Вот гадость то! — думаю я, — как на первом курсе!» Все получается неожиданно. Кленовый лист складывается сам собой — изящный и тонкий, трудно поверить, что это пергаментная бумага. Беру его в руки и смотрю сквозь него на свечу.  — Все нормально? — спрашивает Ремус.  — Да… Он смотрит на меня внимательно и выдает.  — Лили, не обижайся, но раньше у тебя не было таких проблем с трансфигурацией. Я хочу сказать, дело не в том, что ты плохая колдунья…  — А в чем же? — спрашиваю настойчиво, потому что он умолкает.  — Думаю, тебе что-то мешает… ну… если ты понимаешь о чем я… с психологической точки зрения. Магия неразрывно связана с душой. Конечно, я понимаю о чем он. Мне ли не понимать. Но с этим надо бороться.  — И что ты посоветуешь? Как мне… преодолеть себя?  — Ой, я не знаю… — слишком уж много сочувствия в его тоне, — я не психолог… Всегда лучше быть самой собой, а свои комплексы выражать как-нибудь, чтобы не копить в себе.  — Как-нибудь?  — Хочешь, напиши книгу. Например. Что-что, а книги я писать не умею. Я люблю придумывать заклинания, умею варить зелья, но едва ли это поможет мне. Но я не стал спорить с Ремусом. Раздается звонок на ужин, и мы встаем со стульев. Под топот каблуков покидающих библиотеку по её деревянному полу мы шуршим листками, складывая письменные принадлежности и учебники в сумку. Мы вместе идем в Большой зал, и я начинаю замечать странные пущенные в нашу сторону взгляды. За столом мы расходимся, он садится со своими друзьями в другом его конце, а я сажусь между двумя незнакомыми девочками. Еда как всегда восхитительна, и я восполняю потерю полноценного обеда за ужином. Мне вкусно и хорошо, даже в компании незнакомых, не разговаривающих со мной людей. Я ещё не заканчиваю есть, когда вижу, что знаменитая четверка, в том числе и Ремус, покидает Зал. Придется продолжать тренировать трансфигурацию без компании. В этом есть и плюс: проще будет сосредоточиться. Доедаю и возвращаюсь в библиотеку за свой стол. Здесь я провожу почти час. Заклинание дается мне значительно лучше, и я постепенно наращиваю сложность предмета и формы. Когда я пытаюсь придать чернильнице форму пирамиды, снова появляется Ремус.  — Я по ошибке взял твой учебник, — говорит он, возвращая мне «Зельеварение», — а ты мой. Я достаю из портфеля учебник и протягиваю ему.  — Послушай… я хотел тебе предложить, — говорит он, засовывая его в портфель, — может, пойдем завтра гулять после уроков?  — Давай, — отвечаю я.  — Отлично! Он улыбается и уходит. А в моей пирамиде плещутся фиолетовые чернила, и она так идеальна, что мне позавидовали бы и самые богатые египетские фараоны.