Внешность не главное

Последним уроком в понедельник были Древние Руны. Мы сидели в кабинете пополам с когтевранцами, потому что только небольшая часть нашего класса посещала этот предмет. Я сижу с Виргинией, облокотившись о парту. Я пишу конспект, и, как всегда, наклоняюсь к бумаге очень низко, так что мои волосы висят передо мной рыжей занавеской. Вдруг что-то раздвигает пряди и оказывается в маленьком убежище из моих волос. Это клочок бумаги. Я накрываю его ладонью и выпрямляюсь. Сердце подсказывает мне сразу, кто отправитель. Я разворачиваю записку тайком от Виргинии и вижу почерк, который мне приходилось видеть вчера в библиотеке. «Лили! Встретимся после обеда у виадука. Р.Л.» Я скашиваю глаза на отправителя, который сидит слева от меня на соседнем ряду и ухмыляюсь его скошенному взгляду. *** После обеда я направляюсь во двор. Небо облачно, но солнце часто появляется и подсвечивает осенний воздух. В этом году необычно сухая и теплая осень. Ремус встречает меня у виадука и мы спускаемся по скалистому склону к Черному озеру. Кричат чайки.  — Как твоя трансфигурация?  — Её ведь только собрали, — пожимаю плечами я.  — Я имею в виду практику. Сегодня мы продолжали отрабатывать изменение формы… — С этим гораздо лучше. Но я никак не могу понять, как сотворить Forma fixum. Это одно из новых заклинаний, пройденных на последнем уроке. Принцип его работы заключается в том, что оно позволяет трансфигурированному предмету «запомнить» свою новую форму, и не стремиться принять истинный облик. Оно получилось только у пятерых студентов, однако меня неудачи все равно выводят из себя. — Я подумал… это заклинание у меня неплохо получается, — Ремус запинается. Я поворачиваюсь к нему:  — Молодец ты! Можешь не мямлить так, я все равно не посчитаю будто ты задаешься…  — Да нет, — смущается он, — я просто подумал, может, мне стоит с тобой позаниматься? Он смотрит на меня. Я поднимаю брови. Этот мой жест пугает его, но я говорю:  — Спасибо за предложение. Это могло бы мне помочь. — Да, я тоже так думаю! Разговор завязывается об учебе. Он рассказывает о заклинаниях и трансфигурации так же азартно, как вчера, а я подхватываю его пыл. У каждого из нас есть немало вопросов, которые скопились за годы обучения и которые не привлекают других студентов своей загадочностью так, как нас. На некоторые его могу ответить я, на некоторые мои — он. Над остальными мы думаем вместе, и его рассуждения восхищают меня ясностью и оригинальностью. Нет, здесь дело нечисто, он не мог бы выдумать все это без дополнительной литературы. И речь заходит о книгах, которые мы открываем друг для друга теперь, когда-то открыв для себя. Потом он говорит, что любит Защиту от Темных Искусств, а я говорю, что там могли бы рассказывать вещи поинтереснее, чем средства борьбы с садовыми гномами. Какие именно, я деликатно опускаю. Ему не очень надо знать, что меня интересуют сами Темные Искусства. Он рассказывает о своей симпатии к Астрономии, основанной не на любви к самому предмету, а на приятных впечатлениях от уроков под открытым небом ночью, когда можно любоваться на россыпь светящихся пылинок с самой высокой точки Хогвартса. Я уже налюбовался звездами с этой точки в минувшую пятницу, поэтому замечаю, что этот предмет сбивает режим сна. Мы садимся на нагретые солнцем камни у берега озера и смотрим на его штрихованную светлыми полосами гладь. Я кладу голову на плечо Ремусу. Он так ласково и аккуратно обращается со мной, словно я хрустальная ваза. Он рассказывает что-то увлеченно. Ветер нежно щекочет его плечо моими волосами, и вокруг такая идиллия что я неторопливо прокручиваю в голове только что пришедшую и еще не до конца осознанную мысль: " А ведь ты был моим палачом…» Я не двигаюсь с места, но по мне словно прохолит электрическая волна. Я уже не слышу, что он говорит. Он так долго маячил бестолковой безобидной тенью где-то сбоку от Поттера в течение последнего месяца, что я успел забыть. Забыть обо всем, так наивно и безрассудно! Его гнусную улыбку при взгляде на мое растерянное лицо. Его руки, принимающие мои вещи с воздуха, куда их запускает Сириус, чтобы повеселится. Его палочку, нацеленную на меня из-за двери туалета. Его губы, произносящие Силенцио, чтобы Поттер и Блэк могли развлекаться без опаски, что нас услышат. И еще тысячу деталей его непосредственного участия в моей публичной казни. Как хорошо быть девчонкой с Гриффиндора. Тебя никто не тронет и пальцем. За тебя будут заступаться самые бравые ребята школы, как бы скверно ты себя не вела. А что другие? Те, что остались по противоположную сторону баррикад. О, они не заслуживают ни капли жалости по простой причине. Потому что так распорядились боги нашего мира — великая и ужасная четверка безобразников с четвертого курса Гриффиндора. Безумная ирония судьбы забросила меня на эту сторону! А я уже готов на плече у своего врага пускать слюни восхищения его глупой болтовне! Теперь мне противно каждое его слово. Я не могу понять, что твориться с этим миром. Он трусливая и подлая сволочь, я это знаю. Но разве не может сволочь иметь красивых глаз и тонкого ума? Разве она не может нравиться? Меня передергивает.  — Что-то случилось? Я молчу. Что ему, интересно, придется сделать, чтобы заслужить мое прощение? Нет, я буду молчать, не скажу ни слова, но я не смогу простить. Я не думаю, что такие вещи заслуживают прощения. Но разве тот, кто отнял у меня жизнь, не снимет с себя вины тем, что подарит мне её заново, более прекрасную, чем когда-либо прежде? Я отнимаю голову от его плеча, встаю и встряхиваю волосами. Озеро мелко зыбится, рисуя волнами незамысловатый узор на песчаной почве. Я стою у самой воды и по моим волосам пробегают туманные брызги неяркого солнца. Я знаю, что сердце Ремуса сейчас замирает в восхищении и не двигаюсь с места. Его дразнит моя нескладная красота, красота хорошо сложенной хрупкой девочки-подростка, красота, которую я взял взаймы и уже давно тщетно пытаюсь вернуть владелице. Его дразнит всякое мое движение, и я понимаю, что между мной и Поттером было совсем не то и не так. Истинная власть пришла ко мне сейчас, но теперь я сам, а не только Ремус, у неё в плену. Невероятно долгое мгновение повисает в воздухе серебряной паутинкой, а потом я слышу позади шаги, шуршашие по мелким камешкам побережья. Я стою, прикрыв глаза, жду его прикосновения, как спасения, пусть только подойдет чуточку ближе. Но шаги останавливаются. За повисшей тишиной следует всплеск. Я поднимаю веки и вижу, что по поверхности озера бежит камешек, оставляя за собой круглые «блинчики». — Раз, два, три… Восемь штук! — нахально говорит он. Ах так! Я сердито оборачиваюсь и хватаю первый попавшийся камень. Мое самолюбие требует обогнать Ремуса, но камень попросту плюхается на дно. Я в злости бросаю еще и ещё абсолютно безрезультатно. — Это совсем не так делается, — мягко говорит он. И показывает как.  — Видишь! Десять! Преодолев себя, я нахожу подходящий камень и кидаю снова. Он действительно прыгает по поверхности, а я стою, скрывая свое изумление. Это и впрямь не чудо, он бежит по воде, оставляя за собой круглые следы. А Ремус швыряет еще, присаживаясь и вставая, через плечо и подкручивая снаряд. Я присоединяюсь к нему, копируя его движения и мои камни бегут вслед за его камнями и ломают тонкую водную грань, и увлекают их вслед за собой на чай к Гигантскому кальмару. Весь вечер мы бросаем камни, а Озеро. Нас возвращает к реальности далекий колокол, оповещающий ужин. Моему хорошему настроению не нужны веские причины для торжества, и все-таки они есть: я обставил Ремуса на целых пятнадцать блинчиков (хоть и смухлевал, возпользовавшись магией). Мы идем по лужайке у замку, когда Ремус спрашивает:  — Встретимся завтра? Меня волнует тот же вопрос. Конечно, он ужасный человек и передо мной в неоплатном долгу, и я даже не скажу с уверенностью, что моим бесчисленным планам мести в его адрес не суждено осуществиться. Но это когда-нибудь потом, в далеком будущем, когда мы снова будем врагами, а у меня будут на руках козыри, которые мне принесёт эта дружба. А сейчас мне просто с ним приятно и хорошо. В нём есть то, чего нет ни в ком другом, включая Лили. Так почему я долден отказывать себе в удовольствии общаться с неглупым человеком, раз он видит во мне равного. Тем сильнее будет мой удар по нему, когда я раскрою карты. Ничто мне не сможет заменить его компанию, хоть и неловко это признавать. Зачем тогда от нее отказываться? Когда я учился на слизерине, то привык общаться с людьми, чьи моральные качества оставляют желать лучшего и искать в них свои положительные стороны. И я отвечаю:  — Да. *** Во время нашей третьей прогулки, Ремус внезапно переходит на личности, и я понимаю, что к этому не готов.  — Какая музыка тебе нравится? — спрашивает он.  — Э-э-э… Ну Flying stars… Я невнятно произношу название группы, потому что едва могу его припомнить. Мой расчет на то, что Ремус её все равно не знает. Вряд ли он хорошо разбирается в магловском роке, который был единственным из моря музыкальных пристрастий Лили, которое я слышал своими ушами. Она ставила мне пластинки и принималась кружить по комнате под жуткую какофонию, сопровождаемую глупыми словами — драмматичными, но абсолютно пустыми. Она знала, что я терпеть не могу музыку как понятие и пыталась приучить меня к ней, но её попытки заканчивались провалами. Она обожала магловский рок и говорила мне много названий треков и групп, но они не задерживались у меня в голове. Я помню, что одну группу она просто боготворила, но даже не могу сказать с уверенностью, что это были Flying stars. Каждый раз, когда она поднимала эту тему, я стремился её свернуть. — Да? Я не слышал…  — Магловский рок, — поясняю я.  — Это здорово. Знаешь, мне магловская музыка нравится больше волшебной. Она такая душевная… Подлизывается, думает, я оценю, что волшебнику нравится магловская музыка.  — Может быть.  — Я очень люблю и Beatles, и Europe и Pink Floyd. Я молчу, не выдавая своего невежества. Да и откуда я должен все это знать?  — А ты слушаешь музыку волшебников? — спрашивает он смущенно, потому что видит мое напряжение.  — Я не особенно люблю музыку, — отвечаю я наконец, потому что пауза затянулась, а я хочу покончить с этим раз и навсегда. Я смотрю на него, он как-то обескуражен.  — Я, конечно, раньше не спрашивал, но мне казалось… — произносит он, а потом неловко заключает: — Извини.  — Да ничего.  — Я просто не понимаю людей, которые не признают искусства… — он спотыкается, — понимаешь ли, я думаю «Beutiful is the best»* Я пожимаю плечами.  — Мне кажется, жизнь без музыки пуста.  — Расскажи тогда, что ты любишь? — брюзгливо говорю я.  — Ой, — воодушевляется он, — ну столько всякого, что так сразу и не скажешь… — Ну, какие жанры?  — Любые. Жанр это неважно, это оболочка. Важно то, что внутри.  — А что внутри?  — Гармония. Я фыркаю.  — Что ещё за гармония? У него на губах играет улыбка.  — Я не знаю. Это то сочетание звуков и отзвуков, которые задевают тебя. Которые и создают волшебство.  — Не говори ерунды, пожалуйста. Волшебство это волшебство, а музыка это развлечение для любителей поскакать и повертеться. Ремус удивленно воззревается на меня:  — Может, ты просто не слышала хорошей музыки? — спрашивает он, — конечно, хорошая музыка бывает очень разной. И не всегда она мне нравится. Тут должно совпасть. Музыка — один из ключей, отпирающих замок на воротах души. Если конкретный «ключ» не подходит к твоему «замку», мелодия не станет «твоей». Но если да…  — Приведи мне хотя бы пример. Ремус приводит. Из его уст льются названия, которые мне ничего не говорят. Но он пытается описать их доступным мне красками. Волшебные и магловские произведения, рок и джаз, баллады и классика подаются мне вперемешку. Одно у него — искры, другое — пламя. Прохладный ночной дождь и сон перед смертью, аллея в южном городе и утро в горах, сумерки в старом доме и отсветы заката, прячущиеся в траве. Вихрь ассоциаций, смесь картинок и звуков, вуаль воспоминаний — шлейф, который тянет за собой, звучащая в ушах мелодия. — У тебя слишком бурная фантазия, — говорю я. Откровенно говоря, меня это впечатляет.  — Каждый видит что-то своё.  — Тебе, я вижу, даже травка не нужна. Нет никакой связи между набором звуков и тем, что ты говоришь.  — Не набором, а сочетанием. Тебе не приходилось слушать музыку в темноте, с закрытыми глазами, отдаваясь шумам своей души, сплетенным с красотой мелодии? Или на огромной пустынной площади под грозовым небом, слушая эхо, порхающее между домами? Или на вершине башни, долетающую издалека? Композиция тоже имеет значение. Смыслом «набор звуков» наполняешь именно ты.  — Смыслом?  — Ну да. Пища внутри тебя становится энергией, символы на бумаге — мыслями, отраженные лучи света — образами. Звуки становятся музыкой тоже внутри тебя… Я стою, охваченный его словами как безумием. Я верю ему, хоть и пытаюсь бороться с этой верой каждой каплей своего цинизма. И мне страшно хочется попробовать. Я хочу увидеть все, что видел он, я хочу отдаться музыке как стихии, хочу стоять на вершине башни или хотя бы слушать её в темноте. Я хочу открыть свою запертую душу впечатлению, хочу узнать то, чего раньше никогда не знал! Я хочу, чтобы моя душа тоже сумела превратить звуки в музыку. Потом наш разговор переходит на книги. Я говорю ему, что не читаю художественную литературу и он пускается в объяснения с горящими глазами, что это такое удивительное место, в которой можно спрятаться от реальности, в которой можно забыть печали и поверить в прекрасное. Я открываю рот, чтобы заявить о бессмысленности этих действий, но вспоминаю, что сам бесконечно занимаюсь именно этим. Ремус позволяет мне «забыть печали» и «поверить в прекрасное», он мне заменяет место, куда можно «сбежать от реальности». И это хоть и бессмысленно, но слишком приятно и слишком затягивает, чтобы бросать.  — Какие твои любимые предметы? — Заклинания и зелья, — пожимаю я плечами, Защита, когда мы проходим боевые заклятия, Древние Руны…  — Да, я тоже люблю Защиту, и заклинания, и Древние Руны, особенно…  — Скажи лучше, что ты не любишь.  — Не люблю?.. Ну-у, я не фанат нумерологии например. По моему она довольна занудная и бессмысленная. До чего оригинально. Полагает, что любая девчонка не упустит возможности проехаться по нумерологии, к которой женский ум по его мнению не приложим? Жаль, что ему попалась не девочка.  — Не ожидала от тебя такого, — изображаю я удивление, — Нумерология прекрасна. Она строгое представление размытых понятий. Ключ к жизни. Магия в числах. Математика лежит на самой глубине, если ты понимаешь о чем я. На самом деле это она управляет всем. Он вытаращил на меня глаза.  — О чем это ты? В нумерологии только и делают что составляют какие-то карты и столбцы. И там не числа, а одни цифры! Я там ни разу не был, но видел у однокурсников… Я взрываюсь:  — А как ты можешь судить о нумерологии, если не посещаешь её?  — Я не особенно её понимаю.  — Ну вот и все. Нельзя любить то, чего не понимаешь.  — А как же восторг перед непостижимым?  — Не знаю о чем ты, — говорю я с сарказмом, а потом добавляю: — почитал бы хоть что-нибудь для общего развития.  — Чего же ты не ходишь на свою разлюбимую нумеру? — он вскидывает бровь, а я прикусываю язык. Спасибо Лили, у которой нет этого предмета.  — Времени мало, — мнусь я. Он фыркает. *** В среду на Истории магии ко мне с двух сторон подсаживаются Виргиния и Лавиния. В их улыбках есть что-то и лукавое и понимающее одновременно. Мне некуда деться, потому что они блокируют собой все пути отступления, и, вертя головой, я натыкаюсь то на одну, то на другую. Бинс начинает бубнить лекцию.  — Ты последнее время все где-то пропадаешь, Лили, — загадочно начинает Виргиния.  — В библиотеке… — говорю я, когда пауза становится уж слишком долгой.  — Правда? А нам казалось, что ты нашла себе занятие принтеренее, чем корпеть над учебниками… — она манерно растягивает слова. Ума не приложу, что она делает в Гриффиндоре с такими повадками. Справа от меня Лавиния прыгает на месте от нетерпения.  — Нет ничего интереснее! — отрезаю я.  — Да неужели! — не выдерживает Лавиния, — не валяй дурака, Лили, лучше скажи, что у вас с Ремусом?  — С кем?  — С Люпином, с кем еще? Мой взгляд становится недобрым.  — Абсолютно ничего. При чем тут Люпин?  — Вы гуляли вчера весь вечер! И позавчера гуляли. И в субботу.  — Откуда?..  — Ха-ха, вас видели миллион человек. Мари Штегер мне первая сказала… Едва удерживаюсь, чтобы не заехать им каким-нибудь заклинанием и чем темнее, тем лучше. Как можно быть такими похабщицами и пронырами! Как будто это хоть на один сикль их дело!  — Прекрасно, — сердито говорю я.  — Что прекрасно? Вы встречаетесь?  — Да нет, черт возьми, — мой голос почти превращается в парселтанге, — если мы с ним и гуляли, то почему это должно означать, что между нами что-то есть? — Не надо так злится, Лили, это вполне нормально… — говорит Лавиния. А Виргиния отвечает, склонив голову на бок:  — Знаешь ли, когда парень и девушка целый день гуляют один на один это действительно что-то значит.  — Разве это не может означать дружбу?  — Судя по тому, как ты бесишься, едва ли… — они хихикают.  — Как же внезапно вы подружились…  — Ну признай, разве он тебе ни капельки не нравится?  — Он ничтожество, — бурчу я и исподтишка подглядываю за его золотистым затылком и записками, порхающими от его стола к соседнему Блэковскому и обратно. — Ну, должно быть, он очень красивое ничтожество. Даже сексуальное ничтожество. Или заманчивое ничтожество, — издевается Виргиния, наблюдая за моим взглядом. *** Два дня подряд я избегаю встреч с Ремусом и никуда не хожу, кроме кабинетов и Большого зала. На третий он находит меня в библиотеке. Сиди я в гостиной, он постеснялся бы подойти, потому что там за нами зорко наблюдают не только подружки Лили, но и его друзья, которые вечно торчат там в окружении восхищенной свиты и придумывают развлечения. Ремус здоровается, садится со мной рядом и молча делает домашнюю работу, как ни в чем не бывало. Но постепенно наш разговор оживает, и вот мы уже беседуем, с тем же увлечением, что и раньше. Почему я от него бегаю? Разве меня волнуют слухи? Пусть они волнуют его, а мне уже все равно. И потом, может, Виргиния в чем-то права? Эти мысли вызывают у меня улыбку, а к груди почему-то подкатывает необъяснимое счастье. Я улыбаюсь как дурак, слушая, как он рассказывает про заклинания и мои мысли далеко. Очень далеко. А когда он зовёт меня на выходные в Хогсмид, я соглашаюсь без колебаний. *** На следующей неделе без конца идут дожди, и мы гуляем нечасто. Но я все еще живу нашими посиделками в библиотеке или шлепанием по лужам в мокрых туфлях, под большим черным зонтом. Мы говорим о многом, но дождь так шумит, что сносит половину слов, и мы большей частью смотрим. Прижатые ненастьем друг к другу, мы не отрываемся от наблюдающих лиц. Почему ему не надоедает на меня смотреть я не знаю. Почему мне на него — тоже. Пасмурный пейзаж прекрасный аккомпанемент, а его лицо — линия грустной мелодии багатели. Каждый пожелтевший лист — нежный звон колокольчика, каждая капля дождя — тонкий свист кларнета. И я наслаждаюсь этой мелодией и этой картинкой. Счастье созерцания прекрасного переполняет меня. Он, наверное, видит свой этюд и слышит свою симфонию. Его улыбка так загадочна, что я чувствую — то, что ощущает он, также прекрасно. Постояв в отдаленном красивом месте школьной территории, вымокшие до нитки, мы идем обратно. Мы сушимся у камина невозмутимо, в разных углах и даже не глядя друг на друга. Но мне кажется, что все вокруг знают о нашем бессмысленном стоянии с полчаса. Слишком уж прицельно подмигивает Виргиния, слишком уж испепеляет меня смешанным взглядом Поттер.